Главная / Русский язык и литература / Великая миссия Гоголя, или испытание судьбой (материалы к уроку литературы по произведению Н.В.Гоголя «Вий»)

Великая миссия Гоголя, или испытание судьбой (материалы к уроку литературы по произведению Н.В.Гоголя «Вий»)



Великая миссия Гоголя, или испытание судьбой

(материалы к уроку литературы по произведению Н.В.Гоголя «Вий»)



Помоги мне подняться, Господь,

чтоб упасть пред тобой на колени»

А.Вознесенский.

Когда читаешь произведение Николая Васильевича Гоголя «Вий» или смотришь фильм, то невольно испытываешь страх от прочитанного или увиденного. Какой чертовщины там только нет! И ведьма, и летающий гроб в церкви, и ожившие в полночь скелеты… Невольно задумаешься над тем, а что, собственно, хотел сказать нам автор этого текста? В чём его замысел? Какова художественная идея этого произведения?

Моим ученикам «Вий» представлялся просто как очередной «классный ужастик» и ничего более.

«Давайте попробуем разобраться вместе»,- предложила я ребятам. Кто же он, Николай Васильевич Гоголь? Мистик или христианин? В чём загадка Гоголя?

Каждому из них было поручено задание – отыскать сведения по интересующей нас проблеме. И вот что у нас получилось.

Николай Васильевич Гоголь родился в марте 1809 года. Рос хилым, болезненным, впечатлительным ребенком. Его мучили страхи; уже тогда он узнал угрызения совести.

А. О. Смирнова в своей «Автобиографии» рассказывает со слов Гоголя, как однажды он остался один среди полной тишины. «Стук маятника был стуком времени, уходящего в вечность». Тишину эту нарушила кошка. Мяукая, она осторожно кралась к Гоголю. Ее когти постукивали о половицы, ее глаза искрились злым зеленым светом. Ребенок сначала прятался от кошки, потом схватил ее, бросил в пруд и шестом стал ее топить, а когда кошка утонула, ему показалось, что он утопил человека, он горько плакал, признался в проступке отцу. Василий Афанасьевич высек сына. Только тогда Гоголь успокоился.


Кошка, напугавшая в детстве Гоголя, встретится потом в «Майской ночи», в ее образе мачеха будет подкрадываться к падчерице с горящей шерстью, с железными когтями, стучащими по полу. Встретиться она и в «Старосветских помещиках». Серая, худая, одичалая, она насмерть напугает Пульхерию Ивановну. Это воспоминание прекрасно передает детские страхи Гоголя.

Другой рассказ Гоголя из его детства касается таинственных голосов.

«Вам, без сомнения, когда-нибудь случалось слышать голос, называющий вас по имени, когда простолюдины объясняют так: что душа стосковалась за человеком и призывает его; после которого следует неминуемо смерть. Признаюсь, мне всегда был страшен этот таинственный зов. Я помню, что в детстве я часто его слушал, иногда вдруг позади меня кто-то явственно произносил мое имя. День обыкновенно в это время был самый ясный и солнечный; ни один лист в саду на дереве не шевелился, тишина была мёртвая, даже кузнечик в это время переставал, ни души в саду; но, признаюсь, если бы ночь самая бешеная и бурная, со всем адом стихии, настигла меня одного среди непроходимого леса, я бы не так испугался ее, как этой ужасной тишины, среди безоблачного дня. Я обыкновенно тогда бежал с величайшим страхом и занимавшимся дыханием из саду, и тогда только успокаивался, когда попадался мне навстречу какой-нибудь человек, вид которого изгонял эту страшную сердечную пустыню» («Старосветские помещики»).


Таинственные голоса - это легкие галлюцинации слуха; их слышат в детстве многие, испытывая при этом не жуткое ощущение, а скорее любопытство. Гоголь испытывает страх. Обращает внимание на то, что уже тогда, ребенком, он ощущает мертвую тишину и даже «страшную сердечную пустыню».


Болезненная предрасположенность к страхам укреплялась рассказами старших о том, что «боженька накажет», об аде и мучениях грешников, о дьяволе и нечистой силе.


Гоголь сообщает в одном из писем к матери:

«Я помню: я ничего в детстве сильно не чувствовал, я глядел на все, как на вещи, созданные для того, чтобы угождать мне. Никого особенно не любил, выключая только вас, и то только потому, что сама натура вдохнула это чувство. На все я глядел бесстрастными глазами; я ходил в церковь потому, что мне приказывали, или носили меня; но стоя в ней, я ничего не видел, кроме риз, попа и противного ревения дьячков. Я крестился потому, что видел, что все крестятся. Но один раз, - я живо, как теперь, помню этот случай, - я просил вас рассказать мне о страшном суде, и вы мне, ребенку, так хорошо, так понятно, так трогательно рассказывали о тех благах, которые ожидают людей за добродетельную жизнь, и так разительно, так страшно описали вечные муки грешников, что это потрясло и разбудило во мне чувствительность, это заронило и произвело впоследствии во мне самые высокие мысли». (Письма, I, 260).


Детскую религиозность, ожидания вечных мук Гоголь сохранил во всю свою жизнь. Под конец эти настроения необыкновенно усилились и осложнились, но всегда в них было что-то наивное и примитивное. В этом, как и во многом другом, религиозность Гоголя отличается от религиозности Достоевского и Толстого; в ней больше древнего, чем современного, больше суеверия, чем веры, больше боязни возмездия и наказаний, чем нравственного чувства.


Мир ребенка - живой мир. Ребенок не разделяет мир на живое и мертвое, на тело и душу. Для него все живое, все двигается, ничто не покоится. В детском мире Гоголя поражает наличие чего-то неживого, мертвого. В нем много тревожного, неблагополучного: подстерегают несчастья, мучает совесть, тоска, скука, тишина.


Детство и отрочество — основной психический источник, питающий наше творчество, наполняющий наше подсознание решающими, зачастую бессознательными впечатлениями, образами, картинами, поражающими нас на всю жизнь, кардинально влияющими на миросозерцание. Что-то должно было произойти такое, что заставило Гоголя твердо уверовать в охоту нечистой силы за ним. Она жаждет погубить его душу и его самого! Ни на одну секунду, ни на один день не оставляет она его в покое!


Жизнь уже крадется кошкой с зелеными злыми глазами: о них, об этих глазах, всю жизнь будет писать художник.


После мрачного Петербурга Гоголю захочется вспомнить жизнерадостные картины его родной Украины. И он напишет «Вечера на хуторе близ Диканьки»… О них с таким восхищением отзовётся А.С.Пушкин!


Но странный мир чертей, мертвецов, колдунов! Зачем понадобился он молодому писателю с такой влюбленностью в цвета и краски, во все земное и дневное! Пшеница, волы, колеса, галушки… Простые, житейские Параськи, Грицько, Солопии… Но в добродушный их мир вмешивается со злобными и язвительными глазами цыган, которому только одна дорога - виселица. Следом за цыганом лезет свинная харя, черт.

Злая, посторонняя сила, неведомо, со стороны откуда-то взявшаяся, разрушает тихий, безмятежный, стародавний уклад с помощью червонцев и всяких вещей.


В богатстве, в деньгах, в кладах - что-то бесовское: они манят, завлекают, искушают, толкают на страшные преступления, превращают людей в жирных скотов, в плотоядных обжор, лишают образа и подобия человеческого. Вещи и деньги порой кажутся живыми, подвижными, а люди делаются похожими на мертвые вещи.


В «Вечерах» Гоголь много шутит, смеется, иронизирует, оглупляя, принижая, окарикатуривая нечистую силу, но пафос-то книги в том, что нечистая сила не шутка.

Существует ли в самом деле нечистая сила? Мы не знаем. Но иногда даже взрослому хочется закрыть глаза или накрыться с головой одеялом, чтобы не смотреть в пугающую темноту. Главное, не открывать глаза и не смотреть, как в «Вие». Главное, не смотреть, ибо тьма распаляет воображение, которое тут же начинает рисовать пугающие образы.


Не отсюда ли, не от этого ли ощущения, первотолчка родился «Вий»? Лежать, затаившись, и не смотреть. А чудище где-то рядом. Шевельнешься — и оно тебя обнаружит, взглянешь — и оно тебя найдет. Но есть же что-то такое в человеке, разрывающее его на части, какое-то погибельное любопытство, заставляющее действовать вопреки здравому смыслу и явной опасности — себе на погибель!


Этот древний человеческий страх перед темнотой, страх человека, находящегося во тьме, и есть предпосылка написания «Вия». В нем Гоголь выразил нашу общеродовую первобытную дрожь перед темнотой, неизвестным. Это на простом, физическом уровне. На высшем же, моральном — тянущийся издревле искус, постоянно терзающий и душу, и плоть. Что есть Вий? Разве можно устоять и не взглянуть? А что если посмотреть? Ну, только один раз! Гляну — и все! Как и в морали: а что если я разок попробую? Ну, только один раз! Разве можно устоять перед таким разрывающим на части искушением?


«Вий» — это редкое в литературе соединение языческого и христианского мироощущений. Это общий древний вопль человека о тотальном зле, чудище, выпестованном самыми глубинными недрами Тьмы. Это поединок Света и Тьмы на всех уровнях бытия. Это путь человека из темноты во свет через испытания и искушения, это противостояние Тьме. Это повесть о предназначенности и предначертанности, это поединок с собственной судьбой, с роком. Таков «Вий», но таков и сам Гоголь, его жизнь и судьба. Ибо Гоголь и его судьба — это трагическая история, как человек попался на том, чего в своей жизни больше всего боялся. Как человек, всю жизнь страшившийся искуситься, бежавший от всякого искуса, словно от чумы, сам страшным образом искусился и погиб. Как Хома: глянул — и погиб.

Ибо не искусись, иначе погибнешь!

Образ черта, нечистой силы вообще Гоголь пронес через всю жизнь, все творчество, от юношеских «Вечеров на хуторе близ Диканьки» и до трагического февральского дня, когда, бросивши в печь свое творение, заплакал и сказал вошедшему в его покои графу Толстому: «Как лукавый силен!»


И слезы, и сам этот поступок, зачеркнувший его десятилетний труд, означали поражение в поединке, но самое главное — признание этого поражения, собственное бессилие против лукавого — того, кто всю жизнь был его смертельным врагом.

Жизнь Гоголя вылилась в остросюжетный беспощадный поединок с нечистой силой, почти такой же, какой выпал его Хоме Бруту, и потрясающе пророческий по отношению к собственной судьбе.

Гоголь живет с ощущением, что нечистая сила совсем не шутка, что она ходит рядом с ним и каждый день жаждет влезть в его душу.

Что же связывалось в миросозерцании и мирочувствовании уже зрелого Гоголя с этим понятием «нечистая сила»?

Среди многообразия непостижимых, неведомых и необъяснимых вещей на первом месте — страсть человеческая. Страсти людские вообще. Страсть — это «мистическая сущность», необъяснимая, непознаваемая. Любая страсть погибельна и несет роковой конец.

По Гоголю, нечистая сила чаще всего вселяется в человека под видом какой-нибудь страсти, и тогда человек становится игрушкой невидимых, роковых сил. Гоголь был беспощадным изобразителем человеческих страстей и зорким их наблюдателем.

Из всех страстей самая погибельная — к женщине. Из всех женщин самая опасная — красавица.

В женской красоте есть что-то непостижимое, неведомое, необъяснимое, магическое. У Гоголя не может быть традиционной любви к женщине, потому что влюбиться — значит отдать душу другому человеку, лишиться собственной воли, сделаться игрушкой этих чар. Гоголь не верит женской красоте, боится ее, ибо женская красота непременно обернется бедой или гибелью.

Гоголь и его герои живут под знаком и под страхом испытания, которые посылает им судьба в виде искушения или еще чего-то. Сам же Гоголь более всего боится не выдержать испытания, посланного ему судьбой. Он не может пасть жертвой роковой предначертанности. Примером тому служит повесть «Вий».

В «Вие» все случается неотвратимо. Вокруг Хомы Брута — цепь неотвратимых событий, остановить которые или повлиять на них он не может. Хома и не пытается повлиять на события, он следует за их роковым течением.

Когда его находят в семинарии и поручают ему отпевать умершую панночку, Хома даже не спрашивает у ректора, почему именно ему жребий такой? Его обложили у пана со всех сторон, убежать невозможно, остается только собственной волей победить рок, злую силу.

Человеку предназначено пройти отпущенный ему круг испытаний. Главный пафос этой вещи заключен в поединке человека и с самим собой, но и с роковым ходом событий, предопределенностью. Зло заключено и в человеке, и вне его, ибо Хома борется и с собственным искушением, и с роком.

Искушение — это величайшее испытание для человеческой воли: как противостоять злой, враждебной силе, заключенной в тебе же самом?

Две ночи Хома выдерживал испытание, лежа в очерченном им круге, символизирующем для Гоголя человеческую волю как силу, противостоящую абсолютному злу. Твоя воля, если она крепка, — это тот круг, куда ничто не проникнет. Создашь этот свой круг — и ничто в жизни тебе не страшно. А на третью ночь Хома не выдержал и искусился: взял и глянул, что же такое есть Вий? Слишком велико было искушение взглянуть на Вия, и оно оказалось сильнее разума и моральной воли.

Есть же, значит, что-то такое в человеке, что выше его разума, сил, велений воли! Есть же, значит, что-то такое, гибельное, что заставляет его поступать во вред себе, вопреки явной опасности!

В повести чудище символизирует не только главное орудие нечистой силы, но и представляет главное и последнее испытание для человека: не гляди, а значит, не искусись, одно лишь мгновение — и ты либо возвеличен, либо погиб. Один только миг, а в этом миге — целая бездна, и бездна эта поражает Гоголя.

Таким образом, искушение как главное орудие нечистой силы вырастает в воображении Гоголя, в его фантазии, до размеров чудища — Вия. Хотя Вий представлен автором как творение народной фантазии, изображающей его чудищем, невероятным страшилищем. Но Гоголь переосмыслил народный эпос в соответствии с собственным внутренним миром и кругом своих философских и этических проблем.

Искушение вечно угрожает человеку, угрожает и ему, Гоголю. Из всех «чертовских» напастей оно является главнейшим врагом Гоголя, так как сбивает с пути, «с толку».

В этом ряду стоит все, чем наполнена мирская жизнь: искушение женщиной, женитьбой, семейной жизнью, деньгами, чинами, орденами, несвободой и еще многим из того мирского, что с легкостью может вовлечь в омут.

Хотя сам Гоголь понимал, что искушение — это обычное и неизбежное состояние живой человеческой плоти, вечный ее спутник. Но он, Гоголь, всегда должен стоять над людьми, быть их учителем, руководителем, он должен преодолевать искушающие моменты в своей жизни своей духовной силой.

Как ни в одной из вещей Гоголя, в «Вие» ставится еще проблема страха. Чего боится сам Гоголь? Нечистой силы и искуса? Да. Но он еще боится того, что, как и Хома Брут, не выдержит испытания, посланного ему судьбой.

Он чувствует в себе призвание и боится сбиться с пути, страшится рокового влияния на свою судьбу внешних сил. Значит, есть предназначенность, предопределенность. Если человека настигла нечистая сила, значит, у него судьба такая, так ему предназначено.


«Значит так ему на роду написано», — говорят о Хоме его товарищи в конце повести. Тут-то и вся загадка: на кого падает этот выбор? Что за жребий и удел выпадает кому-то? Почему именно Хоме это выпало?

Нечистая сила избирает для своей атаки далеко не каждого, и выбор ее чем-то определен. Кто же скорее других склонен стать ее жертвой? Более слабый, выпавший или выпадающий из какой-то общей цепи? А может, кто-то особенный, избранный, призванный Богом в свет для какой-то великой миссии?

Жизнь Гоголя проходит под этим знаком: нечистая сила охотится за ним, она жаждет его погубить! Почему-то именно его она избрала. А ему надлежит совершить нечто великое. Ему суждены не только литературные, но и иные открытия. Он еще не знает — какие, но то, что они значимы для судеб не только России, но и мира, предощущает.

Художник должен держать себя в узде, ежедневно, ежеминутно проявляя титаническую волю, отвергая всевозможные искушения.

Дыхание какой-нибудь страсти «мистической сущности» составляет внутреннюю, скрытую тему каждого, без исключения, творения Гоголя, и борьба с этим «чертом» является его главной человеческой и художественной задачей.

Главное оружие — смех, потому что надо посмеяться над «чертом», опасным и коварным врагом, тогда он не страшен и победим. Страсть, поражающая человека, казалась Гоголю чудищем наподобие Вия — лучшего сравнения и не придумаешь. Страсть — это исчадие ада, это проклятие человека.

Спасение в одном — в усилении христианских начал. Удел каждого человека — моральная карьера. Но этот вывод будет складываться в Гоголе позднее.

Спасение началось еще с создания своего собственного круга. Ведь если нечистая сила, нечистый дух ежеминутно покушаются на его душу, его жизнь, его судьбу, ежеминутно грозят сбить с пути, то иного и не дано, как создать собственный круг-защиту, подобный тому, в котором защищенным лежал Хома Брут.

Идея круга пришла из языческих верований, но круг, который создавал себе Гоголь — это нечто другое, совершенно особенное. Это морально-волевая оболочка. Очертить свой круг, вылепить его, чтобы чувствовать себя в нем, как за глухими стенами бастиона, куда не проникнет ничто чуждое, постороннее, ему враждебное, разрушительное, уводящее от цели, сбивающее с пути. Гоголь свято верил в свой круг как в защитное средство, и стенами этого «бастиона» должны стать воля и скрытность.

Скрытность есть тайна и оберегание души от проникновения в нее нечистой силы. Надо всегда держать душу в тайне, чтобы нечистый дух, который всегда рядом и не дремлет, не «отнес» его помыслы и намерения от намеченной цели. Так и создавался этот гоголевский круг: Гоголь должен быть морально силен, велик, не подвержен искушениям, напастям и соблазнам, от которых потом погибали его герои. Он должен быть сильнее «черта», должен победить его, а его, гоголевская, воля должна быть почти абсолютна. Ничто не должно смущать его, искушать, сбивать с толку, водить за нос, как обыкновенных людей. Известно, что Гоголь был скрытным человеком, в особенности, если дело касалось его души, его страстей, а значит и слабостей. Помимо внутренних причин и проблем были и причины иные, порожденные тщеславием: он желал бы являться перед глазами людей совершенством, учителем, пророком — человеком, который познал и поборол все свои страсти, — ведь тогда он имел право на слово, учительство. Тогда у него есть право сказать людям нечто большее, чем художество.

Черт неодолим! Искус — «мистическая сущность», вечное зло.


Надо искать себе убежище, надо строить это свое убежище! И это внешнее убежище было обретено:

Манящая высота святости…


«Чище горнего снега и светлей небес должна быть душа моя, и тогда только я приду в силы начать подвиги и великое поприще, тогда только разрешится загадка моего существования…» (Из письма к Жуковскому от 26 июня 1842 г., Берлин.)

Гоголь теперешний не просто увлечен своей новой целью и задачей — святостью души, он позволил увлечению перерасти в страсть.

Тут с Гоголем произошло то, что всегда могло произойти, — и он знал это о себе и опасался коварной страсти. Он знал, как оберегать душу от искуса, знал о повадках нечистого входить в душу, но... что значит лукавый! К самому Гоголю приложимы те строки, которые он адресовал своим корреспондентам — Плетневу и Языкову: мол, надо всегда опасаться того, что черт может подъехать с другой стороны, в другом виде.

И лукавый подъехал, да еще как! И не чертик, а сам Вий — тонкий искуситель и обольститель. И чем искусил: не земной страстишкой, не женщиной-красавицей, этим бы не взял, — но подъехал именно с такой стороны, с какой он, вечно бдительный Гоголь, и ждать не ждал, и взял именно тем, что так сладкозвучно совпадало с его собственными стремлениями. «Ты не просто стань выше, чище, совершеннее, светлее, — говорил лукавый, — ты стань чище горнего снега и светлей небес —святее самого святого! А там, глядишь, и все вопросы твои сами собой разрешатся...»

Искушение было громадным.

И Гоголь искусился самым страшным образом: захотел стать святым в короткий срок и для какой-то вполне определенной, корыстной, земной цели и задачи. И цель эта уже вполне определенная — стать на этом христианском пути неизмеримо выше людей.

Так незаметно святая, благороднейшая мысль, чистейшее христианское начинание переросло, обернулось грубой земной страстью.


Гоголь искусился совершенно в духе своих героев. Как Хома Брут, как художник Чартков, как Андрий, соблазнившийся красавицей панночкой, как художник Пискарев, искусившийся красавицей незнакомкой, обернувшейся проституткой на его погибель.

Знал бы Гоголь, чем обернется для него этот роковой соблазн, он бы уж точно не пошел этой дорогой. Гоголь повторял гибельный путь своих героев, — он стремительно шел к распятию, к своему кресту. Точно предначертано ему было кем-то, — тем, кого он так страшился всю жизнь.

Предназначено, предназначено! Какое страшное, роковое слово! Гоголь говорил, что все персонажи — это история его души.

Всю жизнь он бежал от страстей, бился с ними как с чертовской стихией, но позволил себе запустить в душу одну-единственную страсть, такую соблазнительную, обаятельную, обольстительную, не хуже тех красавиц, за которыми так погибельно бежали его герои.

Но Гоголь ставит именно цель, и даже более того — сроки ее хочет использовать святость как трамплин для прыжка к новому литературному успеху, к еще большей славе. Его символ — лестница, ему нужно видеть результат своего восхождения по ступеням этой лестницы, то есть нужны доказательства духовного роста и приближения к цели.

Он обнимет Россию с новой высоты, он ответит на проклятые вопросы, он разрешит все ее загадки. Это не могло не соблазнять, не искушать его.


Вот что он пишет В. А. Жуковскому из Берлина 14 июня 1842 года. Привожу это письмо полностью, ибо оно очень многое проясняет и доказывает: «Скажу только, что с каждым днем и часом становится светлей и торжественней в душе моей, что не без цели и значенья были мои поездки, удаленья и отлученья от мира (бегство из Москвы. — Б. Д.),что совершалось незримо в них воспитание души моей, что стал я далеко лучше того, каким запечатлелся в священной для меня памяти друзей моих, что чаще и торжественней льются душевные мои слезы и что живет в душе моей глубокая, неотразимая вера, что небесная сила поможет мне взойти на ту лестницу, которая предстоит мне, хотя я стою еще на нижайших и первых ее ступенях. Много труда и пути и душевного воспитания впереди еще! Чище горнего снега и светлей небес должна быть душа моя, и тогда только приду я в силы начать подвиги и великое поприще, тогда только разрешится загадка моего существования».

И это сравнение своего пути с лестницей, опять с лестницей — символом совершенно земным, сугубо мирским, из чиновничьего обихода.

Чем более уединялся и «отлучался от мира», приближаясь, как он полагал, к моральным вершинам, тем более росло в нем чувство своей исключительности, и тем более удалялся от цели, от Бога и от людей, своих ближних.

Два мира, мир действительности и мир болезненных, ночных видений и нежити, противоборствуя друг другу, все больше и больше делались в произведениях Гоголя живыми и сближались. Но в «Вечернах на хуторе» победу одерживала явь; чудища, свиные рыла, ведьмы, проникая в обычную жизнь, в конце концов осиливались ею. Даже колдун в «Страшном месте» погибает. В «Вии» заумь, мертвое, нежить победили явь, сделались частью ее. Писатель-христианин не пощадил и «святого места», церковь. Нежить застряла а ее окнах. Мерзостные хари ворвались в жизнь и целиком воплотились. Они заслонили собою простую, грубоватую, но милую чувственность, наивный и простодушный мир, пахнувший душистой черемухой, потопленный «багрянцем вишен и яхонтовым морем слив, покрыты свинцовым налетом», славный мир парубков, дивчин, гопаков, звонких песен, свадеб, ярмарок, веселых перебранок и проделок. Еще не удастся как следует, в подробностях разглядеть мерзостные рожи, но они уже мелькают в самой житейской обстановке: в усадьбах, в дороге, на Невском проспекте, в департаментах, в министерствах. Повсюду - искривленные хари, их свалявшиеся волосы, отвислые брюха, слышны их зычные голоса, раздается их наглый, раскатистый смех.

Отныне с железной неотвратимостью прикован к ним взор художника, ибо он не вытерпел, взглянул и увидел, ибо мир, родная земля переполнена несметной силой образин и некуда скрыться от них поэту-философу. Подобно священнику, уже не посмеет он отправлять службу, а когда отважится на это, бессильными и безжизненными прозвучат его слова, неубедительными и выдуманными покажутся его образы и характеры, долженствующие по мысли изображать примерение и святое. Кисть художника будет сильна только тогда, когда она станет рисовать эту несметную силу во всей их живописной и ужасной отвратности. К этому присужден художник.

«Вий» вообще очень странная повесть, может быть, самая странная из всего написанного Гоголем. В пояснение повести автор почел необходимым отметить, что «Вий» есть народное предание и что он не хотел «ни в чем изменить его»: «рассказываю почти в такой же простоте, как слышал». Исследователи показали, что Гоголь соединил в повести не одно, а целых три предания, изменив их почти до неузнаваемости; достаточно сказать, что все три сказки оканчиваются благополучно, а в одной из них ведьма даже принимает крещение. О Вии в сказках не упоминается.

Очевидно, своим примечанием Гоголь хотел лишь тщательнее зашифровать и без того таинственный смысл повести. «Просто», как мы уже видели в «Вечерах», Гоголь преданий не передавал, а всегда влагал в них свой смысл, свое мироощущение и миропонимание; он по преимуществу был писатель-творец, а не бытописатель, не собиратель преданий и сказок и в «Вии» надо искать не предание, а прежде всего творческое художественное произведение. В критической литературе «Вию» не повезло: повесть обычно только «отмечают»: в основу положено старинное сказание; повесть де фантастическая, но не лишен и черт современной Гоголю действительности, этим больше и достойна внимания, причем, изображая быт бурсаков, Гоголь удачно воспользовался романом Нарежного "Бурсак".

Оставим все это в стороне и присмотримся в первую очередь к Хоме Бруту.

Хома Брут - бурсак-философ. Этот «философ» ничем не выделяется из среды своих школьных товарищей, ни из среды киевских и окрестных обитателей. О нем известно: нрава он веселого, любит лежать, курить трубку; размышлением и умствованием голову обременять не склонен, очевидно, полагая, что во многой мудрости много печали; скорее всего, он ничего не полагает, а просто существует. Лихо пьет горилку; когда напивается, нанимает музыкантов, отплясывает трепака. В положенные сроки с философским равнодушием отведывает «крупного гороха», то есть семинарского сечения. Прожорлив; от прожорливости даже не чист на руку; благодушен, здоров, крепковыен, незадачлив.

И вот именно его облюбовывает красавица, ведьма-панночка. Она заставляет Хому переживать странные, болезненные очарования, судя по натуре, ему как бы совсем и не свойственные. Еще недавно он вытащил у богослова Халявы из кармана карася, которого тот тоже «взял» с воза, а вот уже несется Хома по полям и долинам со старухой-ведьмой на спине, испытывая нечто колдовское: «Он чувствовал какое-то томительное, неприятное и вместе сладкое чувство, подступившее к его сердцу. Он опустил голову вниз и видел, что трава, бывшая почти под ногами его, казалась, росла глубоко и далеко, и что сверх ее находилась прозрачная, как горный ключ, вода, и трава казалась дном какого-то светлого, прозрачного до самой глубины моря... Он видел, как вместо месяца светило там какое-то солнце, он слышал, как голубые колокольчики, наклоняя свои гловки, звенели. Он видел, как из-за осоки выплывала русалка, мелькала спина, выпуклая, упругая, вся созданная из блеска и трепета... Но там что? Ветер, или музыка: звенит, звенит и вьется, и подступает и вонзается в душу какою-то нестерпимой трелью...»

Какое-то томительно страшное наслаждение потрясает все его бурсацкое естество. Он, впрочем, от этих чувств освобождается, как только удается ему убежать от панночки-ведьмы. В Киеве Хома вскоре утешается со вдовой-торговкой и, надо думать, его утешения не носят никакой заумности. Хома даже забывает о чудесном происшествии.

Хому привозят к сотнику читать по умершей псалтырь. Когда сотник предполагает, что Хома, вероятно, известен святою жизнью, бурсак изумляется: это он-то святой жизни! Да он против самого страстного четверга к булочнице ходил: «сам я чорт знает что». Хому подводят ко гробу панночки, он думает о житейском: как-нибудь отдежурю три ночи, за то пан набьет мне оба кармана чистыми червонцами. Все это в духе его сословия, у которого, по народному выражению, «глаза завидущие, руки загребущие». Взгляд Хомы падает на усопшую и тут им опять овладевает болезненное и странное очарование: «Она лежала, как живая. Тело прекрасное, нежное, как снег, как серебро, «казалось, мыслило...»

«Но в них же, в тех же самых чертах он видел что-то страшно пронзительное. Он чувствовал, что душа его начинала как-то болезненно ныть, как будто вдруг среди вихря веселья и закружившейся толпы запел кто-нибудь песню похоронную. Рубины уст ее, казалось, прикипали кровью к самому сердцу».


Поразительно это изображение мертвой красоты, более живой, чем сама жизнь! Из каких темных недр черпал Гоголь вдохновение на такие изображения?

Но за что, почему свалились на самого обыденного бурсака странные и страшные обольщения? Неужели красавица панночка не нашла себе более интересного героя, чтобы «задать ему страху»? И не сделал ли грубой психологической ошибки писатель, заставив вполне заурядного бурсака испытать необычайные состояния и пережить ряд фантастических происшествий?

Никакой психологической ошибки писатель не допустил в повести. По его воззрению, человек есть существователь, обитатель, покрытый корою земности и ничтожного самодовольствия; но этого человека посещают чудные и в то же время болезненные и гибельные обольщения, он подвержен самым фантастическим событиям.

И тот и другой мир совершенно действительны, переплетены друг с другом, и в этом причудливом сожитии, может быть, и заключается трагическое и смешное в бытии. Вырвались же у Гоголя в те года знаменательные слова:

«Нам не разрушение, не смерть страшны; напротив, в этой минуте есть что-то поэтическое, стремящее вихрем душевное наслаждение; нам жалка наша милая чувственность; нам жалка прекрасная земля наша…» («Последний день Помпеи».)

В «Вии» «милая чувствительность», земное, «существенное» ведет борьбу со смертными очарованиями, с темными душевными наслаждениями, стремящие вихрем, с погибельным миром, но таящим «неизъяснимые наслаждения». Хома Брут также общечеловечен и в то же время национален, как Чичиков, Хлестаков, как Манилов, Петух. Самое характерное в нем - именно это соединение полной заурядности, утробности, незадачливости со способностью переживать болезненно-мечтательные обольщения.


Два мира приобрели предельную реальность. Панночка-мертвячка так же жива, как и Хома Брут. Панночка-мертвячка ведет за собой рой томительных очарований, но в то же время и рой всякой нежити. Нежить уже обступила бедного бурсака, готова наброситься на него. Хома еще держится: он чертит вокруг себя волшебный круг, читает святые молитвы, творит заклинания, старается не глядеть на усопшую, забыть ее пронзительную красоту. Он знает, что панночка есть ведьма, что мертвая красота ее несет ему смерть, здоровая чувственность не покидает его.

После наполненной последними ужасами ночи бурсак подкрепляется целой квартой горилки, справляется с довольно старым поросенком, шляется по селению, и одна молодка даже хватила его по спине лопатой за то, что он вздумал пощупать, из какой материи у нее сорочка. Жизнь, как она есть, простая и неистребимая, старается взять свое среди смерти и страхов. Не сдается бурсак и после второй ночи: он пытается убежать, а когда его ловят вместе с Дорошем, он опорожняет почти полведра сивухи, требует музыкантов и та долго отплясывает, что дворня, не дождавшись конца, разошлась, плюнув. Жуткий пляс, когда перед глазами мертвец на волшебной черте с расставленными руками, когда опять надо идти в церковь и ожидать, как поднимется ведьма из гроба!

Упрям, упорен по-бурсацки Хома Брут, но упорна и ведьма-панночка. В третью ночь происходит решительное столкновение двух миров.

Хома напуган; он заметил, что читает совсем не то, что написано в святой книге. Когда вновь встал из гроба мертвец, по церкви поднялся вихрь, и иконы попадали на землю.

«Двери сорвались с петлей, и несметная сила чудовищ влетела в божью церковь. Страшный шум открыл и от царапанья когтей наполнил всю церковь. Все летело и носилось, ища повсюду философа». В помощь чудовищам появляется Вий. «Весь он был в черной земле. Как жилистые, крепкие корни, выдавались его засыпанный землею, ноги и руки. Тяжело ступал он, поминутно оступаясь. Длинные веки опущены были до самой земли. С ужасом заметил Хома, что лицо на нем было железное».

«Поднимите мне веки: - не вижу, - закричал Вий и уставил на него железный палец. И все, сколько ни было, кинулось на философа. Бездыханный грянулся он на землю, и тут же вылетел дух от него от страха».

«Раздался петушиный крик. Это был уже второй крик; первый прослышали гномы. Испуганные духи бросились кто попало в окна и в двери, чтобы поскорее вылететь, но не тут-то было: так и остались они там, завязнувши в дверях и окнах. Вошедший священник остановился при виде такого посрамления божьей святыни, и не посмел служить панихиду в таком месте».

Что-то произошло с Гоголем в 1833 году, когда он писал «Вия». Недаром он сообщал о страшных переворотах, которые все растерзали внутри его и часто не давали возможности работать. Об этих переворотах иносказательно, тщательно зашифровав, может быть, самое главное, и сообщил нам писатель в своей повести «Вий».

«Вий» - автобиографическая повесть; мрачная повесть. Многое остается в ней и по сию пору еще не раскрытым, о многом можно строить одни лишь догадки, многое требует дополнительных и тщательных исследований; как бы то ни было, автобиографическая сущность повести заключается, на наш взгляд, в том, что «непринужденная веселость», здоровая чувственность, молодая свежесть были побеждены миром Иван Ивановичей, городничими, Хлестаковыми, Чичиковыми и иными свиными харями. И чудится, что старуха-ведьма - это старая Россия; оседлав бедного философа, она превратила живую явь в страшные и томительные видения, привила ему больные и мертвые обольщения.

Много общего у писателей с судьбой незадачливого бурсака. Настанут дни, когда художнику вплотную приблизится ведьма-мертвец, станет на волшебной черте, будет ловить его синими, цепкими руками, когда не помогут ни искусство - заклинания, ни вера - молитвы, и когда темная, земляная, железная сила «Вия» и человеческой нежити бросится на него и он падет бездыханным.



Литература:

  1. Российский литературный журнал. Статья Бориса Дрозда «Поверженный ангел, или Несостоявшаяся карьера Гоголя», 2005 год

  2. А.О.Смирнова - Россет «Автобиография» (стр.271-311)

  3. Н.В.Гоголь «Выбранные места из переписки с друзьями»

Великая миссия Гоголя, или испытание судьбой (материалы к уроку литературы по произведению Н.В.Гоголя «Вий»)
  • Русский язык и литература
Описание:

Когда читаешь  произведение Николая Васильевича Гоголя «Вий» или смотришь фильм, то невольно испытываешь страх от прочитанного или увиденного. Какой чертовщины там только нет! И ведьма, и летающий гроб в церкви, и ожившие в полночь скелеты… Невольно задумаешься над тем, а что, собственно, хотел сказать нам автор этого текста? В чём его замысел? Какова художественная идея этого произведения?

Моим  ученикам «Вий» представлялся просто как очередной  «классный ужастик» и ничего более.

«Давайте попробуем разобраться вместе»,- предложила я ребятам.  Кто же он, Николай Васильевич Гоголь?  Мистик или христианин? В чём загадка Гоголя?

 

Каждому из них было поручено задание – отыскать сведения по интересующей нас проблеме. И вот что у нас получилось.

Автор Яковлева Елена Ивановна
Дата добавления 08.01.2015
Раздел Русский язык и литература
Подраздел
Просмотров 862
Номер материала 45216
Скачать свидетельство о публикации

Оставьте свой комментарий:

Введите символы, которые изображены на картинке:

Получить новый код
* Обязательные для заполнения.


Комментарии:

↓ Показать еще коментарии ↓