Главная / Русский язык и литература / Текстовая культура: модели рассуждения в русском тексте. Монография

Текстовая культура: модели рассуждения в русском тексте. Монография




Н.В. Максимова






Понимание в диалоге:

текстовые модели ментатива











































Книга адресована учителям-словесникам, студентам-гуманитариям, аспирантам, а также самому широкому кругу читателей и исследователей языка. В ней раскрываются наиболее универсальные механизмы диалога, понимания текста-ментатива. В результате знакомства с методом анализа коммуникативных стратегий читатель получает инструмент понимания текстовых и в целом коммуникативных процессов, осваивает способ интерпретации целого ряда типичных ситуаций диалогического взаимодействия, с опорой на диалоговые доминанты речевого поведения овладевает способами действия в современном коммуникативном и социокультурном пространстве.



О Г Л А В Л Е Н И Е


Введение


ЧАСТЬ 1. Диалог «Своё - Чужое» и теория коммуникативных стратегий


Раздел 1. Интерпретация феномена «чужой речи» в аспекте коммуникативных стратегий

1.1. Введение в проблему интерпретации «чужой речи»

1.2. Чужая речь как коммуникативная стратегия

1.3. О семантической оппозиции «своё – чужое»

1.4. Структурный принцип: обособленность / проницаемость «своего» и «чужого»

1.5. Система базовых значений


Раздел 2. Основания метода коммуникативных стратегий

2.1. О понятии «коммуникативная стратегия»

2.2. Границы ответного текста-ментатива и основания для типологии коммуникативных стратегий

2.2.1. Коммуникативные стратегии в сферах речи и текста

2.2.2. Нарратив и ментатив как сферы речепроизводства. «Своё – чужое» в ментативе

2.2.3. Ответные коммуникативные стратегии: инициальность / ответность как типологический признак

2.3. Диалогическое взаимодействие «Я – Другой» как основание для типологии КС

2.3.1. О соотношении понятий «концепция текста» и «стратегия текста»

2.3.2. «Позиция» как компонент понятийной структуры «коммуникативной стратегии»

2.3.3. Коммуникативные стратегии как диалог «своего» и «чужого»


ЧАСТЬ 2. Система текстовых моделей ментатива


Раздел 3. Коммуникативные модели текстового диалога

3.1. Базовые КС и типологические связи

3.1.1. Типологическая антитеза I (прагматическая): Отрицание и Применение

3.1.1.1. Отрицание

3.1.1.2. Применение

3.1.2. Типологическая антитеза II (референциальная): КС-Толкование и КС-Переоформление

3.1.2.1. Толкование

3.1.2.2. Переоформление

3.1.3. Типологическая антитеза III (адресованность к субъекту и объекту): Развитие и Оценивание

3.1.3.1. Развитие

3.2. Пограничные коммуникативные стратегии

3.2.1. Оценивание

3.2.2. Комментирование

3.2.3. Переопределение


Раздел 4. Диалоговые стратегии и социокультурные

приоритеты

4.1. Чужое слово в социокультурном пространстве: проблема становления диалогической компетенции

4.2. Коммуникативные стратегии личности и культуры

4.3. Обучение диалогу и тексту на основе метода коммуникативных стратегий

4.3.1. Коммуникативные стратегии в учебном диалоге

4.3.2. Обучение сочинению-рассуждению на основе коммуникативных стратегий ментатива (ЕГЭ, часть С; ГИА, часть С)


Заключение


Список используемых сокращений и условных обозначений


Источники языкового материала


Литература


ВВЕДЕНИЕ


Текст, связанный с порождением сложного смыслового целого, по самой своей природе – диалогичен, динамичен в своём развёртывании, а его восприятие и понимание составляют процесс коммуникативного взаимодействия. В то же время текстовая форма есть некий статичный след, хотя бы и хранящий диалогическое взаимодействие. Вопрос понимания текста – это вопрос о том, как реконструировать за той или иной статичной формой ситуацию коммуникации, как моделировать на основе той или иной текстовой формы живые процессы диалогического взаимодействия – смыслопорождения и формообразования в их единстве. В методологическом плане важно, с одной стороны, удерживать представление о типовых текстовых формах и одновременно, с другой стороны, видеть их становление, процессы «колебания» формы, обусловленные всегда динамичным, становящимся, «трепещущим» смыслом, до которого нельзя дотянуться, а можно только дотягиваться. Как согласовать эти две стороны, находясь в процессе бесконечного понимания и непонимания?

«Понимание в диалоге» – такое название книги требует уточнения, по крайней мере, двух важнейших моментов.

1. Мы исходим из того, что понимание и возможно только в диалоге. Взаимодействие различных точек зрения есть необходимое условие для осуществления процессов понимания. В этом отношении важным является понятие «контекст понимания», основной характеристикой которого выступает диалогичность как напряжённая соотнесённость разных голосов, обусловливающая возможность смыслопорождения (Коммуникативная педагогика…: 7-19; Образовательные системы России: 226-278). В переходе от одной точки зрения к другой и возникает понимание, это его необходимый контекст, условие возникновения понимания. См. также философскую проблематику (Образование человека… 2011: 49-56 и др.).

2. Сам термин «понимание» рассматривается в пределах парадигмы «Знание – Умение – Мнение – Понимание» (Тюпа 2004). Включённость в отношения с этими компонентами является методологически важным аспектом для восприятия содержания книги и собственно для её названия – «Понимание в диалоге».

Текстовые процессы развёртывания понимания в диалоге имеют превращённую текстовую форму, складывавшуюся и отшлифовывавшуюся в истории русского текста (надо сказать, и до сих пор шлифующуюся и переживающую кризисы) и в истории мысли как таковой, вне каких либо ограничений национального языка. Такая, специализирующаяся для развёртывания процессов диалогического взаимодействия «Я – Другой», текстовая форма базируется на реализации в ней отношений «своё – чужое».

Всё содержание книги связано с пониманием текстовых отношений «своё – чужое» в аспекте способов диалогического взаимодействия, в аспекте стратегических доминант речевого поведения. Предполагается, что овладение методом анализа коммуникативных стратегий обеспечит некое качественное продвижение в понимании текста, его диалогических процессов и коммуникативного взаимодействия в целом.

Под коммуникативной стратегией (КС) понимается значимая для речевого поведения языковой личности соотнесённость типа позиции в коммуникации и способа вербализации этой позиции. Интерпретация текста на основе метода коммуникативных стратегий диалога предполагает:

- анализ такой сферы речепроизводства, где диалогический потенциал текста раскрывается максимально, и разработка по отношению к ней параметров описания коммуникативных стратегий; такой сферой является ментатив – оформленные в речи, тексте процессы ненарративного (неповествовательного) типа, называемые обычно «рассуждением», «размышлением», «эссеистическими» процессами и под.;

- построение типологии коммуникативных стратегий ментатива, описание моделей выделяемых стратегий и методики их квалификации;

- исследование семантических, коммуникативных, социокультурных и других приоритетов, ценностно значимых для говорящих на русском языке при выборе и осуществлении коммуникативных стратегий.

Исследование процессов стабилизации и функционирования текстовых форм, концентрирующих в себе коммуникативные процессы диалогического взаимодействия, опирается на интенционально-смысловую типизированность текстовых стратегий. Применение понятия КС как единицы коммуникации и методики выявления типов КС дает возможность реконструировать процесс диалогического взаимодействия, моделировать его сущностные характеристики. Под коммуникативной стратегией понимается значимая для речевого поведения языковой личности соотнесённость типа позиции в коммуникации (в данном случае позиции по отношению к чужому / Другому) и типа выражающей эту позицию текстовой формы (её коммуникативной структуры). Индивидуально-авторский отбор КС раскрывает иерархию коммуникативных приоритетов языковой личности, характер предпочтений в диалогическом взаимодействии «Я – Другой».

ЧАСТЬ 1. ДИАЛОГ «СВОЁ - ЧУЖОЕ» И ТЕОРИЯ КОММУНИКАТИВНЫХ СТРАТЕГИЙ


Раздел 1. ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ФЕНОМЕНА «ЧУЖОЙ РЕЧИ» В АСПЕКТЕ КОММУНИКАТИВНЫХ СТРАТЕГИЙ


1.1. Введение в проблему интерпретации «чужой речи»

В лингвистическом изучении «чужой речи» (ЧР), рассматривающем её в качестве самостоятельного синтаксического явления, обращает на себя внимание некоторый парадокс, связанный со следующими фактами.

Первый факт – это то, что монография, посвящённая синтаксису конструкций с ЧР, вышла более 30 лет назад (Чумаков 1975), после чего подобных развёрнутых (монографических) исследований ЧР в лингвистике не было.1 Структурно-грамматический подход, выразивший и, вероятно, во многом данным исследованием себя исчерпавший, не получил, однако, именно по отношению к описанию ЧР отражения в обобщающих лингвистических изданиях, таких как Русская грамматика 1980 г., Лингвистический энциклопедический словарь (1990 г.), хотя и оставался (и остаётся) господствующим в методической (школьной и вузовской) литературе. Грамматика ЧР, казалось бы, описана, однако чем далее, тем в меньшей степени осуществляется опора на это описание.

Вторым фактом является то, что в филологических исследованиях последних 10 – 15 лет одной из наиболее популярных является именно тематика ЧР. Рассматривая феномен ЧР в самом широком контексте проблем, исследователи сосредоточиваются прежде всего вокруг проблемы интертекстуальности, составлявшей достаточно заметную (особенно в начале – середине 90-х годов) и открывшую новый поворот в изучении текста область. Характерной чертой интертекстуальной проблематики стало наиболее широкое понимание границ объекта ЧР, в связи с чем работы данного направления (в своём пределе) могли выпускать из виду собственно языковые признаки ЧР. Прежде всего это относится к исследованиям художественных текстов, являющимся ядром интертекстуальных исследований. В этом отношении небезосновательно вопрос о границах «цитаты» и различных типах языковых средств цитации в художественном тексте поставлен в работе (Семёнова 2002).

Наряду с проблематикой интертекстуальности рассмотрение ЧР в контексте проблем метатекста, референции, диалога, коммуникации, текста, функциональной семантики и др. обусловило высокую частотность статей (в том числе и за пределами лингвистических исследований), позволяющую говорить не только о всплеске интереса к вопросам ЧР и о его устойчивости, но и о некоторой другой «крайности», противоположности в понимании ЧР. Ещё не оформившийся в нечто целостное поиск нового понимания ЧР (при всей разноплановости направлений её изучения) происходит в русле различных лингвистических парадигм, имеющих, однако, общую направленность – антропоцентрическую по цели (с категорией автора / говорящего / субъекта речевого поведения / языковой личности в центре внимания) и деятельностную по методу (с челночным движением «коммуникативная ситуация – смысл – текст»).

Соотнесение двух названных фактов создаёт картину современных исследований ЧР, характеризующихся несинтезированными крайностями позиций грамматического и, условно говоря, коммуникативного подхода – с утратой (в своих крайних проявлениях) «смысла» первым и «формы» (грамматической структуры) вторым.

Прибавим к этому третий «факт», существенно дополняющий общую картину изучения ЧР. Этот факт – замечание Н.Д. Арутюновой, сделанное в связи с оценкой современных работ, посвящённых ЧР: «До сих пор остаётся лучшим обзор и анализ проблемы чужой речи, сделанный В.Н. Волошиновым [1929]» (Арутюнова 1999: 669). Работа В.Н. Волошинова, во многом контурная, набросочная, «эссеистическая», является, несмотря на это, наиболее цитируемой в современных исследованиях чужой речи. Её фундаментальность определяется, на наш взгляд, прежде всего тем, что в ней связаны воедино важнейшие исследовательские узлы антропоцентризма, метода «смысл – текст» и грамматической структуры языка. «Развязыванию» такого рода узлов посвящено не так много современных работ по ЧР, важнейшими из них являются работы самой Н.Д. Арутюновой. Её замечание носит оценочный характер и, как это свойственно оценке, оставлено неразвёрнутым. Однако ясно, что за ним стоит в высшей степени «рациональная» (обоснованная опытом собственных исследований) оценка исследователя ЧР, в своих работах неуклонно выдерживающего грань «грамматики» («структуры») и «интерпретации речеповеденческих актов» (Арутюнова 1970 - Арутюнова 2000).

Таким образом, возникающий из трёх названных фактов образ треугольника – с растяжкой по разным вершинам «грамматики» (1970-е гг.), «интертекста» (1990-е гг.) и системно-функционального узла (1929 г.), проецирующегося в современные антропоцентрические исследования ЧР, составляет наиболее общие черты и специфику современного состояния проблемы ЧР.

Следует иметь в виду и четвёртый факт, задающий ещё один современный поворот и контекст понимания ЧР, – обращение к проблематике прецедентности, прецедентных текстов и в целом с разработкой понятия «прецедентного феномена». Если художественная литература модернизма и постмодернизма с её цитатностью спровоцировала разработку филологической проблематики интертекстуальности2, то исходный «речевой континуум», провоцирующий появление проблематики «прецедентности» – другой, не собственно «художественной», природы. Исследование прецедентных феноменов вызвано вниманием к «повседневному языковому существованию», к «обыденному языковому сознанию», к процессам речепорождения «среднего носителя языка». Данный подход связан с «цитатностью» как речепорождающим механизмом и исследует механизмы языковой способности человека («язык – способность» в триаде Язык – система. Язык – текст. Язык – способность 1995). На цитатный механизм речепорождения указывается в работе (Лакан 1995), где процесс вербализации (причём рассматриваемый в гипнотическом состоянии, отделённом от процессов осознания) определяется как такой, который «всегда имеет облик косвенной речи, всегда произносится на манер вставленной по ходу рассказа и заключённой в кавычки цитаты» (Лакан 1995: 25). Рассматривая механизмы языковых действий человека, в качестве основы языковой памяти говорящего Б.М. Гаспаров называет «цитатный фонд», различая языковую цитату и цитату языковой памяти и определяя последнюю в качестве «готового блока», присутствующего в памяти человека. Взаимодействие «готового» и «неготового» и составляет, по мысли автора, сущность языкового действия как воспроизводящего и творческого одновременно (Гаспаров 1996: 112–114, 130–131, 178). Понятие прецедентных феноменов, возникшее и оформившееся в качестве самостоятельного в исследованиях языковой способности / языкового сознания человека, и отражает именно этот аспект языковедческих работ (Караулов 1986; Гудков 1999; Красных 1999 и др.). Однако прецедентность как феномен языкового сознания (языковой памяти / языковой способности) и связанное с этим понимание ЧР в контексте проблем речепорождения, составляя особую, самостоятельную область изучения, не только не остаётся изолированным аспектом исследования, но в значительной мере проецирует в область лингвистики ЧР новое её понимание – прежде всего понимание ЧР как «языкового действия». Данная трактовка отражается в целом на понимании ЧР: на формировании представления о когнитивной основе функционирования ЧР, с одной стороны, и представления о ЧР как о коммуникативном действии, о коммуникативной стратегии – с другой.


1.2. Чужая речь как коммуникативная стратегия

Для понимания ЧР как коммуникативной стратегии имеются следующие предпосылки.

1. Есть ряд лингвистических работ, прямо посвящённых ЧР и рассматривающих её в русле проблематики коммуникативных действий. Так, функционирование форм ЧР описывается в контексте «коммуникативных техник, тактик» (Добжиньская 1990), «речеповеденческих целей» и «стратегических задач» (Арутюнова 2000), «принципов диалогического взаимодействия» (Дымарский, Максимова 1996), «коммуникативных стратегий, скрывающихся за употреблением пересказывательных частиц в русском языке» (Штайман 1997). Для данных работ характерны общая установка на изучение «иллокутивного аспекта интерсубъектных действий», который «развёртывается в виде стратегических задач» (Арутюнова 2000: 446), и задача реконструкции коммуникативной / смысловой позиции говорящего в диалоге по отношению к чужому слову / чужой смысловой позиции.

2. Понятие коммуникативной стратегии разрабатывается в лингвистике в общетеоретическом аспекте и применяется по отношению к широкому кругу языковых явлений (не связанных с ЧР): Демьянков 1982; Энквист 1988; Сухих 1993; Янко 2001; Борисова 1996; Михальская 1996; Бергельсон 1998; Иссерс 1999; Михайлюк 1999; Ляпон 2001; Лукин 2003 и др. Представляя собой во многом «пробы» применения понятия КС, современные исследования рассматривают различные его стороны, вырабатывая такое представление о КС, которое связано со спецификой КС как единицы коммуникации.

В работах С.А. Сухих использование говорящими «жёстких / нежёстких стратегий» описывается в контексте понятия «языковая черта», в связи с чем выделяется признак «повторяющихся особенностей вербального поведения человека, склонного к определённому способу реализации этого поведения на экспонентном, субстанциональном и интенциональном уровнях дискурса» (Сухих 1993), как признак КС, связанный с её «неслучайностью», «значимостью» для речевого поведения говорящего. В работах О.С. Иссерс речевые стратегии и тактики рассматриваются как «спроецированные в область речевого взаимодействия когнитивные стратегии, назначение которых состоит в достижении говорящим коммуникативной цели наиболее оптимальным способом», и выделяется признак КС, связанный с понятием «стратегического планирования», а не автоматического воспроизведения элементов речевого поведения (Иссерс 1999).

В работах Т.Е. Янко понятие КС связано с понятием выбора: «заговорив, говорящий вынужден каждый раз выбирать среди типов речевых актов, стилей и жанров, дозировать информацию по коммуникативно охарактеризованным компонентам предложения и предложениям, решать, каков будет порядок следования коммуникативно охарактеризованных компонентов» (Янко 1999: 28). Впрочем, в работах Т.Е. Янко речь идёт в большей мере (и прежде всего) о коммуникативных структурах и коммуникативных значениях, нежели собственно о КС (ср. выделение КС с «богатой» коммуникативной семантикой и нейтральных КС – «таких, у которых вклад коммуникативной структуры в семантическую минимальный» (Янко 2001: 137-139)). В указанной работе А.К. Михальской выделение стратегий происходит то в виде обозначения риторических средств (стратегия «употребление слов-эпистемиков», стратегия «идентификационные формулы» и др.), то в виде обозначения коммуникативных задач (стратегия «выражение уверенности говорящего в согласии адресата», стратегия «похвала адресату» и др.) (Михальская 1996: 148–152).

Таким образом, можно говорить о двух наметившихся сторонах лингвистического понимания КС – с доминантой интенциональной установки (коммуникативной позиции), способов её реконструкции и с доминантой коммуникативных структур (способов их интерпретации как «воплощения коммуникативной стратегии говорящего» – Янко 1999: 28).

Понятие КС (вне специального его теоретического осмысления) используется по отношению к таким чертам речевого поведения, которые являются сквозными, типическими, значимыми для образа целостного речевого поведения той или иной языковой личности. В этом отношении показательными являются указанные выше работы М.В. Ляпон (о стратегиях языковой личности М.И. Цветаевой), В.А. Лукина (о стратегиях Иудушки Головлёва как языковой личности) и некоторые другие.

Необходимо отметить и факт формирования значимой, на наш взгляд, оппозиции «когнитивная стратегия» – «коммуникативная стратегия» (при наличии других различных употреблений: дискурсные стратегии, риторические стратегии, композиционные стратегии др.) (Янко 2001; Ляпон 2001; Иссерс 1999; Кобозева 2003). Данное противопоставление при всей взаимосвязанности его компонентов позволяет акцентировать внимание на способах мышления и их индивидуальном языковом воплощении, с одной стороны, и способах коммуникации – с другой стороны; позволяет различать мышление и коммуникацию как особые сферы, обладающие своими задачами, устройством и собственным арсеналом средств.

3. Понятие КС не является собственно лингвистическим, его рассмотрению посвящены филологические, психологические, психолингвистические работы, а также работы по теории коммуникации, семиотике, герменевтике. В обзоре современных понятий описания дискурса М.Л. Макаров, рассматривая понятие КС, говорит о том, что «прагматическая «глубинная грамматика» не поддаётся традиционному языковедению, так как в прагматике действуют стратегии, в формальной лингвистике – правила» (Макаров 2003: 193). Действительно, введённое ван Дейком применительно к теории коммуникации, понятие коммуникативной стратегии требует анализа применительно к лингвистической теории высказывания / текста, дальнейшей лингвистической разработки и конкретизации. При этом принципиальным для применения понятия КС является различение, касающееся процессов стратегических и процессов алгоритмических (Дейк, Кинч 1988). Если алгоритмические процессы управляются правилами, описание которых включает и описание последовательных шагов достижения «гарантированного результата», то стратегические процессы описываются на основе определённых возможностей, гипотез, тенденций – относительно достижения результата. Необходимо подчеркнуть, что текстовые процессы определяются авторами как процессы стратегического типа. Обозначенное противопоставление является значимым как в общетеоретическом плане, так и с точки зрения практического анализа явления ЧР (см. ниже анализ интерпретативных значений ЧР).

Понятие КС развивается в литературоведческих работах в качестве основы жанрового содержания (Тюпа 2001; Кузнецов 2003 и др.), в психологических работах – как единица поведения индивида (например, Койт, Ыйм 1988; Рубо 1988). Содержание понятия КС, связанное с изучением способов развёртывания смысла, способов построения высказывания / текста и стоящих за ними способов действования коммуникантов в ситуации, разрабатывается и в связи с другими понятиями: «методы действования» автора / читателя и «жанры как способы чтения / письма» (Г.И. Богин), «речевое поведение» (Т.Г. Винокур), «жанр как тип речевого поведения» (К.А. Долинин), «позиция» (М.М. Бахтин). О последнем понятии необходимо сказать особо.

Понятие «позиции», ключевое для работ М.М. Бахтина («Автор и герой в эстетической деятельности», «Проблема речевых жанров»), связано с вопросом о поиске референциальных и семантических оснований функционирования языковых категорий, в том числе категории ЧР. Понятие позиции разрабатывается М.М. Бахтиным по отношению к самому широкому спектру проблем, связанных с отношениями «Я – Другой». «Каждое высказывание прежде всего нужно рассматривать как ответ на предшествующие высказывания данной сферы… Ведь высказывание занимает какую-то определённую позицию в данной сфере общения, по данному вопросу, в данном деле и т. п. Определить свою позицию, не соотнося её с другими позициями, нельзя» (Бахтин 1979: 271). «Никто не может занять нейтральной к я и другому позиции… для ценностной установки необходимо занять единственное место в едином событии бытия, необходимо воплотиться. Всякая оценка есть занятие индивидуальной позиции в бытии» (Бахтин 1994: 191).

Таким образом, складывается определённая традиция применения понятия «коммуникативная стратегия». В качестве наиболее существенных нами выделяются следующие составляющие понятия КС: 1) тип позиции в коммуникации (в данном случае позиции по отношению к «чужому» / «Другому»); 2) языковой (вербальный) способ представления этой позиции; 3) типовая соотнесённость между (1) и (2); 4) значимость такой соотнесённости для образа целостного речевого поведения говорящего.

Оговорим последний компонент. Коммуникативная стратегия – это не любая соотнесённость типа позиции и типа вербализуемой формы, а такая, которая, с одной стороны, регулярно проявляется в данной сфере речевого общения, в её наиболее важных, ядерных коммуникативных ситуациях, а с другой стороны – входит в доминанты речевого поведения данной языковой личности, составляя её коммуникативный (риторический) тезаурус. В настоящей работе параметр «значимости для речевого поведения говорящего» отражён, главным образом, в отборе и анализе примеров. Так, в третьем разделе при описании типов коммуникативных стратегий исследуются текстовые фрагменты именно тех авторов, для речевого поведения которых данная КС является значимой. Уточним, что под значимостью понимается, во-первых, регулярность, частотность использования той или иной КС, во-вторых – функционирование данной КС в качестве одной из концептуальных доминант речевого поведения данного автора. Именно поэтому особенностью нашего анализа является «скопление» текстовых примеров, принадлежащих одному и тому же автору, при описании определённой стратегии. Этим преследуется цель проиллюстрировать неслучайность использования данной КС автором, показать её принадлежность кругу доминант речевого поведения автора и обладание, таким образом, ею признаком «значимости». Вообще же названный параметр описания КС может быть самостоятельно исследован по отношению к целостному речевому поведению того или иного говорящего, представленному всем массивом продуцируемых им текстов.


1.3. О семантической оппозиции «своё – чужое»

В семиотических исследованиях показано, что оппозиция своё / чужое является одной из древнейших. Она формируется и развивается во всех основных сферах человеческой деятельности (Фрейденберг 1997; Гамкрелидзе, Иванов 1984: 289-291, 743, 746, 752-786; Лотман 1992; Пятигорский 1992; Степанов 1997: 472-519). Опора именно на эту категорию осуществляется в антологии «Русская философия собственности: XVIIXX вв.» (Русская философия… 1993), представляющей развитие понятия собственности и имеющей значимый в этой связи подзаголовок: «Своё – Чужое – Божье». В сборнике В.И. Даля «Пословицы русского народа» один из разделов так и называется: «Своё – чужое». А в известном исследовании: М.И. Михельсона «Русская речь и мысль: своё и чужое» данная оппозиции вынесена терминированием в название уже всей книги.

Категория «своё – чужое», составляющая основу рассмотрения широкой области явлений, устанавливает референции самого различного типа – от сферы экономических, социальных, политических отношений до границ взаимодействия индивидов во всех сферах межличностных отношений (ср. психологическую проблематику, связанную с вопросами конфликтологии). Данная категория выступает в качестве способа общефилологического исследования, понятийного средства при герменевтических, культурологических, типологических описаниях, а также при понимании в целом отношений «человек – текст» (Цейтлин 1996).

Собственно лингвистическая традиция также имеет опыт описания данной содержательной универсалии. Так, в работе (Пеньковский 1989) она обозначена как «семантическая категория чуждости в русском языке». В книге Н.Д. Арутюновой «Язык и мир человека» соответствующий раздел имеет название Чужая речь: «своё» и «чужое». Статья с характерным названием «Своё» - «чужое» в коммуникативном пространстве митинга (Китайгородская, Розанова 1995) обозначает наиболее общую оппозицию по отношению к различного рода реалиям и коммуникативным явлениям, в том числе – явлению чужого слова; при этом значим тот факт, что обозначение данной оппозиции происходит в контексте исследований автора, посвящённым проблемам ЧР (Китайгородская 1993). Ср. также в сборнике (Проблемы интерпретации в лингвистике и литературоведении 2002: 93 – 104) раздел «Своё» и «чужое» в языковой картине мира, связанный с вниманием к рассматриваемой категории, а также опору на неё в (Сахно 1991; Кузьмина 2004; Литературный текст: проблемы и методы исследования. «Своё» и «чужое» слово в художественном тексте 1999). Последовательное применение понятийной оппозиции «своё – чужое» по отношению к описанию проблем ЧР см. в наших работах (Максимова 1995; 2004 и др.).

В отличие от других семантических категорий (таких, как темпоральность, аспектуальность, персональность и др.) данная категория имеет следующую специфику: её содержание не связано с денотативно-референтными компонентами, описывающими сферу отношений «говорящий – действительность». По отношению к большинству семантических категорий, отражающих денотативно-референтные компоненты действительности и являющихся в силу этого категориями когнитивного типа, оппозиция «своё – чужое» образует своего рода «перпендикуляр», относясь к категориям коммуникативного типа. С этой точи зрения важным является положение о том, что среди языковых явлений различного типа выделяется «целая система специализированных средств», которые связаны с «коммуникативной осью» реализации высказывания и участвуют в формировании его смысла, связанного с отношениями Я – Ты (говорящий – слушающий / адресант – адресат). Понятие «коммуникативной оси» введёно в работах С.Г. Ильенко (Ильенко 2003: 26–27, 334, 402 и др.). О проекциях «коммуникативной оси» автор прямо говорит по отношению к таким явлениям, как актуальное членение, типология предложений по цели высказывания, обращение, вводные слова и др.

Понимание понятийной оппозиции «своё – чужое» как лежащей в коммуникативной плоскости формирования смысла высказывания обусловлено и соответствующим пониманием явления ЧР в целом. Такое понимание явления ЧР исходит из того, что в современном русском языке «в формах передачи ЧР выражено активное отношение одного высказывания к другому, притом выражено не в тематическом плане, а в устойчивых конструктивных формах самого языка» (Волошинов 1993: 126). Опираясь на данное положение и развивая его, можно говорить о том, что в формах передачи ЧР выражены типы активного отношения не только одного высказывания к другому, но и одной коммуникативной позиции по отношению к другой.

Тип позиции в коммуникации – в данном случае позиции говорящего по отношению к «чужому» («другому») – есть принцип действования коммуниканта по отношению к чужому слову (подробно понятие коммуникативной позиции рассматривается в разделе II (3.2)). Тот или иной принцип действования по отношению к чужому слову (тип позиции) соотносится с типовым способом представления этой позиции. Такая соотнесённость может регулярно воспроизводиться в речевом поведении языковой личности и быть концептуально значимой для него, то есть образовывать коммуникативную стратегию. В этом смысле формы передачи ЧР «являются одними из самых важных приёмов коммуникативной техники» (Добжиньская 1990: 468, выделено автором) и понимаются как способы осуществления коммуникативной стратегии говорящего по отношению к чужому слову / чужой позиции.

Таким образом, в качестве смысловой основы при интерпретации явления ЧР рассматривается оппозиция «своё – чужое». Данная оппозиция организует полевую структуру явления ЧР: именно отношения «своё – чужое» служат семантическим каркасом форм ЧР. Обозначение оппозиции «своё – чужое» как относящейся к разряду коммуникативных категорий связано с выделением в структуре коммуникативного акта, в структуре высказывания и в языковой системе в целом самостоятельной сферы выражения отношений «говорящий – другой говорящий», образующей особый аспект выражения смысла высказывания / текста.






1.4. Структурный принцип: обособленность / проницаемость «своего» и «чужого»

Оппозиция «своё – чужое», выступая смысловой основой явления ЧР, организует структурные особенности явления чужой речи.

Конструкция с прямой речью (КПР) обладает ядерными признаками поля ЧР: наиболее высоким потенциалом выполнения ведущей функции – представления своего и чужого речевых центров – в их автономности и взаимодействии, наибольшей специализированностью языковых средств реализации базисной функции. КПР, характеризуясь выраженными ядерными признаками, отличается от конструкции с косвенной речью степенью специализированности языковых средств – применительно к противопоставлению границ своей / чужой речи-мысли и выражению отношений «своё – чужое». Для КПР это ведущая, базисная и единственная функция. Именно в КПР границы своего / чужого максимально маркированы и предельно непроницаемы, языком выработана для этого специальная синтаксическая структура.

Языковые средства передачи ЧР, составляющие поле ЧР, достаточно разнообразны. Современные исследования, связанные с проблематикой интертекстуальности, диалога, лингвостилистики, прецедентных феноменов и др., демонстрируют самую широкую зафиксированность фактов ЧР. «Переплетение «своей» и «чужой» речи, явное и имплицитное, принимает самые разнообразные формы: цитирование, прямая речь и косвенная речь, несобственно-прямая речь, повторы, подхваты и переспросы, литературные реминисценции, цитатные вопросы, центоннность и прочие виды заимствований и близких и далёких перекличек с ЧР, включение в речь общих истин (пословиц, поговорок, афоризмов)» (Арутюнова 1999: 668).

Определяя границы явления ЧР, можно назвать два основных признака отнесения того или иного факта к сфере ЧР. Это 1) степень маркированности границ своей / чужой речи и 2) функциональность границ своей / чужой речи с точки зрения создания актуального смысла высказывания (концептуально значимого смысла текста). Два данных признака определяют не только границы явления ЧР, но и саму категориальную ситуацию, описывающую условия его функционирования.

Различная степень маркированности границ и различная степень взаимопроницаемости своего и чужого являются ведущими критериями квалификации одной формы передачи ЧР по отношению к другой. В концепции ЧР В.Н. Волошинова выражена идея «динамики взаимоотношений авторской и чужой речи». В соответствии с этим выделяются два основных направления такой динамики: 1) «основная тенденция активного реагирования на чужую речь может блюсти её целостность и автентичность. Язык может стремиться создавать отчётливые и устойчивые грани ЧР. В этом случае шаблоны и модификации служат более строгому и чёткому выделению ЧР, ограждению её от проникновения авторских интонаций <…>»; 2) «Язык вырабатывает способы более тонкого и гибкого внедрения авторского реплицирования и комментирования в ЧР. Авторский контекст стремится к разложению компактности и замкнутости ЧР, к её рассасыванию, к стиранию её границ». Первое направление названо автором «линейным стилем», второе – «живописным» (Волошинов 1993: 128–145).

Можно выделить центральную для смысловых отношений «своё – чужое» тенденцию, организующую структуру явления чужой речи. Эта тенденция связана с различной степенью обособленности / проницаемости «своего» и «чужого». При обозначении структурного принципа организации ЧР важно, что учитывается взаимопроницаемость своей / чужой речи, тогда как в современной теории ЧР доминирует отсчёт от вводимого компонента: ср. обозначение данной тенденции как «объёма и степени сохранности / искажённости чужой речи» в (Арутюнова 1999: 669. Выделено мною – Н.М.).

Ядро конструкций с ЧР характеризуется максимально высокой степенью эксплицированности «своего» и «чужого», маркированности их границ, тем самым – максимальной обособленностью и взаимной непроницаемостью. При переходе от ядра к периферии происходит снижение степени маркированности границ «своего» и «чужого», разрушается их обособленность и усиливается их взаимная проницаемость, сопровождающаяся также снижением степени эксплицированности (развёрнутости) компонентов «своего» и «чужого». Обозначенный принцип проявляется как по отношению к ближней, так и по отношению к дальней периферии.

Если в области системных отношений сформулированная тенденция к обособленности / проницаемости своего / чужого составляет достаточно жёсткий принцип перехода от ядерных к периферийным структурам ЧР, то в области функционирования интерпретация этой тенденции имеет не абсолютный, а относительный, динамический характер. Одни и те же смысловые характеристики могут иметься у структур, в разной степени принадлежащих к ядру или к ближней / дальней периферии, что зависит не только от признаков такой принадлежности, но и определяется контекстом отношений той или иной формы передачи ЧР с другой формой – «соседом» слева / справа в конкретном текстовом фрагменте. Подчеркнём, что именно при функционировании и установлении интерпретативных значений ЧР недостаточно использовать применение обозначенных системных критериев к изолированно взятой форме передачи ЧР, применение данных критериев адекватно в выделенном ряду форм, во фрагменте этого ряда.

Принцип перехода от ядра к периферии поля ЧР, в основе своей – структурный, имеет глубокую функционально-смысловую основу, связанную с ярко выраженной функциональностью границ своей / чужой речи с точки зрения создания смысла высказывания / текста. Речь идёт об интерпретационном компоненте системы ЧР и собственно содержательной основе её организации.


1.5. Система базовых значений

Принцип обособленности / проницаемости есть не только структурный принцип, но в то же время такой, на основе которого разворачивается содержание отношений «своё – чужое» и происходит формирование типовых значений. Именно данный принцип выступает основой для осуществления говорящим КС по отношению к чужому слову (чужой позиции). Раскроем, в чём состоит содержательная, функциональная сторона действия данного принципа.

1.5.1. В концепции ЧР В.Н. Волошинова «линейный» и «живописный» стили передачи ЧР описываются с точки зрения характеристик содержательных, трактуемых автором через соотношение с «литературными эпохами» и «эпохами социального устройства». «Резюмируя всё сказанное нами о возможных тенденциях динамического взаимоотношения чужой и авторской речи, мы можем отметить следующие эпохи: авторитарный догматизм, характеризующийся линейным и безличным монументальным стилем передачи ЧР (средневековье); рационалистический догматизм с его ещё более отчётливым линейным стилем (XVII и XVIII век); реалистический и критический индивидуализм с его живописным стилем и тенденцией проникновения авторского реплицирования и комментирования в ЧР (конец XVIII и XIX век) и, наконец, релятивистический индивидуализм с его разложением авторского контекста (современность)» (Волошинов 1993: 133–134). Автором намечены наиболее общие возможности в интерпретации соотнесённости позиций по отношению к «чужому», самих форм передачи ЧР, литературных направлений и типов общественных устройств.

Раскрывая таким образом смысл функционирования ЧР (на макросмысловом уровне), М.М. Бахтин делает отмечает: при линейном стиле в формах передачи ЧР (с их отчётливыми и устойчивыми гранями своего / чужого) «воспринимается только что речи и за порогом восприятия остаётся её как» (Там же: 129–130). При живописном же стиле «самая речь в гораздо большей степени индивидуализована; ощущение разных сторон чужого высказывания может быть тонко дифференцированным. Воспринимается не только его предметный смысл, содержащееся в нём утверждение, но также и все языковые особенности его словесного воплощения» (Там же: 131).

Функционирование ЧР представляет собой процесс стратегического типа, необходимо указать на то, что последовательное описание процесса функционирования ЧР требует его описания не в рамках «языка алгоритмов» – в рамках описания шагов достижения «гарантированного результата» (Дейк, Кинч 1988), в рамках «одно-однозначного соответствия функция – средство», характеризующего, в частности, низшие уровни языковой системы (Дымарский 1999: 64), а в рамках «языка стратегий».

Исходя из «языка стратегий» – языка описания «возможностей, гипотез, тенденций – относительно достижения результата» (Дейк, Кинч 1988), можно утверждать, что интерпретация принципа обособленности / проницаемости должна строиться на основе описания наиболее общих смысловых диад. См. приводимую ниже таблицу и представленные в ней смысловые диады прагматически близких / далёких отношений, предметной / метаречевой направленности, обобщённо-абстрактного / конкретно-персонифицированного типа адресации.

1.5.2. Содержательная сторона различной степени обособленности / проницаемости «своего» и «чужого» раскрывается посредством описания соответствующих типов интерпретативных значений. Под интерпретативным значением в данном случае понимается то или иное конкретное типовое значение, выражаемое формами передачи чужой речи и отражающее действие определённой структурной тенденции. Предметом интерпретации являются отношения своё – чужое, формальной основой – структурный принцип обособленности / проницаемости.

Формирующиеся типовые значения названы нами интерпретативными: их специфика заключается в том, что такого рода значения не являются закреплёнными за теми или иными формами ЧР абсолютно, а соотносятся с обозначенной структурной тенденцией в целом. Единицей анализа выступает не одна форма, а отношения как минимум двух форм, составляющие фрагмент системы ЧР, характеризующийся динамикой обособленности / проницаемости. Подчеркнём, что такой тип соотнесённости, взаимодействия семантики и структуры обусловлен сущностью самого явления ЧР, функционирование которого, характерное для тех областей языковой системы, где нет «одно-однозначного соответствия функция – средство», представляет собой процесс «стратегического типа». Основной теоретический вопрос, который встаёт в связи с этим, связан с самой спецификой значения, содержательной стороны подобных явлений, со спецификой лингвистического описания этой стороны.

Структурный принцип обособленности / проницаемости «своего» и «чужого», различной степени маркированности их границ является основой для развития интерпретативных значений. Анализ действия данного принципа позволяет выявлять ряд типовых содержаний, регулярно воспроизводимых говорящими и входящих в систему интерпретативных значений языкового явления ЧР в русском языке (то есть обладающих признаками регулярности, воспроизводимости, стандартизированности, обобщённости).

Обозначим три наиболее общих интерпретативных значения, обусловливающих способы экспликации и функции чужой речи: интерпретанта-1 (прагматическая), интерпретанта-2 (референциальная), интерпретанта-3 (рецептивная); на их пересечении, взаимодействии образуются частные интерпретативные значения, выявляемые при анализе речевой ситуации / текста.


Таблица-1. ЧР: система типовых значений



Структурный принцип представления отношений своё / чужое и его интерпретативные значения

Тенденция к обособленности своего / чужого (вводящего и вводимого)

Тенденция к проницаемости своего / чужого (вводящего и вводимого)


Интерпретанта-1 (прагматиче

ская)

Представление отношений своё / чужое как прагматически «далёких»

Представление отно- шений своё / чужое как прагматически «близких»


Интерпретанта-2 (референциальная)

Предметная направленность (введение предметного смысла)

Метаречевая направ- ленность (актуализация речевой формы

чужого высказывания)


Интерпретантанта-3 (рецептивная)

Обобщённо-абстрактный тип адресации (характерный для письменных жанров)

Конкретно-персонифицированный тип адресации (типичный для устных жанров)



1.5.2.1. Интерпретанта-1 является прагматической: отношения своё / чужое представляются как близкие / далёкие3, а формы своей / чужой речи, соответственно, – как проницаемые / обособленные. Данное обобщенное значение в конкретных речевых ситуациях имеет более частные прагматические смыслы, такие, как «согласие / несогласие», «положительная / отрицательная оценка» и др. Ср. замечание В.Н. Волошинова: «Когда между автором и героем в пределах риторически построенного контекста существует полная солидарность в оценках и в интонациях, то риторика автора и риторика героя иногда начинают покрывать друг друга, голоса их сливаются, и образуются длинные периоды, которые одновременно принадлежат и авторскому рассказу и внутренней (иногда, впрочем, и внешней) речи героя» (Волошинов 1993: 150). В то же время нельзя установить одно-однозначное соответствие между проницаемыми формами ЧР и прагматикой близости своей и чужой позиций и, наоборот, между тенденцией к обособленности своего и чужого в формальном устройстве ЧР и прагматикой несогласия, дистанцированности своей и чужой позиций. Правильнее говорить о типичности, регулярности такого соответствия, однако оно может быть и прямо противоположным (с этой точки зрения наиболее вариативен художественный текст).

Приведём характерный пример, где прагматика возражения / согласия, выраженная в метатексте (выделено жирным мною), соотносится, соответственно, с высокой степенью обособленности своего и чужого в первом случае (см. подчёркнутое мною высказывание) и высокой степенью проницаемости, стёртости, неактуализированности этих границ, вплоть до невозможности отделить чужое от своего, – во втором случае:

Признаюсь, не разделяю и Вашего мнения о filioque, и об этом важном слове, разделившем церковь Христову, в ответ Вам, позволю себе сказать несколько слов.

Церковь приняла прибавление к символу, повинуясь власти папы, говорите Вы, не желая вводить раскола, - и делом повиновения оправдываете церковь. Так можно оправдать не церковь, но только тех членов церкви, которые и должны повиноваться. Но если есть повинующиеся, то должна же быть и власть повелевающая. Она и действительно была и действовала в лице пап, допустивших прибавление нового слова к символу. <…>

Не признавая правильным одно из доказательств в пользу прибавления к символу, я не могу однако же не согласиться с Вашим вторым замечанием. Осуждать западную церковь только за то, что она допустила прибавление, не входя в рассмотрение самой его сущности, было бы странным забвением или незнанием истории нашей церкви. Символ со времён апостольских и до Никейского Собора добавлялся постоянно и, позволю себе сказать, развивался, разумея в этом случае не развитие самих догматов, но способа понимания сих догматов и способа их выражения верующими. Позволю себе прибавить даже: он может ещё развиться, если потребует нужда. (Из письма неизвестного П.Я. Чаадаеву4)

В следующем примере показательны степень проницаемости своего / чужого и собственно развёрнутости чужого. При «согласии» (выражающий его метатекстовый компонент в примере подчёркнут мною – Н.М.) развёрнутость чужого меньшая, это отдельные лексемы: в так называемой Европе, будущее, благородство без хвастовства в победе, выделение которых также носит метаречевой характер. При «несогласии» развёрнутость «чужого» несравнимо большая: это целостное суждение, выделенное авторским курсивом (причём характеризовать эту выделенность с каких-либо других позиций, например – метаречевых, – нет оснований):

Не знаю, почему сочинитель избрал меня проводником своих задушевных излияний, но благодарю его за то, что считает меня вашим добрым приятелем. Разумеется, приписка и письмо одного мастера. Из этой приписки вижу, что он предполагает меня разделяющим его мысли, и в этом он не ошибся. Не менее его гнушаюсь тем, что делается в так называемой Европе. Не менее его убеждён, что будущее принадлежит молодецкому племени, которого он заслуженный, достойный представитель, которого отличительная черта благородство без хвастовства в победе, черта, столь явно выразившаяся в настоящую минуту. В одном только не могу с ним согласиться, а именно, что нам не нужно заниматься Европой, что нам должно оставить о ней попечение. Я полагаю напротив того, что попечение наше о ней теперь необходимо, что нам очень нужно ей теперь заняться. (П.Я. Чаадаев – А.С. Хомякову; курсив автора, подчёркнуто мною – Н.М.)

Приведём ещё один интересный пример, где П.Я. Чаадаев возражает своему брату Михаилу и оформляет «чужое» по типу прямой речи с полемическим де внутри вводимого, причём вводимое в данном случае представляет собой лишь предполагаемое содержание письма (чем также обусловлено функционирование де):

Ещё – что по пальцам знаю, что было в том письме, которое ты с почты воротил, а именно: «как де тебе не стыдно шататься по свету и оставлять крестьян своих без попечения, проживаться, а что всего хуже – скучать даже путешествуя». – На всё на это, разумеется, желал бы тебе представить некоторые возражения <…> (П.Я. Чаадаев – М.Я. Чаадаеву)

Ср. другие случаи переписки П.Я. Чаадаева с братом, где доминируют проницаемые формы представления отношений своё / чужое, регулярно соотносимые с модальностью согласия, близостью смысловых позиций коммуникантов, например:

В одном <письме> пишешь, что совершенно доволен своим житьём в Хрипунове и что здоров, как никогда не бывал; за эту милую новость тебе, мой друг, спасибо, сто раз спасибо. Тётушка думала, что тебя замучат дела крестьянские, а брат Якушкин полагал, что ты там с ума сойдёшь от скуки, или женишься, или, по крайней мере, повесишься; вместо того, ты живёшь там, как в раю. Я этому ничуть не дивлюсь; крестьянские дела не служба, долгий ящик при тебе <…> но пуще всего беспредельная, золотая независимость! <…>

В другом письме пишешь, что Лихачи негодуют, и предлагаешь свои услуги; с Богом, мой друг! Прими их под своё покровительство <…> (П.Я. Чаадаев – М.Я. Чаадаеву)

Другие подобные примеры рассматриваются в разделе III при описании коммуникативных стратегий: см. анализ примеров 7, 8, 9 (в 3.1.3.1 – КС-развитие), а также анализ примеров 6 (в 3.1.1.2 – КС-применение) и 8 (в 3.1.1.1 – КС-отрицание).

Обратимся к примеру из художественного текста. В нём одной из актуальных сфер реализации отношений «своё – чужое» и функционирования языковых средств «чужой речи» является сфера отношений «автор – персонаж». Наблюдения над прозой XIX века свидетельствуют об актуализации в ней «прагматической» интерпретанты: отношения «образ автора – образ персонажа» неизбежно характеризуются как «близкие / далёкие», что отражается в способе представления речи персонажа и, в частности, в том, насколько обособлены или проницаемы две данные речевые сферы. Обособленность речевой сферы какого-либо персонажа проявляется в её оформленности способом «прямого репликообразования» (реплика диалога, прямая речь), в отличие от речи автора, героя-рассказчика, другого персонажа. Проницаемость речевых сфер автора и героя характеризуется формами косвенной, несобственно-авторской речи и под. При этом отношения автора и персонажа могут складываться различным образом: выделяются герои, которым автор предоставляет прямое слово (оформленное как КПР), и герои, которым автор прямого слова не даёт. Так, в повести И.С. Тургенева «Вешние воды» «своё» слово имеют все – за исключением г-на Клюбера, чья речь представлена «непрямым» способом (в представлении его речевой автономии доминирует косвенная, тематическая, несобственно-прямая речь; при помощи КПР представлены 4 короткие реплики, три из которых находятся вне диалога), при этом именно за счёт косвенного способа передачи речи и мысли Клюбера выражается прагматика «далёких» отношений, оценочный негативный смысл по отношению к данному персонажу. В то же время «проникновение» автора в речевую сферу персонажа, напротив, может означать степень близости позиций автора и героя. На этой основе возможно различать художественные миры разных авторов, различных литературных традиций и школ, литературные жанры и контексты смыслообразования у одного и того же автора, внутри одного и того же произведения.5

Таким образом, при описании интерпретативных значений важно зафиксировать саму содержательную ось, задаваемую крайними позициями смысловой диады. Данная содержательная ось соотносится с осью структурной, также задаваемой её крайними позициями. Само взаимодействие данных плоскостей обеспечивает достаточно широкий круг возможностей формирования более частных интерпретативных значений и выбора говорящим стратегий в сфере отношений «своё – чужое».

1.5.2.2. Интерпретанта-2 является референциальной. Она связана с представлением отношений своё / чужое как предметных или метаречевых, то есть имеющих предметную или метаречевую основу взаимодействия своего и чужого. В.Н. Волошинов говорит о предметно-аналитической и словесно-аналитической модификациях косвенной речи, связывая первую с «восприятием чужого высказывания в чисто тематическом плане, а всё то, что не имеет никакого тематического значения, она просто в нём не слышит, не улавливает» (Там же: 140–141). При словесно-аналитической модификации «само высказывание как таковое разлагается на его словесно-стилистические пласты» (Там же: 140). Выделение данной интерпретанты опирается на известное представление о двух референтных планах передаваемой ЧР – её содержания и формы. Частными интерпретативными значениями являются такие, как достоверность / недостоверность, доверие / недоверие источнику информации, точность / неточность чужой речи и др. Именно по отношению к данной интерпретанте может выделяться в качестве частного значение «дословности / недословности», а также описываться большая или меньшая степень индивидуализированности ЧР, связанная с передачей содержания / формы речи. Приведём примеры.

Пример-1(подчёркнуто мною – Н.М.).

Я не был безусловным поклонником его стихотворного дарования (он моего, кстати, тоже), и пусть о стихах Сопровского скажут те, кто чувствует их сильней, чем я. Но в правоту поэзии вообще он верил всегда безоговорочно. «Защитник веры» - сказано о Честертоне. Сопровского можно назвать «защитником поэзии». (С.М. Гандлевский. Порядок слов. Эссе)

В подчёркнутых высказываниях не только чужая, но и своя номинации оформлены кавычками и в целом отражают выделенность, обособленность своего и чужого, обусловленную явным метаречевым характером их взаимодействия. На основе подобных отношений строится КС-переоформление: см в разделе III – 3.1.2.2. В следующем примере можно наблюдать доминирующую предметную направленность взаимодействия своё / чужое (высказывания (3 – 6)), однако как только возникают элементы метаречевой основы взаимодействия, степень обособленности своего и чужого повышается (см. в (3) и (5) используемый автором курсив):

Пример-2 (курсив автора).

«Марина часто начинает стихотворение с верхнего «до», - говорила Анна Ахматова (1). То же самое, частично, можно сказать и об интонации Цветаевой в прозе (2). Таково было свойство её голоса, что речь почти всегда начинается с того конца октавы, в верхнем регистре, на его пределе, после которого мыслимы только спуск или, в лучшем случае, плато (3). Однако настолько трагичен был тембр её голоса, что он обеспечивал ощущение подъёма, при любой длительности звучания (4). Трагизм этот пришёл не на биографии: он был до (5). Биография с ним только совпала, на него – эхом – откликнулась (6). (И. Бродский. Поэт и проза)

Пример-3а (курсив автора).

Глеб Семёнов написал мне: когда поэт пробует быть как все – у него это всё равно не получается.

Конечно, не получается. Поэт не может быть как все. Но современный поэт должен этого хотеть. Чем он и отличается от романтика. (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

Пример-3б.

Мандельштам – поздний Мандельштам – был убеждён, что современный поэт – это не тот, кто высится над людьми, или отличается, или отделяется… Но это – один из всех, понимающий один из всех. И из всех типовых судеб судьба его самая типовая. (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

Пример-3в.

Л.Я. Гинзбург пишет: «Надо быть как все».

И даже настаивает: «Быть как все…»

Мне кажется, это и есть гордыня. Мы и есть как все. Самое удивительное, что и Толстой был как все. (С. Довлатов. Записные книжки)

Взаимодействие значений, связанных единой структурной тенденцией – к обособленности (в левом столбце таблицы) или к проницаемости ( в правом столбце), – одна из универсальных закономерностей. В примерах 3а – 3в, тематически близких, устанавливающих диалог смысловых позиций, наблюдается взаимодействие, одновременное проявление двух интерпретант, прагматической и референциальной. Так, сравнивая примеры 3а и 3б, можно сказать, что степень обособленности своего / чужого в первом из них несравнимо большая, второй же пример характеризуется проницаемостью границ своей / чужой речи. Отвечая на вопрос, почему это так, можно усматривать две причины. Это – выраженность 1) метаречевой основы взаимодействия (ср. повтор компонента, выделенного курсивом внутри чужого высказывания, – «как все», а также «не получается») и 2) полемической модальности частичного несогласия в 3а. Тогда как в Примере-3б элементы метаречевой направленности взаимодействия отсутствуют, доминирует предметная основа взаимодействия и прагматика близости смысловых позиций. В Примере-3в усиливается, по сравнению с 3а, проявление как метаречевой основы взаимодействия, так и значения прагматически «далёких» отношений своего и чужого. Отсюда и способы передачи отношений своё / чужое наиболее обособленные: ср. 1) представление чужого двумя КПР, вторая из которых носит собственно метаречевой характер, а также 2) четырежды употреблённое «как все», вне каких либо вариантов передачи этого смысла на «своём» языке.

Рассматриваемое интерпретативное значение является основой формирования двух важнейших коммуникативных стратегий – КС-толкование и КС-переоформление, составляющих одну из базовых антитез типологии КС ЧР, подр. см. 3.1.2 в разделе III.

1.5.2.3. Интерпретанта-3, рецептивная, выделяется по отношению к характеру адресации. Данную содержательную ось задают значения конкретно-персонифицированного типа и обобщённо-абстрактного типа адресации. Моделирование первого типа адресации происходит, например, в жанрах межличностной переписки, данный тип адресации характерен для непосредственной коммуникации, опирающейся на общую память коммуникантов. Обобщённо-абстрактный тип адресации – признак «вторичных моделирующих систем» (Ю.М. Лотман). Типичной, регулярной является соотнесённость конкретно-персонифицированного типа адресации и структурной тенденции к проницаемости границ своего / чужого, слабой степени их маркированности. Напротив – обобщённо-абстрактный тип адресации характеризуется языковыми средствами с маркированными границами своей / чужой речи, с высокой степенью обособленности своего / чужого. В таком жанре, как письмо-отклик в газету, устанавливается двойной тип адресации, что достаточно детально было показано в (Максимова 1995).

Три выделенных смысловых диады образуют типовые интерпретативные значения. Их анализ представляет вопрос о характере, специфике описания содержательной стороны таких языковых явлений, где логика однозначных / многозначных соответствий «функция – средство» не только мало адекватна, но и входит в противоречие с конкретными интерпретациями при анализе того или иного текстового материала. Можно говорить о специфике интерпретативного значения, определяемого, в отличие от лексического, грамматического, синтаксического значений, посредством соотнесённости не с отдельной языковой формой (структурой), а со структурной тенденцией, организующей языковое явление, в целом. При этом важно, что отношения между крайними позициями смысловых диад могут достаточно свободно соотноситься с любым фрагментом языкового явления, подчиняющимся действию данной структурной тенденции.

Система интерпретативных значений строится на основе принципов динамического взаимодействия «своего» и «чужого», соотнесённости наиболее общей структурной тенденции и трёх обозначенных способов её содержательной интерпретации как смысловых диад. Шесть выделенных подтипов значений наиболее регулярно воспроизводятся в современном русском языке. Такое описание содержательной стороны составляет базу для понимания коммуникативных стратегий как реальных способов действия говорящего по отношению к чужому слову. Выделенные значения не исчерпывают возможностей интерпретации отношений «своё – чужое». При анализе текстовых отрезков регулярно наблюдается взаимодействие данных интерпретативных значений. Оставаясь именно возможностями, эти значения в различной степени актуализируются в различных типах текста, его композиционных частях, в различных стилях и жанрах.


РАЗДЕЛ 2. ОСНОВАНИЯ МЕТОДА КОММУНИКАТИВНЫХ СТРАТЕГИЙ


2.1. О понятии «коммуникативная стратегия»

Формирование аппарата научной мысли обусловлено традицией, поэтому научная мысль обладает стабильностью. Это естественно и закономерно, ибо вне традиции не может быть преемственности элементарных принципов мыслепорождения и их ведущих параметров. В понятийной и терминологической базе науки эти принципы и параметры конденсируются и обретают устойчивое, репродуцируемое качество.

Однако соотношение «термина» и «понятия» – казалось бы, основных механизмов репродукции смысла – на поверку, может мыслиться неоднозначно. Дифференциация их трактовки, как минимум, связана с динамическим либо статическим пониманием самого содержания этой пары, в существе своем носящей глубоко диалектический характер.

С точки зрения статики, понятийное содержание, описывающее ту или иную деятельностную реальность, оформляется в термине, а употребление термина в контексте некой теории с обязательностью должно опираться на выработанное ею понятийное содержание. При этом, конечно, не снимается, но с очень разной степенью актуализируется вопрос о диалектике термина и понятия – вопрос о проявлении универсальных отношений «вещи», «имени вещи» и «определения вещи» (Г.Фреге).

Однако в реальной практике терминопорождения становление пары «понятие (концепт) – термин» может характеризоваться такой динамикой, которая преодолевает границы конвенциональных отношений между компонентами этой пары, выходя за пределы узуальных «норм» их допустимого соотношения и образуя дисбаланс между понятийным содержанием и терминологическим оформлением. Яркими примерами такого дисбаланса являются: функционирование термина вне соотнесённости с понятийным содержанием; смешение понятий; приписывание терминам неадекватного содержания и под. На первый взгляд, эти (известные и не нуждающиеся в примерах) факты есть не что иное, как погрешности узуса, ошибки, нуждающиеся в преодолении.

Но если отойти от сугубо нормативного взгляда и проблематизировать типовые ситуации, характеризующиеся диспропорцией в функционировании понятийно-терминологической пары, то оказывается, что можно увидеть не только причины возникновения подобных ситуаций, но и сами деятельностные процессы терминопорождения. Более того: подобные проблемные зоны максимально концентрируют свойства термина как коммуникативного действия, таким образом позволяя выявить важнейшие типовые интенции говорящего и реконструировать терминопорождающие стратегии теоретического дискурса. Обращение к динамической составляющей терминоведческой проблематики открывает перспективную область её анализа, связанную с интенционально-смысловым параметром описания речевого поведения языковой личности и языковой картины мира коммуникантов, порождающих научное действие-термин.

Одной из подобных ситуаций понятийно-терминологического дисбаланса (условно её можно обозначить как опережение термином понятия – и, соответственно, запаздывание понятийного содержания по отношению к используемому термину) как раз является ситуация с «коммуникативной стратегией». Каков интенционально-смысловой потенциал такой ситуации?

В современной лингвистике при разработке новых областей проблематики это понятие используется весьма широко. Анализ имеющейся лингвистической литературы, посвящённой описанию коммуникативных стратегий, и в целом анализ сложившейся вокруг рассматриваемого понятия лингвистической ситуации позволяет зафиксировать следующее.

Активный период внедрения понятия КС в лингвистические описания характеризовался отождествлением КС либо с интенциональной, либо со структурно-функциональной сторонами построения высказывания. По сути, даже в ведущих монографических исследованиях происходило дублирование понятий: КС = интенция, КС = коммуникативная структура высказывания.

Так, в монографии О.С. Иссерс (Иссерс 1999) главным предметом и исходным моментом при классификации КС и описании их типов оказывается интенциональная сторона коммуникативного действия. При этом заметно, что описание интенций, взятых за точку отсчёта в систематизации и анализе различных КС, поглощает описание языковых форм, рассматриваемых в качестве элементов оформления интенций. Признаком того, что в данном подходе языковые средства занимают периферийное (подчинённое) положение, является неучет их внутренних типологических связей: если у КС такие связи имеются, то языковые средства соотносятся прежде всего с конкретной КС, тогда как между собой какой-либо типологии не образуют. Задача внутренней типологизации не только интенций, но и языковых средств отсутствует и в метакомментарии, рефлектирующем метод исследования. В рамках такого подхода формируется и само понятие КС, откуда видно, что оно в рассмотренной монографии не обладает специфическим содержанием, фактически сливаясь с понятием «интенция».

Критерий типологизированности / нетипологизированности интенций и языковых средств и соотнесённости их типологий между собой может выступать показателем гипертрофированности интенциональной или собственно языковой сферы при описании КС. При этом необходимо специально отметить, что типологизация языковых средств должна обнаруживать какое-либо особое, новое (по сравнению с предшествующими, совершавшимися вне опоры на типологию КС описаниями) качество системных отношений. Иными словами, она должна обладать признаками саморазвивающейся модели – открывать, посредством той или иной типологизации, новое понимание функционального потенциала самой системы языковых средств.

Если с этих позиций подойти к книге Т.Е. Янко «Коммуникативные стратегии русской речи» (Янко 2001), то становится очевидно, что две обозначенные автором стороны исследования – «коммуникативные структуры предложений» и «коммуникативные стратегии говорящих, совершающих речевые акты» – представлены очень по-разному. Первая сторона явно доминирует, причём настолько, что книга, по сути дела, должна бы иметь заглавие не «коммуникативные стратегии», а – «Коммуникативные структуры русской речи».

Такая ситуация характерна и для более частных работ, посвящённых КС. Эта ситуация провоцирует проблематизацию самого понятия КС, требующего осмысления и выработки понятийного содержания как такового.

В связи с проблемой понятийного содержания КС актуализируется также вопрос о дифференциальном признаке, относящемся к внутренней структуре понятия коммуникативной стратегии. Такой признак относится, на наш взгляд, к составляющей логического, внеязыкового типа. Речь идёт о компоненте коммуникативной позиции как о недостающем звене понятия КС – как раз и выступающем в качестве важнейшего условия полноценной взаимоотнесённости интенции и языковых способов её выражения. Являясь логической, внеязыковой составляющей и опосредуя интенцию и языковые способы выражения, коммуникативная позиция соотносится с ними и в этом соотношении обладает содержательной автономностью и собственной структурой, тип которой образует устойчивую модель той или иной КС. Описание типологии КС представлено в нашей работе (Максимова 2005), где тип позиции в коммуникации, наряду с другими признаками, определяет тип КС.

Одним из лингвистических факторов, провоцирующих некритический характер трактовки понятия КС, является необоснованный универсализм использования этого понятия применительно к различным сферам коммуникации, типам текста, стилям, жанрам и др. Так, в двух названных выше книгах специальным образом не оговариваются и практически не дифференцируются сферы речепроизводства, соотносимые с выделяемыми КС (ср. предельную обобщенность названий этих книг: «Коммуникативные стратегии (и тактики) русской речи»). Конечно, фактически используемый материал естественным образом отсылает к некоторым определённым речевым областям, однако это мало влияет на конкретизацию содержания взаимообусловленных отношений «сфера речепроизводства – фрагмент типологии КС», так что создается дополнительное условие аморфности понятия КС.

Универсальная типология КС, применимая ко всем сферам речепроизводства, вообще вряд ли возможна (или возможна как предельно обобщённая). Теоретически это положение базируется на высказанном представлении о понятии КС: насколько обязательно тип позиции в коммуникации обусловлен спецификой коммуникативной ситуации, её типом, настолько и способ вербализации коммуникативной позиции связан с законами разворачивания речемыслительного произведения, обусловленными его типом. Взятые во взаимной соотнесённости тип позиции в коммуникации и способ вербализации (языкового представления) позиции обнаруживают спецификацию типов КС по отношению к той или иной сфере речепроизводства. Практически данное положение подтверждается эмпирическим материалом исследования.

Так, типы и типологические группы КС различаются, по крайней мере, по отношению к трём наиболее общим параметрам: 1) параметру репликовости / текстовости, связанному с различением КС речи / текста; 2) параметру нарративности / ментативности, связанному с различением референций к хронотопической / ментальной ситуации; 3) параметру инициальности / ответности, связанному с различением характера речевого действия – инициирующего коммуникацию или занимающего в ней ответную позицию (подробнее см. ниже). Типы КС весьма различны в каждой из обозначенных сфер речепроизводства (текстовой и репликовой, нарративной и ментативной, инициальной и ответной). Взятые во взаимной соотнесённости, они составляют основу для выделения наиболее крупных областей речепроизводства и основу для возможных, наиболее крупных, фрагментов типологии КС, основу для переходов от одних типов стратегий к другим. Подобная конкретизация отношений «сфера речепроизводства – фрагмент типологии КС» может позволить увидеть как отдельные фрагменты типологии КС, так и наиболее полную, целостную её картину.

Из представленного анализа видно, что термин КС в соответствующий период его разработки заметно опережает понятие, которое пока, не достигнув собственной спецификации, дублирует либо понятие коммуникативной позиции, либо понятие коммуникативной структуры. Представляется, что ситуация эта не частная, а типовая и показательная. В ней раскрывается одна из функций термина и одна из стратегий научного письма. А именно: происходит «вбрасывание» принципиально нового термина, обладающего двумя взаимообусловленными характеристиками. Такой термин а) заведомо слабо разработан в понятийном плане, но в то же время б) отражает авторскую интуицию важнейших тенденций, связанных с изменением парадигмы научной мысли. Взаимосвязь этих характеристик такова: чем больше новый термин «конденсирует» процессы (б), тем более допустима, оправдана его (а)-характеристика.

Заметим, что возникающая (именно в подобных случаях) мода на термин – подтверждение понятийной вакансии в становящейся парадигме. Эта мода, конечно, имеет негативные стороны, связанные с бессодержательностью терминирования (речь идет о некритической эксплуатации термина, и даже демагогическом его использовании). Однако эта «мода» имеет и одно несомненно положительное следствие, когда до известной степени заведомо «пустой» термин начинает наполняться понятийным содержанием, формирующимся в ответ на провокативный характер «вбрасывания» термина.

Таким образом, описанная ситуация отражает в то же время продуктивную тенденцию в научной мысли, чреватую по своей сути смысловым приращением. В данном случае язык порождает виртуальную действительность. Термин выполняет роль структурного звена, вокруг которого в насыщенном растворе культуры происходит формирование кристалла – смысла.

Из предварительных наблюдений можно видеть, что не все научные авторы в равной мере используют описанную стратегию терминообразования. Однако для некоторых из них она частотна, и эта специфическая инициальность речемыслительного поведения может стать предметом самостоятельного исследовательского интереса. В связи с этим приведем суждения М. Эпштейна, относящиеся к разработке идеи потенциосферы языка, «особенно стремительно растущей в посттоталитарную эпоху истории и культуры». Автор специально выделяет процесс «зачинания понятий, терминов, теорий, которые расширяют область мыслимого и говоримого», характеризуя его как «своего рода познавательно-производительный концептивизм» (Эпштейн 2006). При этом такие процессы видятся М. Эпштейну весьма широко: «Наиболее наглядно это проявляется на уровне языка, как специального, терминологического, так и общенародного, разговорного. Проективная и конструктивная филология пополняет языковой запас культуры, меняет ее генофонд, манеру мыслить и действовать «по значению слов», умножая как их значения, так и сами слова и способы их употребления и сочетания» (Эпштейн 2006).

Все сказанное несомненно относится к динамике понятийного и терминологического компонентов явления КС. На этом примере, отражающем процессы перехода лингвистики от структурно-грамматической к функциональной и антропоцентрической парадигме, сделался явным прагматический потенциал термина: сдвиг терминологии (наряду с другими процессами) инициирует и интенсифицирует изменение угла зрения на предмет, а в пределе способствует формированию новой парадигмы.

Чтобы описать процессы диалогического взаимодействия на основе понятия «коммуникативная стратегия», необходимо построить типологию коммуникативных стратегий. Если выше «коммуникативная стратегия» рассматривалась как некоторое общее понятие, выступающее в качестве методологического направления, ключевого аспекта описания системы ЧР, то теперь, в практическом плане, это понятие должно стать основной единицей анализа ситуаций диалогического взаимодействия и составить метод, способ понимания. Для этого понятие КС должно лежать как в основе анализа конкретных способов диалогического взаимодействия, так и в основе моделирования типологии этих способов.


2.2. Границы ответного текста-ментатива и основания для типологии коммуникативных стратегий

Функционирование ЧР имеет как универсальные механизмы, не зависящие от конкретных условий реализации отношений своё / чужое, так и специфические, обусловленные типовыми условиями реализации данных отношений. Универсальными являются характеристики, выделяемые с общесемиотической точки зрения. Прежде всего, таковым выступает сам принцип взаимодействия «своей» и «чужой» позиций. В ряде работ Ю.М. Лотман (Лотман 1992 и др.) раскрывает его содержание посредством описания отношений двух взаимодействующих семиотических пространств (семиосфер); им вводятся понятия «границы» как «области усиленного смыслообразования», «пересечения» («перевода»), «неидентичности» некоторых семиосфер А и Б, «взаимодействия», «напряжения» - «некоего силового сопротивления, которое пространства А и Б оказывают друг другу». Лингвистическая дифференциация функционирования ЧР уточняет эти общие принципы и механизмы по отношению к различным типам ситуаций и текстов.

Конкретизация в описании типов КС заключается в выделении фрагментов общей типологии КС, основу которых составляют сферы речепроизводства, устанавливающие внешние границы между наиболее крупными и значимыми участками речемыслительной деятельности человека. Одной из таких сфер является ответный текст-ментатив.



2.2.1. Коммуникативные стратегии в сферах речи и текста

Текст и речь противопоставляются как разные (развёрнутая и свёрнутая, соответственно) формы речемыслительного произведения. Текст и речь имеют, прежде всего, принципиально разный характер содержания. В тексте – это концептуально значимый смысл, предназначенный для воспроизведения и хранения в культуре. В речи – смысл актуальный, ситуативный, не предназначенный для воспроизводства и хранения в культурной памяти (подр. см.: Дымарский 1999).

С точки зрения диахронии, текст, безусловно, порождён речью, вырастает из неё и в этом смысле принадлежит ей, является её частным случаем. Однако возможно и парадигматическое понимание отношений речи и текста, при этом понимании репликовая и текстовая формы определяются как достаточно автономные, прежде всего, с точки зрения формирующихся в них типов смысла.

Характер осуществляемых в речи и тексте КС – различный, что обусловлено общими закономерностями развёртывания содержания высказывания / текста. Так, для одного типа содержания достаточной является репликовая форма, другой тип может осуществиться только в пределах текста. Например, для выражения эмоциональной оценки, согласия, подтверждения, угрозы, приветствия и др. регулярно используется репликовая форма. А для выражения аргументирующего сомнения (и вообще – мнения), толкования, событийности и др. типов содержания регулярно востребуется текстовая форма. Подчеркнём, что высказывание и текст различаются отнюдь не формально: в них в наиболее обобщённом виде концентрируется интенциональность. Различные сферы общения и различные стилевые и жанровые сферы различным образом соотносятся с формами высказывания / текста.

Рассматриваемая в нашей работе типология КС охватывает текстовую сферу речепроизводства. Поскольку её дифференциальные признаки обозначены достаточно подробно в (Максимова 2005: 55 – 69), то здесь на них мы подробно не останавливаемся.

К текстовым формам чужой речи относятся такие, в которых отношения своё / чужое определяют формирование концептуально значимого смысла, а образуемая текстовая форма исчерпывается ими. Развёртывание отношений своё / чужое исчерпывает построение текстовой формы. Это проявляется в трёх основных составляющих текстовой формы (ТФ):

1) семантически инициальное / финальное композиционной структуры текста соотнесено с противопоставленностью своего / чужого;

2) тема-рематическое развёртывание сосредоточено вокруг последней чужой рематической вертикали, условно называемой «предельной»: рема-своё либо преодолевает этот предел, либо же, напротив, не выходит за его границы; семантическая соотнесённость абсолютных рем, репрезентирующих чужое и своё, дифференцирует типы текстовых форм чужой речи;

3) наличие того или иного типа медиатора – глубинной логико-смысловой связки, организующей всю целостную ТФ и выражающей отношения между чужим и своим.

Примеры таких текстовых форм чужой речи подробно рассматриваются в разделе III при описании КС.

Необходимо подчеркнуть, что для нас важно сохранение ориентира на целостную текстовую форму. Характеризуя тип исследуемого языкового материала, можно сказать, что это не любые текстовые фрагменты, задаваемые границами функционирования ЧР, но текстовые формы, представленные, прежде всего, сложным синтаксическим целым (ССЦ). Приведём примеры. В Примере-1 чужое занимает финальную позицию – *Литература есть «взыскуемый невидимый град» (отсылка к «чужому», помимо кавычек, выражена посредством отрицания):


Пример-1.

Литература как орёл взлетела в небеса. И падает мёртвая. Теперь-то уже совершенно ясно, что она не есть «взыскуемый невидимый град». # (В. Розанов. Уединённое)

Пример-2.

«Человек о многом говорит с интересом, но с аппетитом – только о себе» (Тургенев). Сперва мы смеёмся этому выражению, как очень удачному… Но потом (через год) становится как-то грустно: бедный человек, у него даже хотят отнять право поговорить о себе. Он не только бол`и, нуждайся, но… и молчи об этом. И остроумие Тургенева, который хотел обличить человека в цинизме само кажется цинично.

Я, напротив, замечал, что добрых от злых ни по чему так нельзя различить, как по выслушиванию ими этих рассказов чужого человека о себе. Охотно слушают, не скучают – верный признак, что этот слушающий есть добрый, ясный, простой человек. С ним можно водить дружбу. Можно ему довериться. Но не надейтесь на дружбу с человеком, который скучает, вас выслушивая: он думает только о себе и занят только собою. Столь же хороший признак о себе рассказывать: значит, человек чувствует в окружающих братьев себе. Рассказ другому есть выражение расположения к другому.

Мне очень печально сознаться, что я не любил ни выслушивать, ни рассказывать. Не умел даже этого. Это есть тот признак, по которому я считаю себя дурным человеком. # (В. Розанов. Уединённое)

В Примере-2 (см. ССЦ, представленное первым абзацем) чужое занимает композиционно инициальную позицию, причём не только для первого, но и для всех трёх ССЦ, составляющих отдельную запись «опавших листьев». С точки зрения названных признаков текстового материала, к его ядру из этих трёх ССЦ относится только первое. Однако мы намеренно привели здесь целостную форму записи, во-первых, чтобы продемонстрировать высокую степень текстовой проспекции инициального чужого (его композиционно-смысловую силу, несравнимо большую, чем у финальной или срединной позиции чужого в ТФ) и, во-вторых, чтобы с помощью примера показать и этим подчеркнуть исходность такой ТФ, как ССЦ, выступающей минимальной единицей анализа. Речь идёт о минимуме одного ССЦ, тогда как возможно подобное же развёртывание отношений своё / чужое между двумя, тремя и т. д. ССЦ.

В отличие от целостных ТФ есть другие случаи функционирования ЧР в тексте. Они характеризуются тем, что ЧР, присутствуя в тексте и обладая в той или иной степени текстообразующим потенциалом, всё же не образует целостной структуры, самостоятельной ТФ, целиком построенной на отношениях своё / чужое. Ведущим признаком такого характера функционирования ЧР является периферийность (неядерность) отношений своё / чужое в семантической структуре ТФ, обусловливающая отсутствие специфических составляющих композиционной, тема-рематической, медиальной структур, характерных для ТФ ЧР.

Приведём примеры подобного функционирования ЧР в тексте. В примерах структуры, включающие ЧР, выделены нами подчёркиванием; все они обладают текстовой ретро- / проспекцией, однако не образуют текстовых форм ЧР.

Вы, вероятно, помните, что оставили меня, тому кажется десять лет назад, в доме, который тогда уже разрушался от ветхости, и по словам вашим, держался не столбами, а одним только духом. С тех пор продолжает он спокойно разрушаться и стращать меня и моих посетителей своим косым видом. (П.Я. Чаадаев – В.А. Жуковскому)

Галич не вписывается в сегодняшнюю культуру главным образом потому, что с падением советского режима сошёл на нет жанр, в котором Галич не знал себе равных: спектакль, трагифарс на дому. Помните начальственный оклик: «Что это вы тут балаган, понимаешь, развели!»? Галич именно что развёл балаган. Автор песен собственной персоной был театром, совмещая в одном лице корифея и хор, резонёра и шута, и сближал, как сближает театр. (С.М. Гандлевский. Порядок слов; курсив автора)

В эмиграции, где, по слову Ахматовой, каждый унёс свой последний русский день – «на подмётках», всё ещё можно услышать целые разговоры, что-нибудь вроде:

Что делать, чувак, в такой зусман только и остаётся кирять в кабаке…

Как он возник, этот язык 50-х годов? С самого начала, с самой первой «оттепели»? Не знаю. Некий филолог объяснил мне, что в нём перемешались элементы старого музыкального жаргона и так называемой «блатной музыки», языка уголовного мира. (Е. Рейн. Заметки марафонца)

Эта книга – о прошлом, которое не отпускает душу. Прошлое становится реальностью, настоящее размывается. Особенно реальны, неопровержимы становятся люди, покинувшие нас. Это представляется своего рода аллеей монументов – правда, не все они из бронзы. Ещё Достоевский устами Свидригайлова сказал, что призраки существуют, только являются они не всем. Мне – являются. Они не отпускают мою душу, что-то хотят мне сказать… Мне кажется, я их понимаю. (Е. Рейн. Заметки марафонца)

Всё мною сказанное может показаться тебе излишним, но в настоящую минуту нашёл я очень нужным тебе это сказать. Впрочем, чтение этих строк тебя не утомит. Ты в своём письме приглашал меня к терпению: надеюсь, что ты и сам сколько-нибудь им одарён. (П.Я. Чаадаев – М.Я. Чаадаеву)


2.2.2. Нарратив и ментатив как сферы речепроизводства.

«Своё – чужое» в ментативе

Нарратив и ментатив представляют собой две основные разновидности современных текстов. Первый представлен, прежде всего, художественными прозаическими текстами; второй – научными, философскими текстами, а также многими текстовыми моделями публицистики, эпистоляриев, дневниковых записей. Изучение нарратива имеет достаточно глубокие традиции, базой которых являются филологические исследования художественной литературы. Если лингвистическое понимание в качестве «глобальной функциональной характеристики нарративного текста» определяет «его повествовательную форму» (Падучева 1999: 279), то литературоведческая трактовка нарратива подчёркивает принципиальную двусоотнесённость признаков нарратива и недостаточность его понимания только как повествовательной формы. Приведём цитату из книги «Нарратология как аналитика повествовательного дискурса»: «Предмет нарратологического познания может включать в себя любые – не только художественные и даже не только вербальные – знаковые комплексы, манифестирующие неслиянность и нераздельность двух событий: референтного (некоторая история, или фабула) и коммуникативного (дискурс по поводу этой истории). В этом смысле нарративными могут быть не только роман (с его вымышленной, «фикциональной» квазисобытийностью) или сочинение историка, где референтный ряд событий фактографичен. Нарративными могут предстать и скульптура (в классическом случае Лаокоона), и даже музыка (оперная или балетная). Ибо нарратив не есть само повествование (то есть композиционная форма текста, отличная от описаний, рассуждений или диалоговых реплик); он являет собой текстопорождающую конфигурацию двух рядов событийности: референтного и коммуникативного» (Тюпа 2001: 7). Как видим, для данного определения важно введение второго, коммуникативного, признака нарратива, который, с одной стороны, позволяет отличать нарратив от архаичных форм, близких к повествовательным, например от мифа6, а с другой стороны, позволяет исследовать более поздние нарративные формы, где событие рассказывания приобретает значительно больший, по сравнению с классическими текстами, вес, нередко выходя на первый план – например, в модернистском тексте. Предлагаемое понимание основывается на известной идее М.М. Бахтина о взаимодействии в прозаическом художественном тексте двух событий – события рассказа и события рассказывания.7

Ментатив изучен меньше, его исследованию посвящены главным образом лингвистические работы. Различные стороны ментатива представлены лингвистической традицией в понятиях: собственно-логический тип субстрата текстовых форм (О.И. Москальская), рассуждение как тип текста (О.А. Нечаева), сентенционный тип речи (С.Г. Ильенко), ментальный модус (Н.К. Рябцева), генеритивный регистр (тип) речи (Г.А. Золотова) и немн. др.

Обоснование диады нарратива и ментатива можно видеть в общефилософском различении двух атрибутов субстанции – протяженности и мышления. Эти философские представления изложены, в частности, у Р. Декарта, Б. Спинозы (Философский энциклопедический… 1983: 42-43; 143; 647-649 и др.). Соответственно, в нарративе доминирует референция к «протяженности» хронотопа, а в ментативе – референция к мышлению как таковому и его речевой форме.

В методологическом плане значима также оппозиция событийного – процессуального. Понимаемая на основе взаимодополнительности, «событийно-процессуальной двойственности» (Тюпа 2004), она важна как понятийная фиксация двух возможных интерпретаций бытия. Необходимо оговорить, что понятие «событие» имеет как минимум две различные исследовательские традиции употребления. Во-первых, понятие событийности может использоваться в смысле «случайности, непредсказуемости, казусности», как оно употребляется в исторической науке Нового времени. Во-вторых, понятие событийности в рамках теории коммуникативного события актуализирует иные смыслы – «встречи двух и более сознаний», «напряжённого взаимодействия текста – автора – читателя» (Тюпа, 1998 и мн. др. работы этого автора). Две эти трактовки необходимо различать, поскольку они, принадлежа разным научным контекстам, могут задавать разный угол зрения на одни и те же предметы.

Именно так обстоит дело с категориями нарратива и ментатива. Событийность как казусность, непредсказуемость лежит в основе спецификации нарратива (отсюда идея «нарративизации истории» Х. Уайта) и создает основу для противопоставления его ментативу, который можно видеть как проявление процессуальности. Однако с точки зрения «коммуникативной событийности» можно утверждать, что событие имеет место и в нарративе, и в ментативе.

Более того, в ментативе имеет место и двусобытийность. Лингвистические исследования последних лет, посвящённые изучению научного типа текста, обнаруживают в нем двусобытийность, идентичную нарратологической (событие рассказа / событие рассказывания). Референтная и коммуникативная составляющие ментатива, как и нарратива, тоже взаимодействуют в динамической прогрессии: коммуникативная составляющая нарастает в современных текстах-ментативах с не меньшей динамикой, чем в нарративах. Доказательством этого являются исследования, раскрывающие такие неотъемлемые признаки современного научного текста, как его диалогичность, наличие системы метатекстовых компонентов, компонентов-рефлексивов и под. Так, В.А. Шаймиев – автор монографических исследований, посвящённых метакомпонентам текста научного произведения – обосновывает положение о дискурсивности и метадискурсивности научного текста как свойствах «отражать и изображать процесс творения текста автором и факт восприятия его читателем». Исследователь подчёркивает, что названные прагматико-дискурсивные процессы обусловливают формальные и содержательные особенности научного текста в целом (Шаймиев 2001). Таким образом, коммуникативная составляющая («событие рассказывания») характеризует как нарратив, так и ментатив.

Понятие коммуникативного события, применимое и к нарративу, и к ментативу, в то же время позволяет и различать их событийную природу. В контексте этого различения и может актуализироваться свойственная исторической науке оппозиция «событийного – процессуального. Чем выше плотность характеристик конкретности, случайности, «несовпадения с действительностью» (и в этом смысле – событийности, противопоставленной процессуальности) в референтном поле речемыслительного произведения, тем востребованнее нарративная форма, а чем выше плотность характеристик неслучайности, объективности (и в этом смысле – процессуальности) референций, тем более востребована форма ментатива.

Собственно текстовым признаком в различении нарратива и ментатива является способ развёртывания текста. Разницу этих способов организации текста составляют доминирующие переходы в текстовом движении (между высказываниями, образующими текст, и между текстовыми компонентами). Речь идёт о доминирующей макросвязи, организующей развитие событийной ситуации (в смысле формирования коммуникативного события). Такое развитие осуществляется в пределах шага «высказывание – высказывание» / «микротекст – микротекст»8, взятого по отношению к смысловой целостности – концептуально значимому смыслу текста внутри текстовой концепции. Имеются по крайней мере два важнейших, онтологически укоренённых способа организации текста.

Первый способ, нарративный, связан с моделью текстопорождения, в которой доминантными являются координаты «Кто / Что – Где – Когда»: движение текста базируется на смене одного или одновременно нескольких этих компонентов. Такая текстовая модель описывается в литературоведении на основе понятий хронотопа, сюжета, героя, композиции, точки зрения и других; в лингвистике предложения / высказывания – на основе понятий «объективной модальности» (включающей категорию реальности / ирреальности, связанную в русском языке с наклонением, категорию времени, категорию персональности), детерминации, репродуктивного и информативного регистров речи и некоторых др.; в лингвистике текста – на основе понятий пространственного и временного континуума (И.Р. Гальперин), хронологического субстрата текста, интегральной семантической структуры (ИСС) хронотопического типа9 и немногих др.

Второй способ связан с текстовой моделью ментатива. В ней движение текста задаётся иными координатами: «Что это означает – Почему это возможно – При каких условиях нечто происходит – Чем это подтверждается – Каков антитезис к данному тезису …» В этом случае в референтной зоне складываются отношения между мыслями, между идеями (а не между хронотопически локализованными предметами в их виртуальной проекции). Такую референтную зону, научное видение которой требует дальнейшей разработки, будем называть ментальным типом референции.

Сфера и система ментативных отношений изучены несравнимо меньше, чем отношения нарративные. В последнее время круг исследований, посвящённых научным, эссеистическим текстам, эпистоляриям и другим эго-документам, стал заметно более широким – прежде всего, в лингвистике и риторике. Общефилологическая проблематика, связанная с пониманием соответствующей области дискурсивных практик, обозначена в одной из последних статей В.И. Тюпы, где автор говорит о феномене «теоретического дискурса» (Тюпа 2006).

Разработка сферы ментатива составляет особую область исследования, имеющую собственное понятийно-терминологическое поле. Необходимо говорить и о коммуникативных стратегиях, принципиально различных для нарратива и ментатива. Так, для нарративного типа текста выделяется четыре ведущих КС: «сказание (легендарно-историческое предание, отколовшееся от донарративного мифологического предания), притча, анекдот и, наконец, жизнеописание (биография) как протороманная форма высказывания» (Тюпа 2001: 12; 12-17)10. Описывая каждый тип КС (как тип соответствующего жанрового содержания), автор отмечает, что выделенные типы КС имеют как синхроническую константность, так и диахроническую перспективу, «обладая неодинаковым историческим возрастом»: «Зарождались они в различные эпохи культурной жизни человеческого сознания — в той именно последовательности, в какой перечислены, — однако и до сего времени сохранили свою актуальность в качестве коммуникативных стратегий нарративного общения» (Там же: 11).

В сфере ментатива (как именно сфере общения) выделяется свой набор КС. Так, представленная ниже типология включает пять базовых типов: КС-отрицание, КС-применение, КС-толкование, КС-переоформление, КС-развитие, – а также пограничные типы КС: комментирование, оценивание, переопределение. В области реализации отношений «своё – чужое» и типологии КС ЧР усматриваются ретроспективные аспекты, связанные со становлением типов КС в диахронии, а также жанровый аспект, связанный с пониманием КС как содержательной стороны жанра и установлением соотношений между типами КС и жанрами ментатива. Эта сфера речепроизводства в целом является более поздней по отношению к нарративу: при описании КС ментатива заметен становящийся характер как отдельных текстовых форм, так и самой интенциональной сферы отдельных КС.

Будучи понятийной универсалией, лингвокультурологической константой, оппозиция своё / чужое по-разному воплощается в двух названных типах референциальной ситуации и в двух различных типах текста. В нарративе главными средствами организации чужой речи и отношений своё - чужое являются КПР и несобственно-прямая речь. В ментативе центральными являются цитация и текстовые формы чужой речи. В качестве ведущего в ментативе следует назвать признак внутренней диалогизации внешне монологической формы, который выражается в формировании целого ряда текстовых моделей с ЧР. Такие текстовые формы служат именно реализации отношений своё / чужое: полная реализация этого взаимодействия исчерпывает и саму текстовую форму. Например:

Гофман сказал, что напрасно мы, в сущности, кочевряжимся. Что мы всё не можем расстаться с устаревшей шкалой человеческих ценностей, в которой литературная, словесная, вообще гуманитарная культура стояла очень высоко. В иерархическом же сознании современного человека гуманитарная культура имеет своё место, но очень скромное. Следовательно, нам нужно умерить требования к жизни.

Я ответила, что это, вероятно, правильно, но психологически неосуществимо. Человек устроен так, что может удовлетвориться, считая себя мелкой сошкой, безвестно работающей в какой-то самой важной и нужной области, но он никогда не примирится с положением замечательного деятеля в никому не нужном деле. И это делает честь социальному чутью человека. ## (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

Подобные текстовые формы создаются именно в ментативе, причём в его хронологически более поздних, достаточно развитых формах. Так, например, если обратиться к текстам русской философской прозы XVIII-XX веков (представленным в антологии: Русская философия собственности 1999), то мы обнаружим отчётливую тенденцию, связанную с тем, что русские философские / предфилософские тексты (XVIII-XIX вв.) зарождаются как повествовательные по своей сути и во многом остаются таковыми ещё и в начале XX века. Постепенный переход к собственно ментальным формам, характеризующимся доминантой логико-смыслового субстрата, внутренней диалогизацией, диалогическими формами синтаксиса, происходит гораздо позже. Однако этот переход намечается уже в философских сочинениях П.Я. Чаадаева, отличающихся зрелыми текстовыми формами ментатива. Сделанные наблюдения обозначают общие тенденции развития текста-ментатива, изучение которых может составлять предмет отдельного исследования. Сходные выводы о становлении в диахронии особого «субъекта познавательной деятельности» научного текста сделаны в работе (Котюрова 1991). Исследуя описание эксперимента в научных текстах XVIII-XX вв., автор пишет: «Надо сказать, что в текстах XVIII в. абстрагированные описания зафиксированы лишь в единичных случаях, в то время как в текстах XIX в. количество их резко увеличивается, а в текстах XX в. этот тип описания вытесняет все другие» <конкретно-реальное, обобщённо-реальное, описание-рекомендацию – Н.М.> (Котюрова 1991: 28).

Необходимо особо подчеркнуть, что сентенционность диалогического типа – это базовое содержание текста-ментатива. Специфика его диалогической природы, с одной стороны, связана с ярко выраженной монологической формой текста, а с другой стороны, обусловлена диалогическим характером вербализации ментальных ситуаций, что не раз было убедительно показано в работах, посвящённых изучению научной прозы (Кожина 1986; Славгородская 1986 и др.).

Рефлексию, связанную с функционированием форм ментатива, в текстах XIX в. (например, в письмах Н.И. Тургенева, П.Я. Чаадаева и др.) можно видеть в фактах использования «двустороннего» знака тире как межфразового пунктуационного знака, находящегося на границе высказываний. Такое двойное тире может выделять различные фрагменты текста, например, переход от одной темы к другой. Одной из функций выделяющего внутритекстового тире является установление границ нарратива / ментатива и именно выделение текстовых форм ментатива на фоне повествовательной доминанты, что также свидетельствует о процессах становления форм ментатива. Приведём пример (форма ментатива, выделенная тире, в тексте подчёркнута нами):

Третьего дня я смотрел похороны генерала Фуа. Тысячи народу толпились на улицах, несмотря на грязь и дождь. Участие было заметно. Фраза (детей генерала Фуа усыновит Франция) начинает сбываться. Открылась подписка. Некоторые банкиры подписали 10, 20 и Лафит 50 т. франков. Это хоть куда! Я рад за французов. Всё это делает им честь. – Maisonfort, написавший книжку после Лейпцигского сражения, справедливо сравнивает скаредность тогдашних пожертвований французов с роскошью русских пожертвований. Теперешние не скаредны и делаются в пользу детей честного человека, отличного талантом и честностию. Невольно подумаешь, что это есть действие представительного правления. – Здесь теперь Оленин. В восхищении от англичан. И прав, хотя уже и потому, что он там совершенно выздоровел. <…> (Н.И. Тургенев – П.Я. Чаадаеву)

Подобный, ещё более яркий, пример из письма П.Я. Чаадаева приводится в разделе III, 3.1.1.1, при описании КС-отрицание.


2.2.3. Ответные коммуникативные стратегии:

инициальность / ответность как типологический признак

Ещё одним существенным параметром для различения типов стратегий является инициальность / ответность как характеристика речемыслительного произведения. Различение инициальной и ответной сфер речепроизводства составляет один из исходных, базовых параметров анализа коммуникативного взаимодействия. Из двух сфер ответная сфера несравнимо менее изучена, в силу чего и само различение инициальности – ответности (представленное также в оппозициях стимула – реакции, первых – вторых реплик, вызова – ответа и под.) не производится последовательно при анализе речевых действий. Понятийная несформированность рассматриваемой оппозиции обусловливает и отсутствие полноценного исследования составляющих её компонентов, первому из которых (инициальности) принадлежат языковые формы, несомненно, более автономные, самодостаточные, обособленные от контекста и потому методически более удобные для собственно лингвистического, и в первую очередь – структурного, анализа.

Можно видеть и более общую, глубинную причину невнимания к ответной сфере – причину, связанную с характером социокультурного пространства и его ценностными приоритетами: современная социокультурная ситуация не первый раз в смене культурных эпох актуализирует отношения монологического и диалогического типов мышления11. Диалогическое слово, как показал М.М. Бахтин, – слово двунаправленное, слово ответное. Способность к ответному слову, к ответной позиции, принадлежит более общей человеческой способности – «ответчивости как механизму развития субъектности» (Большунова 2004). В современной социокультурной ситуации имеются попытки освоения культуры диалогового взаимодействия, однако массовое сознание и речевое поведение среднего носителя языка демонстрирует достаточно слабую степень развитости диалогической способности.12 Слабая развитость процессов диалогического мышления и их лингвистическая неотрефлектированность предопределяют и характер метаописаний, где категория ответности является периферийной, неразработанной.

Инвариантная структура ответности связана, прежде всего, с её референциальной основой, которая имеет проекции в область вербализации ответной структуры. Одной из таких проекций выступает функционирование ЧР в ответном тексте как специфический признак ответной структуры. Явление ЧР – не единственное, но одно из центральных в различении сфер инициальности и ответности.

Покажем, как на основе функционирования ЧР различаются текстовые сферы инициальности / ответности. Приведём пример, когда при выражении близких концептуально значимых смыслов, характеризующихся единством темы, один и тот же автор может использовать а) ответную стратегию, создавая текст на основе развёртывания отношений своё / чужое, (Пример-а) и б) инициальную стратегию (Пример-б).

(а) Говорят, слава «желаема». Может быть, в молодом возрасте. Но в старом и даже пожилом ничего нет отвратительнее и несноснее её. Не «скучнее», а именно болезнетворнее.

Наполеон «славолюбивый» ведь в сущности умер почти молодым, лет 40.

Как мне нравится Победоносцев, который на слова: «это вызовет дурные толки в обществе» - остановился и – не плюнул, а как-то выпустил слюну на пол, растёр и, ничего не сказав, пошёл дальше. (Рассказ, негодующий, - о нём свящ. Петрова). ## (В.В. Розанов. Уединённое)

(б) Хотел ли бы я посмертной славы (которую чувствую, что заслужил)?

В душе моей много лет стоит какая-то непрерывная боль, которая заглушает желание славы. Которая (если душа бессмертна) – я чувствую – усилилась бы, если бы была слава.

Поэтому я её не хочу. ## (В.В. Розанов. Уединённое)

Сфера ответности обладает высоким диалогическим потенциалом, чем и обусловлено функционирование в ней ЧР. Рассмотрим примеры. Сначала приведём пример, являющийся ярким представителем инициальной сферы, показательно отсутствие в нём явления ЧР.

Пример-1.

Я хочу поставить один вопрос, – именно, едина ли русская литература? В самом деле, является ли русская литература современная продолжением литературы Некрасова, Пушкина, Державина или Симеона Полоцкого? Если преемственность сохранилась, то как далеко она простирается в прошлое? Если русская литература обладает свойством непрерывности, то чем определяется её единство, каков существенный её принцип, так называемый «критерий»? # (О.Э. Мандельштам. О природе слова)

В следующем примере ЧР присутствует (астериском обозначена имеющаяся в авторском тексте ссылка), однако не меняет инициального характера текста, поскольку занимает в его структуре подчинённое положение:

Пример-2 (выделено автором).

Петербург Гоголя – город двойного бытия. С одной стороны, он «аккуратный немец, больше всего любящий приличия», деловитый, суетливый, «иностранец своего отечества»*, с другой - неуловимый, манящий затаённой загадкой, город неожиданных встреч и таинственных приключений. Таким образом создаётся образ города гнетущей прозы и чарующей фантастики. # (Н.П. Анциферов. Душа Петербурга)


Если же далее располагать примеры по принципу нарастания ответности и обнаружения её полноценной структуры, то последовательность Примеров 3-5 будет такова:

Пример-3.

Говоря о котором <о футболе>, должен заметить, что удивляться успехам Бразилии в этом виде спорта совершенно не приходится, глядя на то, как здесь водят автомобиль. Что действительно странно при таком вождении, так это численность местного населения. Местный шофёр – это помесь Пеле и камикадзе. Кроме того, первое, что бросается в глаза, это полное доминирование маленьких «фольксвагенов» («жуков»). Это, в сущности, единственная марка автомобилей, тут имеющаяся. Попадаются изредка «рено», «пежо» и «форды», но они в явном меньшинстве. Также телефоны – все системы Сименс (и Шуккерт). Иными словами, немцы тут на коне, так или иначе. (Как сказал Франц Беккенбауэр: «Футбол – самая существенная из несущественных вещей».) # (И. Бродский. Посвящается позвоночнику)

Пример-4.

Может быть, лучше, чем что-либо другое, на вопрос, почему это <то, что проза выигрывает от обращения к ней поэта> так, отвечают прозаические произведения Марины Цветаевой. Перефразируя Клаузевица, проза была для Цветаевой всего лишь продолжением поэзии, но только другими средствами (т.е. тем, чем проза исторически и является). Повсюду – в её дневниковых записях, статьях о литературе, беллетризованных воспоминаниях – мы сталкиваемся именно с этим: с перенесением методологии поэтического мышления в прозаический текст, с развитием поэзии в прозу. Фраза строится у Цветаевой не столько по принципу сказуемого, следующего за подлежащим, сколько за счёт поэтической технологии: звуковой аллюзии, корневой рифмы <…> (И. Бродский. Поэт и проза)

Пример-5 (подчёркнуто мною. – Н.М.).

«Чтение, - говорит Цветаева, - есть соучастие в творчестве». Это, конечно же, заявление поэта; Лев Толстой такого бы не сказал. В этом заявлении чуткое – по крайней мере, в меру настороженное – ухо различит чрезвычайно приглушённую авторской (и женской к тому же) гордыней нотку отчаяния именно поэта, сильно уставшего от всё возрастающего – с каждой последующей строчкой – разрыва с аудиторией. И в обращении поэта к прозе – к этой априорно «нормальной» форме общения с читателем – есть всегда некий мотив снижения темпа, переключения скорости, попытки объясниться, объяснить себя. Ибо без соучастия в творчестве нет постижения: что есть постижение как не соучастие? Как говорил Уитмен: «Великая поэзия возможна только при наличии великих читателей». Обращаясь к прозе, Цветаева показывает своему читателю, из чего слово – мысль – фраза состоит; она пытается – часто против своей воли – приблизить читателя к себе: сделать его равновеликим. # (И. Бродский. Поэт и проза)

В примерах 3 – 5 можно наблюдать усиление семантики своё / чужое и собственно образование доминанты «чужого» в последнем примере. Чужая речь постепенно выходит в более сильную – инициальную – позицию, что сопровождается и становлением, стабилизацией ответной структуры текста. Так, в Примере-3 расположение ЧР во вставной конструкции, композиционно занимающей абсолютно финальную позицию, соответствует инициальному характеру текста. В Примере-4 выведение ЧР «из скобок» и перемещение её к началу текста повышает статус ЧР по сравнению с предыдущим примером. Однако признаки инициальности сохраняются: исходный тезис представлен «своим», по отношению к которому «чужое» занимает логически подчинённое положение, что проявляется в том, что цитата из самого Клаузевица не приводится, а приводится своё же перефразирование Клаузевица, по сути – свой тезис, который далее и развивается безотносительно к смыслам, позиции упомянутого автора. По отношению к этим двум примерам Пример-5 представляет собой собственно ответную структуру ТФ.

В чём состоит специфика смысловой структуры ответной ТФ применительно к тексту-ментативу? Смысл текста невозможно реконструировать, опираясь исключительно на анализ языковых средств. Смысл – это «конфигурация связей и отношений между разными элементами ситуации деятельности и коммуникации, которая создаётся или восстанавливается человеком, понимающим текст сообщения» (Щедровицкий 1995: 562). В данном случае в качестве важнейшего компонента реконструируемой ситуации выступает коммуникативная позиция (инициальная или ответная). Обращение к анализу внетекстовых составляющих, к анализу позиции, как компонента деятельностной ситуации, выступает в качестве необходимого условия дифференциации уже не столько различных типов ТФ, сколько типов КС.

Логическая структура позиции как компонент КС, реализующийся по отношению к ответному тексту-ментативу, описывается нами на основе логической (диалектической) триады тезис – антитезис – синтез (подр. об этом см. ниже). При этом спецификой реализации логической структуры ответной позиции является то, что в этой триаде в качестве «чужого» выступает тезис, а своё связано с выражением антитезиса и синтеза (более частные варианты рассматриваются особо).

В коммуникативной структуре ТФ ответность выражается композиционно, тема-рематически и в характере связочных компонентов.

Композиционная структура характеризуется инициальным положением «чужого» и финальным положением «своего». Такое расположение двух компонентов является ядерным, последовательно закрепляющим данный тип композиции в различных КС. В тексте-ментативе чужая речь, выполняя функцию смены темы текста, перехода к новой микротеме, является показателем принадлежности текста к сфере ответности, признаком того, что осуществление одной из КС происходит в сфере ответности (случаи отступления от этой закономерности оговариваются при анализе примеров особо). «Чужое» может занимать не абсолютно инициальное положение, а следовать сразу же за высказыванием-топиком, вводящим тему диалогического взаимодействия «своего» и «чужого».

При этом лексико-семантическое содержание ремы-чужого является основой (генеральной линией) всех семантических преобразований текстовой формы. Они проявляются в процессах метафоризации, установления синонимических и антонимических отношений, в явлениях семантической генерализации и др. (см. ниже анализ конкретных примеров). Если введённая в инициальном чужом высказывании рема (находящаяся в предельной рематической вертикали) имеет семантические преобразования, охватывающие всю интегральную семантическую структуру текстовой формы, то данная текстовая форма характеризуется признаками ответности. Чем более развёрнутыми, глубокими являются семантические преобразования ремы-чужого в образуемой ТФ, тем более выражены признаки её ответности. См. в приведённом выше Примере-5, как семантические преобразования ремы «соучастие в творчестве» (в подчёркнутых компонентах) пронизывают всю ответную структуру текста.

Ещё один признак ответности, проявляющийся в коммуникативной структуре ТФ, состоит в формировании специфических медиальных структур – макросвязочных и метатекстовых компонентов, связывающих чужое и своё. Наиболее яркими из «ответных» медиаторов являются Не только…Но и… (N-1 есть Не только N-1 (ч.), но и N-1 (св.) в КС-развитие), Не…А… (N-1 есть Не N-1 (ч.), а N-1 (св.) в КС-отрицание), Если…То… (Если N-1 есть N-1 (ч.), то N-1 есть N-1 (св.) в КС-применение), Означает / Потому что (N-1 (ч.) означает N-1 (св.) / потому что N-1 (св.) в КС-толкование), Иначе может быть выражено как (N-1 (ч./св.) иначе может быть выражено как N-1 (св.)’ в КС-переоформление) и др.

Перечисленные признаки ответности, в соотнесённости коммуникативной структуры ТФ и логической структуры позиции, могут быть представлены как параметры описания общей модели КС ответного типа. Представим структурный каркас модели КС ответного типа:


Таблица-2. КС ответного типа: общая модель

ПЕ

Комп. логической структуры позиции

Макросвязоч. и метатекст. комп-ты

Тема

Рема

Рема-№…

1

Топик



Медиаторы (макросвязочные и метатекстовые компоненты)




2

Тезис

Ввод чужого

Предельная рема-чужое (Р)


3

Антитезис


Преобразованная рема (Р’)


4

Аргумент (А)


Преобразованная рема (Р’)

5

Синтез



Преобразованная рема (Р’)

6

Тезис (доп.)








В приведённой таблице Аргумент (А) обозначает компонент логической структуры позиции, образующий высказывание-аргумент к антитезису (подр. см.: 3.1.1.1). Тезис (доп.) – дополнительный по отношению к данной стратегии компонент, выходящий за пределы логической структуры позиции конкретной КС, но возможный как некоторое добавочное смысловое образование.


2.3. Диалогическое взаимодействие «Я – Другой» как основание для типологии КС

2.3.1. О соотношении понятий «концепция текста» и «стратегия текста»

Вопрос о соотношении понятий концепция и стратегия текста связан с более общим вопросом о категориях когнитивного и коммуникативного типа. Если когнитивные категории определяются как категории, связанные с денотативно-референтными компонентами, описывающими сферу отношений «говорящий – действительность», то категории, связанные с отношениями «говорящий – говорящий», закономерно квалифицируются как категории коммуникативного типа.

Общий теоретический вопрос о выделении категорий различных типов и, в частности, противопоставления категорий когнитивного и коммуникативного типов, имеет непосредственное отношение к проблеме способов концептуализации действительности. Традиционно в лингвистике эта проблема рассматривается в контексте, прежде всего, когнитивных категорий и аспектов языка, его лексико-семантических ресурсов, связанных, однако, также с грамматической семантикой. Такие семантические категории, как темпоральность, аспектуальность, персональность и др., и ещё в большей степени – собственно лексико-семантические поля – прямо связаны с денотативно-референтными компонентами, описывающими сферу отношений «говорящий – действительность» (будь то действительность реальная или действительность виртуальная).

Внимание к категориям коммуникативного типа в современной лингвистике обусловлено, с одной стороны, собственно их развитием в коммуникативной практике говорящих и, с другой стороны, исследовательским интересом к процессам коммуникации как таковым; при описании коммуникативных категорий в качестве значимой выделяется их способность раскрывать информативную базу моделирования языковой картины мира и специфику соответствующих способов общения говорящих. Сравнительно более позднее обращение к изучению коммуникативных категорий связано как со сменой научных парадигм – переходом к функционально-прагматической парадигме изучения языка, – так и с более поздним становлением самих коммуникативных категорий в истории языка13.

Исследование области системных отношений ЧР и области её функционирования обнаруживает, что категория ЧР – одна из основных среди коммуникативных категорий: её содержание формируется на основе оппозиции «своё – чужое», являющейся своего рода семантической проекцией «коммуникативной оси».

По отношению к процессам речепроизводства в целом и по отношению к сфере ответного текста-ментатива, в частности, представляется целесообразным различать два понятия – концепция текста и коммуникативная стратегия. Основания для их различения и соотнесения лежат в плоскости реализации когнитивных и коммуникативных способов концептуализации действительности как различных сторон процесса речепроизводства.

Понятие концепции текста, предложенное М.Я. Дымарским, базируется на представлении о концептуально значимом смысле как обобщённо-оценочном отображении сигнификативной ситуации, включающем взаимосвязь двух основных сторон: преобразования предметно-фактической информации и актуализации одной из возможных модальных оппозиций (Дымарский 1999: 55-58). В качестве ключевого понятия, раскрывающего наиболее существенные стороны и конкретизирующего понимание «концепции текста», автором вводится понятие интегральной семантической структуры, уточняется способ и процедура её выявления (Там же: 108-119). Описываемые 7 элементарных бинарных типов ИСС – таких, как «субъект – его действие», «субъект – его состояние, отношение к миру», «субъект, персонаж – его отношение к другому персонажу», «время – действие» и др. (Там же: 110-112), – отражают отношения «говорящий – действительность» и находятся в плоскости когнитивного способа концептуализации действительности, её денотативно-референтной сферы. Важно также то, что выделенные бинарные типы в целом охватывают ядро сигнификативных ситуаций, соотносимых с семантической структуры ССЦ. Признак полноты описания «семантического субстрата» подчёркивается здесь нами особо, поскольку далее, говоря о компонентах КС, мы имеем в виду не дополнение имеющихся компонентов, а выделение их на основе иного признака, за пределами ИСС и, соответственно, за пределами понятия концепции текста.

В понятие концепции текста входит модальная рамка текста. Наиболее явно обнаруживая составляющую «говорящий» в сфере отношений «говорящий – действительность», она наращивает отображение сигнификативной ситуации в области личностного восприятия фрагмента мира, но принципиальным образом не меняет когнитивного способа концептуализации действительности. В то же время именно область субъективной модальности является точкой пересечения когнитивного и коммуникативного способов смыслообразования.

Если когнитивная составляющая процессов речепроизводства связана с созданием концепции текста (выражением «концепции данного фрагмента мира»), то коммуникативная составляющая связана с формированием понятия стратегии. Понятие стратегии является новым, складывающимся в методологии лингвистических исследований, имеющим различные определения и трактовки. Развиваемое в настоящем исследовании представление о коммуникативных стратегиях говорящего основывается на существовании закреплённых в языке коммуникативных способов концептуализации действительности, выражающих отношения, разворачивающиеся на коммуникативной оси «говорящий – говорящий» и имеющих собственный набор «элементарных оппозиций», соотносимых как с тема-рематической структурой ТФ, так и с её семантическими компонентами (хотя последние и предстают в ответном тексте-ментативе в несколько ином виде). Так, специфическими оппозициями применительно к отношениям своё / чужое (как семантической проекции «коммуникативной оси») являются такие бинарные типы, как «чужое – его применение», «чужое – его отрицание», «чужое – его развитие», «чужое – его толкование», «чужое – его переоформление», «чужое – его оценивание» и др. (подробно эти типы описываются ниже: раздел 3.2.2 и глава IV). Данные коммуникативные типы регулярно доминируют в той или иной ТФ, при этом имеется их типовая соотнесёность с характером тема-рематической структуры ССЦ. Главным здесь является выделение предельной рематической вертикали (образуемой ремой-чужим) и расположение по отношению к ней ремы-своего. Соотнесённость же с собственно семантическими бинарными типами, выделяемыми при описании ИСС, в данном случае определяется спецификой ментальной ситуации, структурой мысли, структурой высказываний, входящих в текст-ментатив. Основу обобщённых семантических типов составляют субъектно-предикатные отношения (группа субъекта (S) – группа предиката (P)), кроме того, в качестве самостоятельных компонентов могут актуализироваться «объект» (О) и детерминирующая позиция локатива, темпоратива и авторизатора (D (l, t, a))14.

Таким образом, коммуникативную стратегию и текстовую концепцию можно рассматривать в качестве содержательных макроструктур, в которых реализуется коммуникативный и когнитивный способы концептуализации действительности. Основываясь на таком представлении, необходимо сделать следующую оговорку. Вероятно, может быть построено такое понятие концепции текста, которое будет включать в себя в качестве одного из внутренних компонентов понятие КС (звено, связанное с собственно стратегической стороной действий говорящего); вероятно, возможно и обратное – построение всеобъемлющего понятия стратегии, подчиняющего себе концепцию текста в качестве одного из звеньев. Однако оснований для полноценного обоснования как одного, так и другого подходов на современном этапе ещё нет – и, прежде всего, в силу становящегося характера обоих рассматриваемых понятий и соотношения когнитивного и коммуникативного аспектов смыслообразования в целом. Помимо этой причины, можно привести более общие логические доводы: сомнительна сама справедливость подобной глобализации, теоретическое обобщение двух разных процессов вряд ли будет адекватно реальному положению дел, для которого характерно различное соотнесение понятий текстовой концепции и КС с тем или иным типом текстового и жанрового материала, с характером представления авторского начала в тексте; кроме этого, различен и сам тип исследовательской задачи, позволяющий обнаруживать те или иные стороны процесса смыслообразования. Вместе с тем вопрос о синтезе когнитивной и коммуникативной сторон связан с построением целостной модели смысла текста. С этой точки зрения ясно, что соответствующее лингвистическое моделирование требует метода, находящегося на их пересечении, взаимодополнении, взаимопроникновении, и что задача поиска синтезирующего начала является актуальной.

Категория «своё / чужое» относится к коммуникативным способам концептуализации действительности, причём является, как отмечалось, одним из центральных среди них. Возможность интерпретации ЧР как коммуникативной категории обнаруживается при выявлении системных отношений этого явления и их проекций в область функционирования ЧР. Как было показано в разделе I, ведущий структурный принцип маркированности / немаркированности, обособленности / проницаемости границ «своего» и «чужого» имеет содержательную интерпретацию, связанную с описанием типов интерпретативных значений системы ЧР. Три наиболее общих интерпретативных значения, обусловливающих способы экспликации и функции чужой речи («прагматическая» интерпретанта, «референциальная» интерпретанта и «рецептивная» интерпретанта), воспроизводятся в области типов КС ЧР и отношений между ними (подр. см. ниже, 3.2.3). Так, среди выделенных КС ЧР базовыми являются КС-отрицание и КС-применение (антитеза, образуемая проекцией прагматической интерпретанты), КС-толкование и КС-переоформление (антитеза референциальной интерпретанты), КС-развитие и КС-оценивание (антитеза, связанная с рецептивной интерпретантой).

Система коммуникативных стратегий чужой речи в целом составляет коммуникативный способ концептуализации действительности, а индивидуально-авторский отбор и установление иерархии КС ЧР и стратегических доминант раскрывают систему коммуникативных приоритетов, характеризующих целостное речевое поведение языковой личности. Анализ текстового материала показывает, что доминирование стратегии «отрицания», «оценивания», «толкования» или какой-либо другой стратегии, значимой, сквозной для речевого поведения языковой личности, имеет прямое отношение к складывающейся в её языковом сознании картине мира (или её фрагменту, специфику которого составляет модель диалогического взаимодействия с Другим).

Таким образом, концепция текста и коммуникативная стратегия представляют собой два различных понятия, два различных и взаимосвязанных способа концептуализации действительности, каждый из которых обладает собственным арсеналом средств и вскрывает разные стороны языкового сознания говорящего, моделируемой им картины мира. Их дифференциация позволяет выделять различные аспекты процессов смыслопорождения и построения текста. Учёт обеих названных сторон смыслопорождения может обеспечивать целостное видение процессов текстообразования и в то же время позволяет различать типы текстов и жанров, по-разному соотносящихся с когнитивными и коммуникативными категориями.


2.3.2. «Позиция» как компонент понятийной структуры

«коммуникативной стратегии»

Напомним, что развиваемое представление о КС и её понятийной структуре выражается при помощи схемы:

кhello_html_51639dc3.gifоммуникативная позиция способ вербализации

hello_html_m633bd2c5.gif

значимость для речевого поведения говорящего

Входящие в схему компоненты и отношения между ними образуют ядро понятия КС, одним из важнейших выступает компонент «коммуникативная позиция». Обладая собственной логической структурой, данный компонент служит своего рода каркасом по отношению к вариативности ТФ ЧР как способов вербализации намерений коммуникантов и реализации той или иной позиции по отношению к позиции чужой. Именно компонент позиция позволяет не просто фиксировать особенности разных текстовых форм, но различать ценностные основания, определяющие выбор говорящим того или иного типа ТФ, и на этой основе реконструировать типы КС. Собственно с введением понятия «позиция» и описанием логической структуры различных типов ответных позиций связано в данном случае развитие теории текста, не противопоставляющее её метод теории коммуникации, а дополняющее его. В таком случае единицей анализа выступает не ТФ сама по себе, а развёртывание её структуры, взятое в соотнесённости с развёртыванием логической структуры позиции (ЛСП). Рассмотрим это понятие подробнее.

Сталкиваясь с чужим – чужим словом, словом-мыслью, – говорящий должен так или иначе реагировать, относиться к чужому, взаимодействовать с ним. Набор позиций по отношению к чужому слову может быть задан логическим путём, тем более что само понятие позиции – это понятие не собственно лингвистическое. Его надъязыковой, философский смысл раскрывается в работах М.М. Бахтина. Понятие позиции, как уже отмечалось в разделе I, является ключевым в теории диалога М.М. Бахтина, для которого позиция есть место и принцип действия говорящего в коммуникации.

Свою позицию говорящий может демонстрировать различными способами: вербальными и невербальными, говорением и молчанием, репликой и текстом, текстом и метатекстом – называющим тип позиции, но не раскрывающим её. Позиция может быть выражена исчерпывающе, но может быть и слегка намеченной, полураскрытой, намеренно скрытой. Возможны и другие параметры описания способов проявления позиции.

Следует говорить об автономности компонента позиции по отношению к моделям развёртывания вербальных форм. Об отличии и относительной независимости процессов реализации позиции от процессов вербализации коммуникативного взаимодействия и, следовательно, о принадлежности «позиции» к внетекстовой действительности, о принадлежности феномена коммуникативной позиции к общей коммуникативной способности человека – взаимодействовать с Другим.

Здесь уместно напомнить общеметодологическое положение о том, что смысл текста невозможно реконструировать, опираясь исключительно на анализ языковых средств. Обращение к анализу внетекстовых составляющих, к анализу ситуации и коммуникативной позиции как компоненту деятельностной ситуации выступает в качестве необходимого (а иногда обладающего наибольшей различительной силой) условия дифференциации различных КС и понимания смысла текста в целом.

Исходя из всего сказанного, ответную позицию по отношению к чужому можно определить как один из частных случаев проявления общей соотнесённости коммуникативных позиций говорящих, то есть как один из таких компонентов коммуникативной ситуации, который выступает важнейшим условием реализации смысла создаваемого в ней текста. Соотнесённость позиций является деятельностной рамкой для выражения смысла создаваемых текстовых форм.

Коммуникативная позиция говорящего выражается

1) в возможной метатекстовой экспликации самого намерения говорящего занять то или иное место в коммуникации по отношению к чужому (например, «я хочу возразить», «попробую объяснить, как я понял ваш тезис», «разрешите, я выражу то же самое несколько по-другому» и под.) и

2) в обязательном воспроизведении способа развёртывания позиции, то есть её логической структуры.

Например, если говорящий намерен кому-либо возражать, что-либо отрицать, то он может и не эксплицировать это своё намерение в метатексте, но он с обязательностью должен воспроизвести, по крайней мере, минимум развёртывания соответствующей ЛСП, а именно: сформулировать чужой тезис, затем – свой антитезис, затем привести аргументацию к собственному антитезису. Иначе говоря, занять позицию в коммуникации и реализовать её – значит осуществить тем или иным способом (вербализованным или невербализованным) развёртывание некоторой общей логической структуры, соответствующей этой позиции.

Ментальная ситуация, специфика разворачивающихся мыслительных процессов (процессов «рассуждения», лежащих в их основе логико-смысловых отношений) и построения текстов-ментативов делают специфическим поле поиска, выбора инварианта, на основе которого описываются варианты развёртывания логической структуры тех или иных коммуникативных позиций. В качестве такого инварианта должна выступать наиболее общая понятийная структура, способная описывать процессы развития, в том числе – развитие ментальных процессов. Важно также, чтобы это была универсалия, которая бы органически взаимодействовала с процессами текстовой вербализации, не подчиняя их себе и не «насилуя» вариативность развёртывания текстовых форм, но в то же время устанавливая достаточно определённые соотношения с компонентами структуры ТФ. Ещё одним значимым условием выбора логемы, описывающей структуру тех или иных типов позиций, является её соотнесённость с процессами диалога, адекватность диалогическому характеру отношений своё / чужое.

Обозначенные условия и характер описываемого материала обусловливают обращение к диалектической триаде «тезис – антитезис – синтез» (Т – А – С). В этой связи сошлёмся также на одну из глубоких и интереснейших, на наш взгляд, работ – «Философия культуры диалога», где логико-философские основания диалогической природы процессов развития раскрываются именно на основе этой диалектической триады как ключевой для их описания (Тыщенко 1993). Будучи мыслительной универсалией, данная логическая структура тем или иным способом преобразуется в типологии основных позиций. При этом вариативность логического каркаса, состоящего из трёх основных компонентов, обнаруживается а) в различном порядке их взаиморасположения, б) в возможной имплицированности какого-либо компонента, в) в наличии других – дополнительных, более частных логических компонентов, г) в осложнении ЛСП не собственно логическими компонентами (например, оценкой) и др. (подробнее см. описание КС в разделе III).

Уточнения требует само понятие «тезиса». Под тезисом понимается логически расчленённая субъектно-предикатная структура, потенциально соотносимая с коммуникативно расчленённой тема-рематической структурой высказывания. Образующееся единство функционирует в тексте таким образом, что второй, следующий за тезисом, компонент логической структуры позиции с обязательностью учитывает логическую и коммуникативную расчленённость тезиса, и это отражается в его структуре: логико-смысловая целостность исходного тезиса соотносима с логико-смысловой целостностью последующих тезисов.

В разделе III две из восьми КС (комментирование и оценивание) описываются вне опоры на отношения тезисов, а в КС-переопределение структура Т – А – С практически полностью имплицирована, за исключением последнего компонента. Эти три КС являются пограничными, вполне закономерно, что и базовая логическая структура позиции предстаёт в них «размыто», стёрто. В то же время при обращении именно к пограничным КС возможно противопоставить тезис «не-тезису» и тем самым подчеркнуть понимание тезиса как единицы ЛСП. Рассмотрим случай с КС-комментирование.

В КС-комментирование (как и в КС-оценивание), безусловно, имеется исходный чужой тезис, который, при условии, что он взят изолированно, обладает обозначенными признаками тезиса. Однако, взятый в контексте последующего комментирования, он этими признаками не обладает, поскольку данные типы контекста его «разрушают», соотносясь не с его субъектно-предикатной структурой и его логико-смысловой целостностью, а с его отдельными фрагментами вне целостной логической и коммуникативной структуры. Тем самым в последующем контексте создаётся новая микротема, новый (свой) тезис, находящийся с исходным (чужим) тезисом в таких отношениях, которые выходят за пределы логических взаимосвязей внутри триады Т – А – С. Так, в приведённом к КС-комментирование примере исходный Т (ч.) имеет субъектно-предикатную структуру «число» (S) – «то, чем считают» (Р). Последующие высказывания формируют тезис «число» (S) – «почему называется числом» (Р), не соотносящийся с целостной субъектно-предикатной структурой предыдущего тезиса, а выступающий по отношению к нему метаречевым комментарием. Интенционально-смысловое несовпадение тезисов-высказываний («что есть число» и «почему оно так называется»), соотносящихся, однако, содержательно (несомненно, такой комментарий косвенно доказывает справедливость исходного тезиса, объединён с ним тематически), предопределено особым характером их отношений – не логических, а метаречевых (логически опосредованных, ослабленных). Такие отношения, находящиеся за пределами рассматриваемого типа логической структуры, образуют логическую лакуну (действительно, нельзя признать подобный метаречевой комментарий основывающимся на обязательности отношений «Х есть Y, поэтому Х так (на основе признака Y) называется», такие отношения формируются не в сфере логики, а в сфере языка). С точки зрения образующегося интенционально-смыслового разрыва между двумя тезисами, ещё более показателен следующий пример (метаречевой комментарий подчёркнут мною):

Окошко захлопнулось <в очереди к «окошку» для передачи арестованным. – Н.М.>, а девочки успели ещё сказать, что их папа военный. Это могло означать и настоящий военный, и чекист. Детей чекистов с детства учили говорить, что их папа военный, чтобы не насторожить школьных товарищей. «К нам ведь плохо относятся», - объясняли в таких случаях детям. А перед поездками за границу детей чекистов заставляли заучивать свою новую фамилию, под которой их родители работали за рубежом… (Н.Я. Мандельштам. Воспоминания)

Смыслы, представленные в метаречевом комментарии (субъектно-предикатная структура «папа-военный – на самом деле чекист»), не входят в интенциональную сферу исходного (детского) тезиса-высказывания («папа – военный»), открывая новую, по сравнению с исходной – «случай с девочками в очереди к окошку», микротему («дети чекистов – их речь»), ср. её развитие в последнем высказывании. Таким образом, интенциональный смысл, вкладываемый автором исходного высказывания, и интенциональный смысл ответного высказывания являются пересекающимися, но разнонаправленными: говорящий отвечает не на тот актуальный смысл, который представлен инициальным высказыванием.

По отношению к ситуации разнонаправленности инициального и ответного высказываний и можно говорить о «разрушении» последующим (собственно ответным, «отвечающим») контекстом структуры исходного тезиса (инициального чужого высказывания) как компонента ЛСП, единицы ментальной ситуации. Ещё раз подчеркнём, что общим для КС, логическая структура позиции которых описывается за пределами компонентов триады «тезис – антитезис – синтез», является то, что в этих КС ответная реакция относится не к исходному тезису как смысловой (субъектно-предикатной структуре), хотя таковая в исходном высказывании и содержится, а к его отдельным компонентам – безотносительно к коммуникативной (тема-рематической) и логической структуре исходного чужого (эти обстоятельства и обусловливают пограничность данных КС в общей типологии).

Компонент «позиция», относясь к глубинному уровню смыслопорождения, позволяет различать, в некоторых случаях становясь определяющим критерием, близкие типы КС, схожие с точки зрения поверхностной структуры текста. Точнее, для квалификации КС во всех случаях необходимо говорить о взаимодействии логической структуры позиции и коммуникативной структуры текста. Коммуникативная структура текста может представлять логическую структуру позиции в полном или неполном вариантах; существует также возможность контаминации различных типов позиций, их осложнения дополнительными логическими компонентами. Единство логической и коммуникативной структур, их динамическое взаимодействие, таким образом, лежат в основе моделей КС.


2.3.3. Коммуникативные стратегии как диалог «своего» и «чужого»

Выделенная область отношений, ограниченная параметрами «текст», «ответная позиция» и «ментатив», является центральной для описываемой типологии КС. Конкретизируя представление о материале, приведем примеры, репрезентирующие его ядро:

(1) Кто-то сказал, что «нам, русским, не достаёт некоторой последовательности в уме и что мы не владеем силлогизмом Запада».* Нельзя признать безусловно это резкое суждение о нашей умственности, но и нельзя также его совсем отвергнуть. Никакого нет в том сомнения, что ум наш так составлен, что понятия у нас не истекают необходимым образом одно из другого, а возникают поодиночке, внезапно, и почти не оставляя по себе следа. Мы угадываем, а не изучаем; мы с чрезвычайною лёгкостью присваиваем себе всякое чужое изобретение, а сами не изобретаем; мы постепенности не знаем ни в чём; мы схватываем вдруг, но зато и многое из рук выпускаем. Одним словом, мы живём не продолжительным размышлением, а мгновенною мыслью. (П.Я. Чаадаев – И.Д. Якушкину)

(2) Ходасевич говорит, что удачно занимались жизнетворчеством те, кто не были большими поэтами.

Беда в том, что жизнь в целом не поддаётся эстетизации. Производится искусственный отбор; следовательно, это не жизнетворчество, а сотворение спектакля из материалов, мало к тому пригодных.

Другое дело – стремление в жизни всё осознать, присущее именно большим писателям. ## (Л. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

(3) Великий Баратынский, говоря о своей музе, охарактеризовал её как обладающую «лица необщим выраженьем». В приобретении этого необщего выражения и состоит, видимо, смысл индивидуального существования, ибо к необщности этой мы подготовлены уже как бы генетически. Независимо от того, является ли человек писателем или читателем, задача его состоит прежде всего в том, чтоб прожить свою собственную, а не навязанную или предписанную извне, даже самым благородным образом выглядящую жизнь. Ибо она у каждого из нас только одна, и мы хорошо знаем, чем всё это кончается. Было бы досадно израсходовать этот единственный шанс на повторение чужой внешности, чужого опыта, на тавтологию – тем более обидно, что глашатаи исторической необходимости, по чьему наущению человек на тавтологию эту готов согласиться, в гроб с ним вместе не лягут и спасибо не скажут. # (И. Бродский. Нобелевская лекция)

Необходимо сделать замечание, касающееся характера приводимых примеров. Как отмечалось в первом разделе, текстовые процессы – это процессы не алгоритмические, а стратегические, то есть такие, которые не имеют опоры на одно-однозначные соответствия в паре «функция – средство». В случаях наложения нескольких функциональных признаков в языковом материале неизбежно возникают некоторые смещения относительно реализации идеальной модели ответного текста-ментатива, ТФ которого построена на основе отношений своё / чужое. Так, например, в (3) наблюдается определённое смещение ТФ в сторону инициальности: «своё» явно доминирует в интерпретации «чужого», формируя собственно свои тезисы – о «генетической подготовленности к необщности», о «проживании своей собственной (независимо – писательской, читательской) жизни», о «единственности» последней, о «чужой внешности, чужом опыте и тавтологии», об исторической обусловленности и бессмысленности подвергания человека этой тавтологичности – и оставляя таким образом исходную рему-чужое («лица необщим выраженьем») далеко «в теме». Такая модель взаимодействия с «чужим», преодолевающая его смысл и ведущая к инициальности, характерна для эссеистического письма И. Бродского вообще – письма, инициального по своей сути.

Сделанное замечание является принципиальным: оно относится не к отдельным примерам, а характеризует исконное (природное) свойство исследуемого материала – и текста – в целом, и, следовательно, имеет отношение как к отбору материала, так и к способу его анализа. Специфика анализа состоит, прежде всего, в поэтапном вычленении инвариантной модели ТФ на основе учёта нескольких признаков, их взаимосвязи, а также в обнаружении степени инвариантности, различной степени смещённости инвариантных признаков на основе относительных, динамических характеристик данной ТФ в её взаимосвязи с другими рядоположенными формами и смыслом ситуации, макроконтекстом в целом.

На достаточно большом текстовом материале, включающем письма, эссе, воспоминания, «записи», тексты научных жанров и др., были выделены основные типы КС, наиболее регулярно осуществляемые пишущими в ответном тексте-ментативе. Необходимо отметить, что такое выявление КС по своему методу является двусторонним. С одной стороны, наиболее типичные, регулярно воспроизводимые и обладающие функциональной значимостью текстовые формы, являющиеся сквозными для речевого поведения пишущего и способные в пределе формировать интенционально-жанровую целостность, то есть выходить на макроуровень текста и реализоваться в его пределах, выделяются на основе анализа текстового материала. С другой стороны, выявление типов КС и построение их типологии происходит на теоретических основаниях: с опорой на те мыслительные конструкты, которые обусловливают исследовательское представление об изучаемом объекте. Этот метод позволил выявить 8 основных, уже называвшихся, типов КС ЧР, различить базовые и пограничные КС. Представление о внутренних основаниях типологии лежит в области содержания диалогического взаимодействия коммуникантов, в сфере описания моделей диалога. Раскроем эти основания.

Философское понимание диалога, представленное работами М.М. Бахтина, М. Бубера, Ю.М. Лотмана, В.С. Библера, Л.А. Гоготишвили, В.П. Тыщенко и др., связано с основополагающими смыслами «понимания» (возникновения новой информации, порождения нового понимания в самом предметном поле общения) и «взаимопонимания» (возникновения новой общности, достижения субъектами общения нового качества понимания друг друга). Две эти стороны диалога составляют его исходный момент и являются его сверхзадачей.

По отношению к этой сверхзадаче (в процессе её достижения) можно видеть различные этапы, составляющие генезис диалога. Так, в работах В.И. Тюпы историко-культурная перспектива этой этапности, отражающей развитие способов взаимодействия, обозначается на основе последовательного (однако, не снимающего каждым следующим этапом развития этапа предыдущего) формирования четырёх модусов сознания – «роевого», «авторитарного», «уединённого», «конвергентного». Последнему, как наиболее развитому модусу сознания, соответствует и наиболее продуктивный тип диалога – «диалог согласия», понимаемый в духе М.М. Бахтина как «возможность сочетания голосов»: не слияние их в один голос, но образование «многоголосого хора, где индивидуальность голоса и индивидуальность его правды полностью сохраняются» (Тюпа 1996). В последующих работах автор развивает представления о четырёх модусах сознания и говорит о четырёх базовых стратегиях коммуникации, обозначая все их в пределах собственно категории диалога / монолога: это, соответственно, стратегии хорового единогласия, монологического единогласия, диалогического разногласия, диалогического согласия (Тюпа 2004). Закономерность постановки вопроса о продуктивности / непродуктивности, приоритетности / неприоритетности способов коммуникативного взаимодействия обусловлена самой спецификой диалогических процессов: различия описаний логического и диалогического типов отношений носят методологический характер. Выше нами назывались признаки того и другого типа отношений, указывалось, как они выражены в структуре КС. Представим это в таблице и дадим комментарий последнему, не рассматривавшемуся ранее, параметру описания диалогических отношений.

Таблица-3. Логические / диалогические отношения и структура КС

Логические отношения

Диалогические отношения

Внетекстовые (внеязыковые)

Вербализованные (текстовые / речевые)

Максимально свободные от субъектных характеристик (объективные, внесубъектные)

Интерсубъектные

Внеценностные (вне этико-эстетических или др. категорий / модальностей)

Обусловленные ценностными категориями

В структуре КС выражаются компонентом позиция (ЛСП)

В структуре КС выражаются коммуникативной организацией текстовой формы, её взаимодействием с ЛСП

Логический инвариант применительно к ответному тексту-ментативу: Т (ч.) – А – С

Наиболее продуктивная (приоритетная) модель КС ЧР применительно к ответному тексту-ментативу: КС-развитие


Исходя из обозначенной специфики диалогических отношений и сверхзадачи диалогического взаимодействия (достижение какой-либо новой общности и выработка какой-либо новой информации на основе процессов понимания / взаимопонимания), можно выделить признаки, которыми в типологии КС должна характеризоваться наиболее продуктивная (приоритетная) модель диалогического взаимодействия. Это такие признаки, как установка коммуниканта на толерантность, гармонизирующий тип интерсубъектного взаимодействия, субъект-субъектный тип отношений15; взаимодействие «чужого» и «своего» на основе принципов взаимодополняемости, содержательного взаимообогащения позиций своего и чужого, поиска общих оснований / точек пересечения, синтеза смысловых позиций; соотнесённость с типом ЛСП «тезис – антитезис – синтез». Эти признаки характеризуют КС-развитие, в структуре которой они отражаются, прежде всего, в развёрнутости вербальной (текстовой) формы, в которой на равных развёрнуто представлены и «свой», и «чужой» тезисы; в тема-рематических и лексико-семантических особенностях «своего» антитезиса (коренным образом отличающегося от антитезиса в КС-отрицание, где «чужой» тезис уничтожается), соотносящегося с исходным («чужим») тезисом на основе вербализуемого компонента «логической / фактологической недостаточности»; в лексико-семантической специфике выражения некатегоричности «своего» и в соответствующих этому характере и композиционном расположении компонента «оценка»; в наличии синтезирующего высказывания и специфике его лексико-семантической и тема-рематической структур; в характере медиатора (Не только… Но и…), отражающем принцип взаимодополняемости и установку на «диалог согласия», в соотнесённости с базовой с типом ЛСП «тезис – антитезис – синтез», а также в некоторых других особенностях (подробное описание КС-развитие представлено в разделе III, 3.1.3.1). Однако чтобы говорить о наибольшей продуктивности диалогического взаимодействия, осуществляемого на основе КС-развитие, необходимо установить основные внутритипологические связи между КС ЧР. Установление связей между выделенными КС и построение типологии предполагает ряд шагов. Охарактеризуем их, так как это позволит нам раскрыть теоретические принципы, положенные в основу типологии. Представим эти связи при помощи схемы16, прокомментируем её.

Общая cхема типологии коммуникативных стратегий

hello_html_39d69a4a.png

1) Поскольку отношения своё / чужое представляются в качестве динамических, то тип взаимодействия «своего» и «чужого» составляет основу формирования того или иного типа КС. На схеме две базовые оси координатной плоскости – «своё» и «чужое» – выступают как два начала, связанные единством функционирования, а пересечение этих осей – условная точка нейтрализации, неразличения своего и чужого. Место той или иной КС представляет собой точку, определяемую по отношению к координатам своего и чужого. Другим, ведущим при определении места КС, основанием является взаиморасположение КС по отношению друг к другу (определение точки-КС происходит не на основе установления на координатных осях каких-либо числовых (количественных) показателей, а на основе сопоставления семантических отношений между типами КС). Это обусловлено тем, что перенос метода координат из области математических в область гуманитарных наук – перенос метафорический. Сама координатная плоскость, образуемая осями своего и чужого, есть метафора, ядро которой составляют такие наиболее существенные признаки, как функциональное взаимодействие «осей» своего и чужого, образование ими четырёх семантических квадрантов, направленность осей и исходность первого квадранта, взаиморасположение точек-КС внутри квадрантов и между ними. С этой точки зрения, в меньшей мере существенны такие составляющие, как собственно нулевая точка, положительная / отрицательная направленность «числовой прямой», наличие какой-либо единицы измерения.

2) Образующиеся в схеме четыре семантических квадранта имеют обозначения, соответствующие модальности совершающегося в них становления предметного смысла: сопоставление (I) – противопоставление (III), отчуждение (II) – освоение (IV). Во взаимоотношениях этих квадрантов представлена собственно логическая конструкция поля взаимодействия своего и чужого.

Модальность сопоставления (I) / противопоставления (III) характеризуется устремлённостью к поиску точек согласования «своего» и «чужого» (что является основой КС-применение и КС-развитие) или же, напротив, к их противопоставлению, вплоть до взаимоисключения (с этой точки зрения показательна КС-отрицание, как базовая для этой семантики). Модальность отчуждения (II) / освоения (IV) связана с поиском способов остранения, перевода понятого на «другой язык» (КС-переоформление) или же, напротив, с установкой на объяснение какого-либо затруднённого, «затемнённого» смысла, с попыткой расшифровать его – и, в этом смысле, с «освоением» чужого (таковы КС-толкование, а также КС-комментирование).

3) Становление предметного смысла посредством диалогического взаимодействия своего и чужого может осуществляться по-разному, при этом наиболее важны два пути: а) качественное приращение предметного смысла, его развитие; б) консервация предметного смысла, отсутствие его приращения, собственно развития. Эти два пути схематизируются при помощи векторов Своего и Чужого, которые располагаются вдоль осей координат и имеют положительное («развитие») и отрицательное («консервация») значение. В этом контексте очевидно, что стратегия – это всегда изменение предметного смысла, приобретение им того или иного качества, происходящее путем разворачивания отношений своё / чужое. Поэтому различные типы КС характеризуются преимущественным развитием или консервацией предметного смысла. С этой точки зрения важны отношения I (+ +) и III (- -) квадрантов и входящих в них КС.

4) В схеме различаются базовые и пограничные КС: в квадрантах II, III, IV пограничные (периферийные) зоны выделены в виде заштрихованных овалов. К базовым КС относятся такие, в структуре которых с наибольшей степенью обнаруживаются признаки ответного текста-ментатива; которые имеют наиболее выраженную структуру логической позиции; которые обладают вербальной формой, позволяющей дифференцировать различные типы текстовых матриц в пределах их инварианта – соотнесённости композиции, тема-рематической структуры и логико-смыслового медиатора. На этих основаниях к базовым, как уже отмечалось, отнесены 5 типов КС (КС-развитие, КС-применение, КС-отрицание, КС-толкование, КС-переоформление); к пограничным относятся КС-переопределение (пограничность ответности / инициальности), КС-оценивание (пограничность реплики / текста), КС-комментирование (пограничность нарратива / ментатива). Наличие базовых и пограничных типов КС является важным признаком стабильности, системности складывающихся типологических отношений.

5) Линиями, соединяющими на схеме различные точки-КС, обозначены наиболее значимые внутритипологические связи (связи между КС), отражающие основные аспекты содержания типологии. Важны содержательные проекции, связанные с описывавшейся в разделе I системой интерпретативных значений ЧР. Принцип структурной и смысловой организации ЧР проецируется в область коммуникативных стратегий.

Три интерпретативных значения, представляющих собой смысловые диады: 1) близость / далёкость своей и чужой смысловых позиций (прагматическая интерпретанта), 2) предметная / метаречевая направленности (референциальная интерпретанта), 3) конкретно-персонифицированный / обобщённо-абстрактный тип адресации (рецептивная интерпретанта) – эти три интерпретанты имеют прямое отношение к установлению взаимосвязей внутри типологии КС. Так, первая интерпретанта реализует свою смысловую диаду в соотнесённости КС-отрицание и КС-применение, образующих одну из базовых связей типологии. Вторая интерпретанта имеет проекцию, представленную соотнесённостью КС-толкование – КС-переоформление, также образующих одну из базовых связей типологии. Для третьей интерпретанты областью содержательной проекции выступает соотнесённость КС-развитие и КС-оценивание как центральная связь всей типологии (подр. см. в разделе III: 3.1.1 – 3.1.3). Наложение линий, обозначающих базовые внутритипологические связи (например, КС-развитие – КС-оценивание и КС-применение – КС-отрицание), дополнительно отражает отношения КС, устанавливающиеся внутри семантических квадрантов и между ними.

6) В схеме направленный вектор, представляющий диагональ I и III квадрантов и соединяющий точки КС-развитие – КС-оценивание, выражает смысл одного из важнейших оснований типологии – ценностной неравнозначности КС с точки зрения выражаемого ими содержания диалогического взаимодействия. Это основание создаёт иерархию внутри типологии. Если до этого все четыре квадранта были представлены как логически равнозначные, то теперь необходимо сказать об их диалогической неравнозначности. Выше уже отмечалась наибольшая продуктивность (и в этом смысле приоритетность) КС-развитие по отношению к сверхзадаче диалогического типа взаимодействия – выработке нового, синтезированного на основе «своего» и «чужого», смысла (относительно исходного предмета взаимодействия) и образования новой общности субъектов взаимодействия на основе гармонизирующего характера межсубъектных отношений. С этих позиций КС-развитие и в целом первый семантический квадрант (+ +) противостоит оценочной стратегии (и в целом, как уже отмечалось, третьему квадранту) и является своего рода идеальной моделью диалогического взаимодействия.

КС-развитие выражает конвергентный модус сознания и характеризуется установкой на согласование разных точек зрения, поиск синтеза, пунктов пересечения смысловых позиций, установкой на гармоничное межсубъектное взаимодействие, где отношения своё / чужое подчинены развитию предметного смысла. Дополнительным признаком высокой степени продуктивности этой стратегии является то, что она может включать в свою структуру элементы всех других КС в качестве внутренних компонентов, промежуточных шагов своего развёртывания. Таким образом, полученная модель типологии оказывается децентрированной: первый квадрант иерархически выделяется как наиболее значимый. Своеобразным свидетельством децентрированности модели является также наличие в квадрантах IIIV пограничных зон. Первый квадрант, «не отягощённый» зонами пограничности, максимально сосредоточивает в КС-развитие базовое содержание диалогического взаимодействия, его ценностные характеристики по отношению к типологии в целом. Расположенность остальных КС на схеме в определённой мере передаёт степень их удалённости от КС-развитие, пропорциональную степени продуктивности моделей диалогического взаимодействия (по отношению к обозначенной сверхзадаче диалога).

7) На схеме каждая из КС представлена в двух вариантах (например, Отрицание-1 / Отрицание-2 и др.). Эти варианты, а по сути – тактики, относящиеся к той или иной КС, характеризуются либо доминированием своего или чужого начала, либо различной спецификой содержания внутри КС. Первый тип вариативности обозначен смещением КС в сторону оси «своего» или оси «чужого», а второй – отложенными делениями на соответствующих осях КС-толкование – КС-переоформление и КС-развитие – КС-оценивание. Обозначенные на схеме подтипы рассматриваются при описании соответствующих КС.

Подводя итог общему представлению модели типологии КС ЧР, сделаем замечание собственно об использованном методе описания типологии КС (о способе предпринятого моделирования). Главное преимущество заключается в предоставляемой этим методом возможности нелинейного, неплоскостного моделирования, что в большой мере соответствует самой природе описываемых процессов коммуникации, процессов взаимодействия «своего» и «чужого», их структурной сложности и внутренней содержательной объёмности. Данный метод продуктивен в силу своей открытости новым КС, установлению связей между КС и коммуникативными тактиками, а также благодаря универсальности17 и открытости самой логики выделяемых семантических квадрантов, возможности их конкретизации и переструктурирования.

ЧАСТЬ 2. СИСТЕМА ТЕКСТОВЫХ МОДЕЛЕЙ МЕНТАТИВА


РАЗДЕЛ 3. КОММУНИКАТИВНЫЕ МОДЕЛИ ТЕКСТОВОГО ДИАЛОГА


Пределом описания той или иной КС является построение единой для неё инвариантной модели, в которой компоненты логической структуры позиции и компоненты собственно текстовой структуры образуют структурное и содержательное единство; верификационным признаком такой модели, безусловно, должен являться её «объяснительный потенциал», распространяющийся на всё многообразие функционирования вариантов в пределах конкретного типа КС ЧР.


3.1. Базовые КС и типологические связи

К базовым КС относятся такие, которые характеризуются выраженными признаками ответного текста-ментатива, наличием соотнесённости с одним из вариантов развёртывания характерной для него логической структуры позиции, существенными признаками вербальной формы, позволяющими дифференцировать различные типы текстовых матриц в пределах их инварианта. При этом связи между КС можно считать базовыми, если они выражают тип содержания, значимый для системных отношений языкового явления ЧР в целом: в данном случае важны содержательные проекции, связанные с описанной в разделе I системой интерпретативных значений ЧР.

Из восьми КС ЧР, составляющих основу предложенной типологии, выделяется 5 базовых КС, обладающих названными признаками ядерности. К этим КС относятся следующие: Развитие, Применение, Отрицание, Толкование, Переоформление. В качестве базовых внутритипологических связей выступают связи, построенные по принципу антитезы и содержательно соотносимые с тремя важнейшими интерпретантами системы ЧР – прагматической, референциальной и рецептивной интерпретанты. В логике трёх обозначенных антитез и описываются базовые типы КС ЧР.


3.1.1. Типологическая антитеза I (прагматическая): Отрицание и Применение

Содержательная основа данной антитезы задаётся крайними позициями смысловой диады, которые были обобщённо обозначены нами как представление отношений своё / чужое как прагматически «близких» или прагматически «далёких». Управление этой дистанцией между своей и чужой позицией составляет исходный момент в интерпретации коммуникантом, осуществляющим КС, характера отношений своё / чужое и формировании соответствующих КС ЧР. С этой точки зрения базовыми являются КС-Отрицание и КС-Применение.


3.1.1.1. Отрицание

Вводящий пример:

Разговоры о том, что такие-то стихи плохи, потому что литературны… Но литература и есть литература; в то же время она одна из ипостасей жизни.

Притом мы знаем, что литературные модели обладали в жизни человека страшной реальностью, даже смертельной. Они формировали идеал, они деформировали, они губили («Ступай к другим. Уже написан Вертер…»). # (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

Логическая структура позиции: Т – А (Арг), где Арг – аргумент к антитезису. Если инвариант ЛСП составляют тезис – антитезис – аргумент к антитезису (иначе говоря, занимая позицию отрицания, говорящий должен привести исходный чужой тезис, свой антитезис и аргумент к последнему), то вариативными компонентами в реальности могут являться 1) имплицированный А, 2) отсутствующий (в отличие от имплицированного – не реконструируемый на основе контекста) Арг (А) и 3) необязательный компонент – «свой» аргумент к «чужому» тезису Арг (Т).

В некоторых случаях антитезис может не формулироваться, присутствовать имплицитно (см. ниже анализ примеров 6, 7). И при эксплицированном, и при имплицированном антитезисе возможны два способа его выражения: либо в виде негативного антитезиса (А (-)) – отрицания тезиса (А=Не-Т), либо в виде позитивного антитезиса, предлагающего, помимо отрицания чужого, свой вариант представления / формулировки предметного смысла18. Антитезис-негатив характерен для жанров критической статьи, рецензии и в принципе является показателем способности критического отношения к миру, однако его доминирование в речевом поведении языковой личности может приводить к неконструктивной позиции в коммуникации, тотальному скептицизму, всеобщему отрицанию.

Аргумент к антитезису является обязательным компонентом логической структуры позиции отрицания, при его опущении не происходит полноценного функционирования текстовой формы, возникает форма, близкая к репликовой. При имплицированном антитезисе компонент Арг (А) несёт на себе двойную функциональную нагрузку: помимо собственно аргументирующей (контраргументирующей) функции, он выполняет функцию косвенного представления имплицированного антитезиса, в результате чего происходит усложнение, изменение структуры аргумента. Имплицированный антитезис – явление неклассической КС-отрицание, развившееся в большей степени в ХХ в. (см. Пример-6). Это и своего рода риторический приём, создающий у адресата эффект ожидания (*«А что, собственно, Вы предлагаете?»), а также предоставляющий адресату возможность самостоятельных логических ходов по построению А.

В то же время процессы, связанные с имплицированием компонентов ЛСП, имеют отношение и к отражению диахронических процессов, связанных со становлением текстовых форм отрицания: в современном русском текстообразовании наращивается развёрнутость тех элементов текста, которые ранее составляли лишь отдельные компоненты текстовой формы; в качестве более поздних процессов наблюдается образование ими самостоятельных текстовых форм. Так, имплицированный в некотором данном ССЦ антитезис может получать полноценную, развёрнутую экспликацию в одном из последующих ССЦ, специально формируемых для этого. Таким образом, А может занимать целую ТФ, а отношения отрицания могут выходить на макротекстовый уровень. Однако такие случаи не составляют ядра рассматриваемого материала и потому здесь лишь оговариваются как возможные.

Таким образом, имплицированность антитезиса, форма которого восстанавливается благодаря контексту (прежде всего, на основе аргумента к антитезису), отражает динамические процессы формирования КС, способов её развёртывания и оформления. В соответствии с нормой КС-отрицание, антитезис в её структуре не может отсутствовать, он может быть только имплицирован, минимум его реконструкции – это А=Не-Т. Отсутствие же аргументирующего компонента, не связанное с его импликацией, возможно, однако такое отсутствие является моментом нарушения самой нормы развёртывания КС-отрицание, её периферией по отношению к сфере функционирования ответного текста-ментатива.

Аргумент к исходному чужому тезису (Арг (Т)), обособленно приводимый внутри блока «своего», – довольно редкий компонент логической структуры. Принадлежа, главным образом, текстам XIX века, он имеет отношение к классическому варианту реализации КС-отрицание, к определённому – несомненно, более высокому – уровню культуры диалогического взаимодействия: восстановление оснований, аргументов позиции оппонента является залогом правильного её понимания19, корректности построения А, повышения статуса «чужого» и в целом достижения равновесия в противопоставленности своей и чужой позиций. Для стратегии отрицания это особенно важно, поскольку уже сам выбор её потенциально подвергает отношения оппонентов дисгармонизации, увеличивает позиционно-смысловую дистанцию между ними (ср., например, факт регулярно используемой отрицательной оценки при КС-отрицание, являющейся фактором, дисгармонизирующим отношения взаимодействующих сторон). Приведём пример ТФ, включающей рассматриваемый компонент ЛСП: высказывания, эксплицирующие Арг (Т), подчёркнуты в тексте нами.

Я здесь узнал про ужасное бедствие, постигшее Петербург*; волосы у меня стали дыбом. – Руссо писал к Вольтеру по случаю Лисбонского землетрясения: люди всему сами виноваты; зачем живут они и теснятся в городах и в высоких мазанках! Безумная философия! Конечно, не сам Бог, честолюбие и корыстолюбие людей воздвигали Петербург, но какое дело до этого! Разве тот, кто сотворил мир, не может, когда захочет, и весь его превратить в прах! Конечно, мы не должны себя сами губить, но первое наше правило должно быть не беды избегать, а не заслуживать её. – Я плакал, как ребёнок, читая газеты. # (П.Я. Чаадаев – М.Я Чаадаеву)20

Логическая структура позиции «отрицание» может сопровождаться оценкой чужого, как правило, отрицательной, либо – сначала положительной, а затем отрицательной (для КС-применение характерна обратная последовательность в случае совмещения оценок: сначала отрицательная – затем положительная); реже – элементами толкования и переоформления чужого.

Коммуникативная формула: N-1 есть Не N-1 (ч.), а N-1 (св.). В отличие от логической структуры позиции, коммуникативная формула отражает и в концентрированном виде представляет специфику механизмов вербализации КС – её текстовую композицию, тема-рематическую структуру и наиболее характерный тип медиатора.

Не / а – глубинный медиатор, с наибольшей вероятностью выходящий на поверхность текста и с наибольшей частотностью вербализуемый в своём инвариантном виде, однако, прежде всего, на локальном уровне. Не / а функционирует в КС-отрицание и как макросвязка (связка межпредложенческого уровня, соединяющая предикативные единицы – компоненты логической структуры позиции), и как локальная связка. Другими локальными средствами выражения являются: Конечно / Но; Не / А / То есть; Æ / Не и др. Типичными макросвязочными компонентами выступают: Между тем, Но, Нет, Да…Но, же, Однако и др.

Пример-1:

После многих прочитанных и прослушанных сейчас вещей (прозаических) мы говорим: «Да, хорошо написано, но не то…»; потом поясняем: не ново, не открывает горизонтов, не пронзает; потом мы критикуем систему. Между тем дело не в системе, - дело в отсутствии нового большого писателя. Гоголевский метод, в каких-то общих чертах, был в то же время методом второстепенных писателей конца 1820 – 1830-х годов, - но Гоголь сделал его убедительным. # (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

Приведём другой пример, где структура Т – А (Арг) ещё более отчётлива (в Примере-2, как и в первом примере, – ЧР вводится при помощи тематической речи):

Пример-2.

Все нынче толкуют у нас про направление: не направление нам надобно, а правление. Грамотка без учителей не водится. Самодельных властей у нас развелось много, но лиц с настоящим значением в просвещённом слое общества пока ещё не завелось. (П.Я. Чаадаев – В.А. Жуковскому)21

Ср. также подобную структуру КС-отрицание в двух следующих тематически близких рассуждениях П.Я Чаадаева. Позиция автора относительно того, что «должно в молчании благоговеть перед премудростию божией», в обоих случаях полемична, и это обусловливает единство организации глубинного уровня обеих ТФ, при возможности варьирования уровня поверхностного.

Пример-3.

Скажи, где написано, что властитель миров требует слепого и немого поклонения? Нет, он отвергает ту глупую веру, которая превращает существо разумное в бессмысленную тварь; он требует веры преисполненной зрения, гласа и жизни. «Се же есть живот вечный, говорит апостол, да знают тебе единого Бога». Если же вера есть не что иное, как познание Божества, то сам посуди, не сущее ли богохулие именем веры проповедывать бессмыслие? # (П.Я. Чаадаев – И.Д. Якушкину)

Для классического типа КС-отрицания характерно использование «мягких форм» возражения: ср. в этом примере построение аргументации на основе конструкции Если / то… не… ли (Если же вера есть не что иное, как познание Божества, то сам посуди, не сущее ли…).

Пример-4.

Ты говоришь ещё, что должно в молчании благоговеть перед премудростию Божиею. Не могу не сказать тебе, мой друг, что и это также не что иное, как обветшалый оборот прошлого столетия. Благоговеть перед премудростию, конечно, должно, но зачем в молчании? Нет, должно чтить её не с безгласным, а с полным разумением, то есть с глубокою мыслью в душе и с живым словом на устах. Премудрость Божия никогда не имела в виду соделывать из нас бессловесных животных и лишать нас того преимущества, которое отличает нас от прочих тварей. Откровение не для того излилось в мире, чтобы погрузить его в таинственную мглу, а для того, чтоб озарить его светом вечным. Оно само есть слово: слово же вызывает слово, а не безмолвие. (П.Я. Чаадаев – И.Д. Якушкину)

В Примере-3 особенностью структуры матрицы является то, что А и Арг осложнены оценкой, а связочные компоненты на поверхностном уровне практически отсутствуют. Особенностью Примера-4, напротив, является обилие локальных средств рематического контраста (Конечно / но, Не / а / то есть, Не / а, Æ / а не), выделенность оценочного суждения в отдельную предикативную единицу (не что иное, как обветшалый оборот прошлого столетия), наличие дополнительного содержательного шага, связанного с пояснением внутренней логики выдвигаемого аргумента, развёртыванием «аргумента к аргументу» в пределах целостного блока аргументации – по типу симптоматической аргументации22. Инвариантность в данном случае обусловлена не только наличием всех обозначенных выше типовых признаков КС-отрицание, но и дополнительными характеристиками «классической» модели отрицания (проявляющейся независимо от жанра). Такими характеристиками являются сформулированность антитезиса как в варианте отрицающего, так и в варианте утверждающего высказываний, что обеспечивает предельную последовательность логических отношений между компонентами структуры, устранение возможного эффекта «подмены тезиса»; развёрнутость блока аргументации (до четырёх логических звеньев в примерах). Можно говорить о классическом образце отрицания как о таком, где нормы представления логической структуры позиции и текстовой формы обеспечивают отношениям «своё – чужое» достаточно высокий содержательный уровень и придают «чужой» позиции – при возможных резких отрицательных оценках «чужого» и издержках принципиально дисгармоничной позиции отрицания – содержательно высокий статус. Компенсирующий дисгармонию механизм заключается в том, что чем более выражена позиция несогласия / отрицания, тем более последовательной становится формулировка блоков антитезиса и аргументации.

Отступления от классической модели отрицания связаны с подвижностью логической структуры позиции и композиционной вариативностью её текстового воплощения. В следующем примере примечательна импликация антитезиса, представленного косвенно (явный тезис можно было бы сформулировать как *«дарование Есенина – большой (и ухватистой) силы»); кроме того, логическая структура композиционно оформлена как: Т – (Оц) – Арг (А) – А.

Пример-5.

Перед зеркалом в минуту отчаяния Сергей Есенин сказал о своём даровании, что оно «небольшой, но ухватистой силы». Эта беспощадная самооценка, вероятно, справедлива. Однако именно к Есенину вот уже семь десятилетий Россия питает особую слабость. Небольшой силы оказалось достаточно, чтобы взять за сердце целую страну. # (С.М. Гандлевский. Порядок слов)

Подобная вариативность формируется в современных текстах, по отношению к которым можно говорить о двух типах отрицания: 1) с доминантой собственно отрицания «чужого» тезиса (и в этом смысле – с доминантой «чужого»: чем более чужое отрицается, при отсутствии утверждения и формулировки «своего», тем более и доминирует «чужое»): при этом антитезис, как правило, не формулируется, присутствуя имплицитно, а его реконструкция возможна лишь в негативном варианте; 2) с доминантой «своего» антитезиса, его утверждения: «чужое» в таком случае представлено свёрнуто, аргументации к отрицанию, как правило, нет, есть свой антитезис, развёртывание которого доминирует в ТФ. Приведём примеры Отрицания-1 (Пример-6, -7).

Пример-6:

Утвердившееся в советскую эпоху понимание историографии как «совокупности трудов, посвящённых каким-либо историческим проблемам или отдельным вопросам»* привело к размыванию предмета этой области гуманитарного знания. Отсутствие собственного языка описания, отделённого и не выводимого из предмета, сплошь и рядом подменяло анализ простым пересказом: многие историографические очерки оказались похожими на аннотированные библиографические указатели. Выбор же в качестве языка марксистского кода выстроил всех историков по ранжиру, где самыми «высокими» оказались, разумеется, классики учения, а всем прочим досталось дотягиваться и быть предтечами (или ренегатами). # (Ю.Л. Троицкий. О предмете историографии)

Пример-7.

Разговор о том, что жизнь пустая и глупая шутка, - самый несвоевременный. Поскольку современность предлагает слишком много средств для прекращения жизни личной и общей. Вспомним хотя бы биографии наших знакомых. Каждый имел настолько больше возможностей не существовать, чем существовать, что уж не ему рассуждать ещё о тщете существования. А тем паче сейчас, рядом с атомными бомбами. # (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

При отрицании-1 отсутствующий позитивный антитезис создаёт эффект ожидания адресата: «А что, собственно, предлагается взамен?» Намеренное использование этого эффекта образует своего рода риторический приём, связанный с привлечением внимания адресата, управлением процессами организации восприятия. Такой тип отрицания характерен для жанра рецензии, критической статьи и под.

Пример-8 (Отрицание-2):

Для меня шутка ни в какой мере не является выражением лёгкости существования. Шутка для меня выражает скорее семантическую сложность бытия; отсутствие точных смыслов, вечное несовпадение слов со словами и слов с предметами.

Шутка не исключает и не исключается никакой катастрофой. Шутка не исключается ничем, кроме глупости или абсолютных истин. Абсолютные истины состоят из слов, совпадающих со своим предметом.

Трудно постичь человека, умирающего равнодушно. Но понятен человек, способный перед смертью шутить. # (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

Если при отрицании-1 подчинённое, иерархически сниженное положение занимает «своё» (призванное лишь отрицать чужое, оставляя свою содержательную позицию невыраженной), то при отрицании-2, наоборот, содержательно подчинённое, даже периферийное, положение занимает «чужое». «Чужое» служит здесь своего рода «трамплином» для выражения своего смысла: «своё» лишь отталкивается от «чужого». Такое положение «чужого» предопределяет и способ его введения – со слабо маркированными, проницаемыми границами чужого, что в целом не характерно для КС-отрицание (за исключением ситуаций с конкретно-персонифицированным типом адресации). В Примере-8 знаком чужого является наличие отрицания, значительно усиливаемое инициальным субъектным детерминантом: «Для меня» – уже знак «своего», но в соединении с отрицанием имплицирует значение ‘в отличие от других’, которое, собственно, и формирует отсылку к «чужому»; содержательная противопоставленность «чужого» и «своего» поддерживается также композиционно: инициальное высказывание с отрицанием противостоит всему остальному блоку в структуре ТФ. Собственно тезис отсутствует, хотя и легко реконструируется. Использование «проницаемого» способа введения ЧР в нехарактерных для этого условиях и отражает понижение статуса «чужого» (с точки зрения формирования предметного смысла), что проявляется также в отсутствии аргументации, направленной на отрицание «чужого», и в отсутствии лексико-семантической соотнесённости в смысловой структуре ремы-чужого и ремы-своего. Ср. в приведённом примере локализованность рематического смысла «лёгкости существования», принадлежащего реме-чужому, в рамках лишь первого и второго высказываний. Особенно контрастным это выглядит, например, при сравнении с Примером-4, где отношения Не / а («слово, а не безмолвие») удерживаются на протяжении всей текстовой формы, вплоть до последней предикативной единицы. Таким образом, в случаях, подобных Примеру-8, ответная позиция и в целом реализация КС-отрицание организуется достаточно формально; по сути, можно говорить о пограничности данного подтипа КС-отрицание с инициальностью.

Также к пограничным случаям внутри КС-отрицание относятся ТФ, характеризующиеся свёрнутостью, сочетающие признаки реплики – текста. Пограничность таких форм обусловливается как предельной свёрнутостью каждого из представленных компонентов логической структуры Т – А (Арг), так и минимумом набора самих этих компонентов. Так, в Примере-9 в свёрнутой форме представлены Т и А; в Примере-10 – Т и Арг (А).

Пример-9.

Ахматова говорит, что стихи должны быть бесстыдными. Да. Но, быть может, поэты должны быть застенчивыми. # (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

Пример-10.

Французский учёный А. Мазон считает, что автор «Слова» - лжепатриот времён Екатерины Второй. Разве придворные льстецы писали о поражениях? # (И. Шкляревский. Поэзия – львица с гривой)

Пример-11.

Приехал бы к нам ваш Ламенне и послушал бы, что у нас толпа толкует; посмотрел бы я, как бы он тут приладил свой vox populi, vox dei (1). К тому же, это вовсе не христианское исповедание (2). Каждому известно, что христианство, во-первых, предполагает жительство истины не на земли, а на небеси; во-вторых, что когда она является на земли, то возникает не из толпы, а из среды избранных и призванных (3). (П.Я. Чаадаев – А.И. Тургеневу)

Последний пример отличается от двух предыдущих, его пограничность несколько другого рода: здесь уместно говорить о переходе от репликовой (1) к текстовой (2 – 3) форме внутри данного фрагмента. Присоединительные отношения между (1) и (2) ослабляют внутренние логико-смысловые связи между «чужим» и «своим», характерные для «отрицания».

Таким образом, анализ выявил инвариантную структуру КС-отрицание, особенности её логико-смысловой модели, функционирования, внутренних подтипов, синхронно-диахронных процессов, пограничных зон; метод описания системы КС в самом деле позволяет дифференцировать различные КС на основе анализа позиционной структуры и составляющих ТФ – композиционной, тема-рематической, логико-смыслового медиатора.


3.1.1.2. Применение

Вводящий пример (полужирным выделено автором):

О. Георгий Флоровский писал: «Человек уединяется – в этом главная тревога Достоевского». В не меньшей мере это справедливо и по отношению к Чехову. Сознание своего одиночества в разобщённости с миром и тяга к единству – это противоречие, терзающее невидимо душу самого Чехова, он разглядел и в мире. Вот тема, ставшая определяющей в творчестве Чехова. (М.М. Дунаев. Вера в горниле сомнений)

Логическая структура позиции: С (целое / общее) – Т (часть / частное). Исходное «чужое» логически представляется говорящим в качестве «синтеза» (С (ч)); это означает, что эксплицированный компонент С (ч.) логически составляет целое / общее, некий законченный, идеальный, синтезированный и полностью принимаемый в качестве авторитетного смысл; по отношению к нему «своё» выступает некоторым частным тезисом, суть которого состоит в применении синтеза-«чужого» к какому-либо новому (конкретному, частному) случаю – как с целью объяснения последнего, так и с целью подтверждения действенности используемого «чужого». Факультативными компонентами могут выступать оценка чужого (соответственно, положительная), а также аргументация к тезису: С – Оц – Т (Арг).

Коммуникативная формула: Если N-1 есть N-1 (ч.), то N-1 есть N-1 (св.).

Особенность композиционной структуры состоит в стабильно инициальной позиции «чужого» и финальной – «своего», либо удвоения (утроения) их попарного расположения в той же последовательности (см. Пример-1). Композиционно в структуре текстовой формы может доминировать чужое или своё, на основании чего различаются подтипы данной КС – Применение-1 и Применение-2. Границы «своего» и «чужого» отличаются структурной и содержательной проницаемостью – вплоть до отсутствия возможности установить, где заканчивается чужое высказывание и начинается своё. Текстовая форма как бы построена на «одном языке», что обусловлено устанавливающимися содержательно близкими отношениями позиций, модальностью согласия. Примечательно и композиционное расположение двух оценок – отрицательной и положительной (в случае, если имеются обе): следуя за С (ч), они располагаются в последовательности Оц (-)Оц (+). При этом последний компонент пары явно доминирует и создаёт условие для формирования блока своего соответствующего содержания – построения конкретизирующего, уточняющего тезиса.

Логико-смысловой медиатор Если / то может быть представлен в поверхностной структуре текста как инвариантно, так и другими вариантами: Поскольку / то, Поскольку / постольку, Не от того ли и, а также метатекстовыми операторами: то же самое относится к, применительно к … это означает, более всего это относится к…, это можно было бы пополнить / дополнить… и под. Вероятность функционирования Если / то в поверхностной структуре текста меньшая по сравнению, например, с Не / а в КС-отрицание; однако значима регулярная возможность реконструкции данного типа медиатора.

Рассмотрим примеры.

Пример-1.

Языком для описания структуры исторического текста может служить предложенное Ю. Шатиным различение в рамках гуманитарного знания номотетического, герменевтического и майевтического компонентов* (1). Номотетика в истории – это сфера безусловных значений (например, хронологическая таблица или совокупность неоспоримых фактов) (2). Поскольку «сущность герменевтики сводится к постижению семиотического механизма, с помощью которого осуществляется перевод значений в смыслы, а смыслов в значения»* (3), применительно к истории это построение авторских версий исторических событий или движение от интерпретаций к фактологической эмпирике (3а). Как считает Ю. Шатин, «направленность современной майевтики предполагает овладение метаязыковыми описаниями и правилами, с помощью которых такие описания становятся возможными»* (4). В области исторического знания майевтический компонент – это создание историографического метаязыка и построение предметной риторики, с помощью которых происходит освоение и присвоение предметного содержания (5). # (Ю.Л. Троицкий. О предмете историографии)

Обратим внимание на то, что при всей явности КС-применения в данном примере, где «чужое» и «своё» попарно трижды находятся в отношениях «применения», третья пара (4 – 5) демонстрирует отсутствие нового содержательного шага: по сути, происходит повтор «чужого» по принципу «узнавания» (а не применения), между С и Т устанавливаются отношения тождества: элементы «своего» занимают подчинённую, периферийную позицию (в области исторического знания майевтический компонент – это создание историографического метаязыка…). Два предыдущих тезиса (2; 3а) являются содержательно более значимыми, сформулированными более весомо – по сравнению с Т (5), который как бы не «дотягивает» до самостоятельного «своего» содержания, это не шаг, а полушаг – недовыраженный, недооформленный, остающийся в лоне «чужого» и в то же время имитирующий попытку высвобождения, выхода в область «своего». Иллюзия шага может возникать на фоне двух предыдущих реальных шагов, поддерживаться ими. Полноценный шаг был бы сделан при построении типа *В области исторического знания такими метаязыковыми описаниями и правилами являются… (или под.) – с конкретизацией соответствующих типов описаний и правил.

Можно предположить, что в описываемом примере последняя пара есть попросту случай плохо построенной логики, вызванный неумением пишущего или какими-либо другими субъективными причинами. Однако это не совсем так. Дело в том, что подобные колебания между двумя рематическими вертикалями матрицы (ремой-С и ремой-Т) в целом типичны для КС-применение. Приведём ещё один пример.

Пример-2.

Говорят, что у слепых недостаток зрения вознаграждается усилением других чувств (1). Не от того ли и мысли зрячего делаются сильнее ночью (2), когда он не видит обыкновенными и должен смотреть душевными глазами (2а)? Многие предприятия обдумываются ночью (3). Это, может быть, не только для тайны, но и для того, что человек, в темноте, лучше размышлять может (4). # (Н.И. Тургенев – П.Я. Чаадаеву)

По сравнению, например, с КС-отрицание в КС-применение сложность возникает в распределении тема-рематических соответствий, так как одновременно происходит сохранение тематизмов и движение в их развитии, не всегда оформленное в виде отчётливого рематического шага. Так, в Примере-2 «ночью» дважды выделен в качестве самостоятельной Ремы-Т, этот же смысл укрепляется и в придаточном времени (2а) уже всей группой предиката. В завершающем тезисе (4), выступающем в качестве синтезирующего по отношению к трём предыдущим предикативным единицам и содержательно соотносимым с С (1), возвращение на предыдущую рематическую вертикаль ослабляет Рему-Т, как раз и демонстрируя её «полушаговость» и в целом отражая процессы колебания в установлении Ремы-Т.

Особенностью данного примера, обусловливающей специфику его семантической структуры, является также сам характер исходного чужого высказывания-С, обладающего гораздо менее обобщённым значением, чем, например, высказывание-С в предыдущем примере. Ослабленность характеристик С (ч.) как логического компонента позиционной структуры может свидетельствовать и об особом подтипе КС-применение (в меньшей степени характерном для научных текстов), внутри которого отношения между С и Т строятся не по принципу общее / целое – частное / часть, а по принципу аналогии. Тем не менее общая инвариантная структура КС-применение остаётся той же, наличие модификаций, смещений, дополнительных компонентов неизбежно сопровождает, как уже отмечалось, текстовые диалогические процессы.

В качестве регулярных выделяются два подтипа КС-применение, которые различаются, как было сказано, доминантой «чужого» (Применение-1) или доминантой «своего» (Применение-2). По отношению к матрице текстовой формы это означает не только доминирование своего или чужого на композиционной вертикали матрицы, но и содержательную продвинутость «своего» в горизонтали матрицы (проявляющуюся в рематизации семантических компонентов «своего») – большую или меньшую (Применение-2 и Применение-1, соответственно).

Пример-3 (Применение-1):

К 1990-м годам Венцлова переплавил влияние своего знаменитого друга. Тут уместно вспомнить письмо Осипа Мандельштама Юрию Тынянову из воронежской ссылки, где он пишет, что его поэзия пока ещё не наплывает тенью на русский стих, но в своё время она сольётся с ним, изменив кое-что в его составе и растворившись в нём без остатка. Видимо, что-то подобное произошло и в тандеме Бродский – Венцлова. # (Е. Рейн. Заметки марафонца)

Подобную же неразвёрнутость «своего», лишь намеченность собственно «применения» демонстрируют и следующие отношения «чужого» и «своего»:

Пример-4.

Максимилиан Волошин говорил, что главное произведение поэта – это сам поэт. Из всех, кого я встречал в жизни, более всего это относится к Штейнбергу. # (Е. Рейн. Заметки марафонца)

В данном случае предельная свёрнутость и «своего» и «чужого», граничащая с репликовой формой, так же как и в предыдущем примере, формально имеет рематический шаг Т по отношению к Реме-С. Однако «применение» состоит не просто в новом формально рематическом шаге, но собственно в лексико-семантической соотнесённости двух рем, содержательной глубине шага – не столько фактологического, сколько, в соответствии с логико-смысловым субстратом текста-ментатива, собственно ментального, заключающегося в новой производности, преобразованности смысла ремы-«чужого». Слабая выраженность именно этого признака в Применении-1 сводит данный тип – не безоговорочно, но во многом – к иллюстрирующему действию (приведение примера).

С этой точки зрения особенно интересно сравнить два следующих примера (взятых из разных эссе одного автора): тематическое поле отношений «Честертон – Гандлевский» и разворачивающаяся в обоих случаях КС-применение одинаковы, различие же образуют последние предложения ССЦ, представляющие блок «своего», – развёрнутый в Примере-5 и свёрнутый до репликовой формы в Примере-5а (в тексте подчёркнуто мною):

Пример-5.

Честертон обращает внимание на одну удивительную особенность, почти закономерность: культурные начинания с расчётом на бессмертие, как правило, отличает недолговечность; и наоборот: искусство вроде бы несерьёзное, чуть ли не на злобу дня, часто переживает автора и доходит до отдалённых потомков. «Дон Кихот» создавался всего лишь как пародия на рыцарский роман, а «Записки Пиквикского клуба» изначально были подписями к журнальным рисункам. # (С.М. Гандлевский. Порядок слов)

Пример-5а.

Читатели Лосева становятся свидетелями замечательного и многозначительного превращения: стихи на случай, обаятельные пустяки, филологические дурачества на наших глазах выплёскиваются за переплёт альбома и впадают в течение отечественной поэзии, от чего она только выигрывает. А что, кстати, не на случай? Или, переходя на личности, - кто? Честертон заметил, что множество начинаний, замышлявшихся на века, забывались до обидного скоро, а затеянному смеха ради, от нечего делать случалось пережить поколение, и не одно. Взять хоть «Дон Кихота». # (С.М. Гандлевский. Порядок слов)

Как видно из этих примеров, «общая память адресанта и адресата» или какие-либо особенности жанра эссе, с его автокоммуникативным или конкретно-персонифицированным характером адресации, мало объясняют, почему в одном случае автор разворачивает мысль, а в другом лишь намекает на неё. Сама рассматриваемая КС в её варианте Применение-1 позволяет делать и то и другое, вплоть до образования пограничной формы «реплика – текст». Однако специфика данных примеров объясняется не только действием законов КС. Перед нами две разные композиционные формы, определяемые двумя разными смыслопорождающими позициями – инициальной (5а) и ответной (5). В Примере-5 блок «чужого» является композиционно заглавным и требует развёрнутости «своего», поскольку ответность с необходимостью предполагает «свою», собственно ответную, смысловую позицию: развёрнутое «чужое» требует развёрнутого же ответа, в силу чего и формируется блок «своего». В Примере-5а «чужое» находится не в заглавной (инициальной), а в подчинённой позиции по отношению к исходному «своему», которое подтверждается-усиливается «чужим». Именно поэтому отношения «применения» остаются лишь намеченными, их развёртывание если бы и не разрушило, то по крайней мере отяжелило бы саму форму ССЦ (превращая её в ЛСЦ) – стилистически изящную, «лёгкую» у С.М. Гандлевского. Таким образом, попадание отношений «применения» из ответной в инициальную сферу сводит на нет актуальность данной КС, поскольку КС инициальной сферы иные, как уже отмечалось в разделе II.

Применение-2 демонстрирует развёрнутость «своего», его композиционное доминирование и его содержательную рематическую прогрессию, однако такую, которая постепенно ослабляет содержательную соотнесённость с исходным «чужим». Здесь, как и в Отрицании-2, наблюдается «трамплинный» характер чужого, изначальное содержательное отталкивание от него, в отдельных случаях оставляющее «чужое» в определённой степени законсервированным. Использование между чужим и своим отношений «применения» – выразительное, точное, хотя и остающееся несколько формализованным, внешним, – представлено в следующем весьма неординарном примере.

Пример-6.

Роза – цветок (1), смерть неизбежна (1а), Россия – наше отечество (1б)… Эти прописные истины, предпосланные известному роману, можно было бы пополнить ещё одной: Пушкин – гений (2).

Кажется, что язык дал жизни фору (3), и до появления Пушкина на свет слово «гений» не находило себе применения (3а). Со дня смерти поэта прошло сто шестьдесят лет (4), но по-прежнему для соотечественников его имя придаёт единственный исчерпывающий смысл понятию, означающему верх одарённости (4а). # (С.М. Гандлевский. Порядок слов)

Неординарность данного примера состоит прежде всего в том, что высказывание-С (1 – 1б) и высказывание-Т (2) соотносятся между собой не только как собственно ментальные, но и как речевые действия: предпослание В. Набоковым особой формы эпиграфа к «Дару» и встраивание в эту особую форму «своего» фрагмента – по её же законам (тем самым её понимание, разгадывание), то есть формирование «своего» ответного речевого действия. Смысл отношений своего и чужого и, главным образом, смысл ответного действия предстаёт в метаречевом описании (3 – 4а). Если обычное отношение своего и чужого в ментативе обобщённо, схематично можно обозначить как «Чужая мысль – Своя ответная мысль», то рассматриваемая схема отношений специфична: «Чужое речевое действие – Своё ответное речевое действие – Своя мысль как аргумент к своему ответному речевому действию». Однако, несмотря на обозначенную специфику примера, инвариантная структура КС-применение просматривается достаточно отчётливо.

В Примере-6 показательно характерное для КС-применение оформление «чужого»: структурная проницаемость его границ, неразвёрнутость и немаркированность ввода, недословность цитирования. Эти особенности обусловлены, в том числе, эссеистическим (а не научным, например) жанром, с его уходом от обобщённо-абстрактного типа адресации и расчетом на «своего» адресата. Однако, прежде всего, названные особенности обусловлены прагматической интерпретантой «близости» смысловых позиций коммуникантов, модальностью согласия, самой логикой развёртывания КС-применение. С этой точки зрения показательна противоположная тенденция в оформлении «чужого» у того же автора (в тех же эссе) при модальности несогласия (например, в КС-отрицание, см. в 3.1.1.1 Пример-5, хотя в нём присутствует, скорее, лишь риторическое несогласие / отрицание «чужого»).

Применение-2 иллюстрирует Пример-7, с той оговоркой, что в его структуре функцию «чужого»-С выполняет не цитата из В.И. Даля, а отсылка к «понятиям соссюровской семиологии». Свёрнутость этого компонента, его нерасчленённость на субъектно-предикатное построение, по сути, представляет «чужое»-С нулевым, имплицированным, внетекстовым (рассчитывающим на общую с адресатом память), характеризуя подчинённость чужого и доминирование своего в структуре подобных текстовых форм.

Пример-7.

В.И. Даль, попытавшийся истолковать эти два понятия, определил событие как «пребывание вместе и в одно время, событие – происшествие, что сбылось», тогда как чудо – «всякое явление, кое мы не умеем объяснить по известным законам природы». Если попытаться перевести высказывание Даля в понятия соссюровской семиологии, то событие можно определить как сообщение, которое реализует наименее вероятный код языка и поэтому отмечается субъектом в определённых границах, а чудо – это нарушение самого языкового кода, требующее выхода за границы данного языка и создания нового кода. # (Ю.В. Шатин. Событие и чудо)

Приведённый пример представляет собой достаточно редкий случай, когда медиатор Если / то функционирует на поверхности текста (в примере подчёркнуто нами). Макросвязочный компонент используется в своём прямом для КС-применение назначении – на границе С (ч.) и Т.

В примере-7 отношения между первым предложением (цитатой из В.И. Даля) и всем последующим «своим» текстом находятся в рамках стратегии Переопределения, подробнее см. ниже, 3.2.3.


3.1.2. Типологическая антитеза II (референциальная): Толкование и Переоформление

Содержательная основа данной антитезы задаётся крайними позициями смысловой диады, которые в разделе I были обобщённо обозначены как доминанта предметной направленности и метаречевой направленности в интерпретации отношений своё / чужое. Доминирование предметной или же метаречевой направленности в отношениях своё / чужое и формирование на этой основе двух соответствующих базовых стратегий – КС-Толкование и КС-Переоформление – составляет специфику проекции референциальной интерпретанты в область типологии КС ЧР.


3.1.2.1. Толкование

Вводящий пример:

О. М. называет поэта «колебателем смысла», но это не бунт против устоев и преемственности, а скорее отказ от застывшего образа, от омертвевшей фразы, которая, застыв, искажает смысл. Это тот же призыв к жизни, к живому наблюдению, к регистрации событий – против омертвения. Не в этом ли смысле он говорит о «культуре-приличии»? В искусстве это, очевидно, повторение того, что уже было и кончилось, но что с радостью принимается людьми, потому что они предпочитают быть подальше от «колебателей смысла». # (Н.Я Мандельштам. Воспоминания)

Логическая структура позиции: Т (ч.) – Т (св.)’, где отношения между тезисами стремятся к отношениям смыслового тождества. Для развёртывания логической структуры позиции толкования важно, что в качестве исходного Т (ч.) избирается не всякий тезис, а, как правило, обладающий для автора-«толкователя», с одной стороны, авторитетностью и неординарностью смысла, с другой стороны – смысловой затемнённостью, необщедоступностью для понимания.

Предвосхищение возможности неправильного, с точки зрения автора-толкователя, понимания «чужого» и стремление к исключению такого понимания проявляются в сопровождении данной КС стратегией отрицания, достаточно регулярно воспроизводимой, но занимающей подчинённое место в структуре толкования (Не / а функционирует на локальном уровне)23.

Т (св.)’ при толковании в логическом отношении дублирует Т (ч.), однако именно благодаря истолкованию, переводу на свой язык и происходит прояснение предметного смысла, собственно его формирование.

Важно, что в КС-толкование в качестве исходного Т выступает целостная субъектно-предикатная структура, которая и подвергается истолкованию. Это отличает КС-толкование от КС-комментирование – близкой ей, находящейся в том же семантическом квадранте КС (см. выше Схему общей типологии): в КС-комментирование исходный предметный смысл выражает не целостная субъектно-предикатная / тема-рематическая структура, а лишь какой-либо, слабо маркированный (немаркированный), с точки зрения места в структуре Т, смысловой компонент.

Коммуникативная формула:

N-1 (ч.) означает N-1 (св.) / потому что N-1 (св.).

Композиционно «чужое» и «своё» занимают инициальную и финальную позиции, соответственно: Т (ч.) всегда предшествует «своему», два этих компонента (два высказывания) составляют обязательный композиционный минимум толкования. Вариантом этой (ядерной) композиционной формы является последовательная смена пар «инициальное-чужое – финальное-своё» (подобный композиционный вариант приводился при характеристике КС-применение). Реализация КС-толкование происходит в пределах целостной, самостоятельной ТФ, которая отношениями толкования и исчерпывается. Для стратегии толкования характерна текстовая модель с двучастной композицией (блок «чужого» – блок «своего»), в то же время необходимо отметить, что ТФ толкования регулярно в качестве дополнительных компонентов имеет высказывания, выходящие за пределы собственно толкования: вносится свой, дополнительный тезис, развивающий исходный предметный смысл, – по типу элементов КС-комментирования, -развития, -применения. Попутно можно заметить, что это же относится и к КС-переоформление: выход собственно за её пределы и формирование Т (доп.) как своего рода новообразований служит знаком некоторой недостаточности смысла, если бы он сводился лишь к толкованию или переоформлению.

В связи со сказанным можно сформулировать тезис о том, что в целом стратегии толкования и переоформления, составляющие референциальную антитезу, имеют менее самостоятельный текстовый статус по сравнению с другими КС. Основанием для такого утверждения служит факт недостаточности отношений толкования и особенно переоформления при образовании ими текстовых форм, вхождение в их структуру, помимо двух данных типов отношений, различного рода дополнительных тезисов, элементов нарративного контекста и др. Можно было бы предположить, что и вообще отношения толкования / переоформления вряд ли подходят для того, чтобы формировать самостоятельные концептуально значимые смыслы и образовывать отдельные ТФ. Однако такой вывод противоречил бы реальному положению дел, состоящему в частотном, регулярно воспроизводимом функционировании ТФ, исчерпываемых реализацией отношений толкования / переоформления. Общий тезис о меньшей самостоятельности подобных ТФ связан с их более поздним закреплением как целостных форм ответного текста-ментатива, а также, вероятно, с самой природой текста – инициирующей, стремящейся к выражению «своего», к неизбежному преодолению «чужого» «своим». Это и демонстрирует Т (доп.) в композиционной последовательности Т (ч.) – Т’ – Т (доп.).

Тема-рематические особенности организации КС-толкование, как и КС-переоформление, состоят в том, что тема-рематическое единство Т и Т’ попарно удерживается на одних и тех же (тематической и рематической, соответственно) вертикалях, не образуя нового рематического шага в горизонтали матрицы. Вообще, продвижение по горизонтали матрицы является здесь менее значительным, чем в других формах, так как предметный смысл «перетолковывается», а не развивается. Это не означает, что не происходит приращения предметного смысла. Однако намерение говорящего истолковать смысл, а не создать принципиально новый смысл подчиняет себе и саму форму изложения: единство как темы, так и ремы удерживается довольно жёстко – и лексически, и синтаксически. В то же время в ССЦ могут появляться самостоятельные рематические шаги «развития предметного смысла», как правило, присоединяющиеся к уже завершённому толкованию. Наличие таких шагов означает, что либо собственно норма толкования нарушена, либо имеется Т (доп), осложняющий реализацию логической структуры толкования. Подчеркнём, что удерживание единой рематической вертикали для Т и Т’ – при их лексико-семантической соотносительности – ведущий признак КС-толкование.

Для стратегии толкования вообще характерны приглушённость «своей» позиции, стёртость смысловой противопоставленности границ своего / чужого, включённость в пресуппозицию смысла совпадения, тождественности своего и чужого тезисов. С единством предметного смысла (вне актуализации различения своей / чужой его интерпретации) также связаны, как правило, отсутствие оценочной позиции по отношению к толкуемому «чужому», неэксплицированность каких-либо других способов выражения отношения к «чужому», импликация пресуппозиции понимания чужого, согласия с ним. Толкование такого «чужого», которое не принимается, чья позиция не разделяется, встречается значительно реже.

В КС-толкование две конкурирующие макросвязки: N-1 (ч.) означает N-1 (св.) и N-1 (ч.) потому что N-1 (св.). КС-толкование относится к «равновесному» типу КС (наряду с КС-развитие, -оценка, -переоформление). Это означает, что в её реализации не выделяется двух противоположных типов, с доминантой «чужого» или «своего». Выделяя подтипы КС-толкование, следует говорить о двух различных, последовательных шагах (см. на Схеме-2 отложенные деления на оси толкования) в структуре КС. Первый связан с толкованием, непосредственно устанавливающим отношения тождества между Т и Т, и выражается связкой типа N-1 (ч.) это / является / значит / это означает / равносильно / это и есть / это есть не …, а скорее … / в этом выражено / имеется в виду N-1 (св.) и др. В поверхностной структуре текста эти связочные и метатекстовые компоненты могут регулярно эксплицироваться и настолько же регулярно отсутствовать.

Другим является подтип толкования, устанавливающий отношения тождества более опосредованно и выражаемый связкой «потому что», которая часто эксплицирована в поверхности текста. «Потому что» здесь не столько логическое (причинное), сколько, прежде всего, метаречевое: *«почему Х так говорит (что он имеет в виду), почему вообще возможно так сказать». Это не аргумент – такой, например, который используется при КС-отрицание, поскольку главной характеристикой собственно аргумента в коммуникативно-синтаксическом аспекте является образование ремы аргумента, нового рематического шага, рематической вертикали, предназначенной для выражения аргумента. При реализации же КС-толкования новой рематической вертикали для компонента, следующего за «потому что», не образуется. Смысловое тождество Т и Т при их соотнесённости по типу «потому что» составляет специфическую особенность данного типа толкования.

Два типа связочных компонентов составляют, по сути, единый медиатор, поскольку регулярно наблюдаются их взаимоналожения, взаимозамены при реконструкции эксплицированной связки, одновременность функционирования в единой ТФ. Рассмотрим примеры.

Пример-1.

Ахматова говорит, что Олейников пишет как капитан Лебядкин (1), который, впрочем, писал превосходные стихи (1а). Вкус Анны Андреевны имеет пределом Мандельштама, Пастернака (2). Обериуты уже за пределом (3). Она думает, что Олейников – шутка (4), что вообще так шутят (4а). # (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

В данном примере 1а представляет собой «свой» тезис-оценку, который выходит за границы Ремы-1 – образует Т (доп.). Как видим, макросвязочные компоненты в данном случае отсутствуют. В то же время к метатекстовым компонентам можно отнести последовательную смену ввода «она говорит» вводом «она думает»: в таком переходе отражается специфика толкования, связанная с попыткой проникновения в более глубокие слои смысла «чужого». С этой точки зрения смена глагола речи в Т (ч.) на глагол мысли в Т (толк.) и отражает процесс «снятия» поверхностного смыслового слоя и обнаружение слоя глубинного. Действие внешнее объясняется действием внутренним. Отмечавшаяся метатекстовость связки потому что реконструируется посредством процедуры: *она говорит Т, потому что думает Т’.

Пример-2.

Читая это, я вспомнила пушкинские слова – «и средь детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он» (1), – которые были совершенно неправильно поняты всей вересаевской сволочью (1а). Ведь в них выражено простейшее чувство единения с людьми (2) – такой же, как все, ничуть не лучше, плоть от плоти, кость от кости, разве что не такой ладный, как другие (2а)… Мне кажется, что это чувство единения с людьми, своей одинаковости с ними и, пожалуй, даже некоторой зависти к тому, что все они очень уж складные – неотъемлемый признак поэта (3). (Н.Я. Мандельштам. Воспоминания)

В приведённом примере медиатор представлен метатекстовым компонентом «в них выражено»; рематическую вертикаль, выходящую за пределы структуры толкования, составляют собственно свои тезисы (оценочный и развивающий исходный предметный смысл). В (2а) важны процессы расщепления ремы, характерные для КС-переоформление (подр. см. 3.1.2.2.) и в данном случае являющиеся элементами этой стратегии (см. также следующий Пример-3 (в (3а) союз как бы отражает тот же процесс)). Однако само наличие подобных элементов расщепления ремы (в области предельной рематической вертикали) составляет существенный признак организации ТФ-толкование.

В следующем примере медиатор эксплицирован компонентом «это значит».

Пример-3.

Чем объясняется факт идентичных литературных сюжетов у разных народов (0)? По Шкловскому – самопроизвольным их возникновением (1).

Это значит, что литература, в сущности, предрешена (2). Писатель не творит её, а как бы исполняет, улавливая сигналы (3). Чувствительность к такого рода сигналам и есть Божий дар (4). # (С. Довлатов. Записные книжки)

В данном примере (1 – 3) составляют собственно структуру толкования, а (4) – выходит за его пределы, поскольку появляется новая смысловая составляющая – «Божий дар», новый рематический шаг, формирующий новый предметный смысл в рамках Т (доп).

Подтип КС-толкование со связочным компонентом первого типа («означает») представлен и в Примере-4 (метатекстовые компоненты, эксплицирующие медиатор, подчёркнуты мною).

Пример-4.

у нас была такая милая формула – лицо, у которого просят разрешения что-нибудь сделать, хмурится: «На ваше усмотрение, пожалуйста…» Нахмуренное лицо равносильно отказу, но «невинность соблюдена», роковое «нет» не сказано, и отказ от действия является «инициативой снизу», вполне демократическим… Этих тончайших оттенков бюрократического управления не знала никакая власть, кроме нашей, потому что, ко всем своим достоинствам, она отличалась ещё неслыханным лицемерием. (Н.Я. Мандельштам. Воспоминания)

Этот пример отличается от предыдущих тем, что несколько нарушает границы ментатива. А именно: норма ментатива состоит в соотношении «мысль – мысль» («тезис – тезис» / «Х думает – я думаю» и под.), отступление от этой нормы в данном и подобных примерах состоит в том, что соотносятся между собой «действие – мысль» («действие (речевое или неречевое) – интерпретирующий тезис» / «Х действует – я думаю» и под.). Обозначенное отступление от нормы не меняет структуру КС-толкование кардинальным образом, однако на основании утраты ядерных признаков ментатива выводит подобные случаи на периферию КС-толкование.

Второй подтип КС-толкование, со связкой потому что, как правило, эксплицирует её, однако возможен и вариант её неэксплицированности, как в следующем примере.

Пример-5.

Зимой зарезали свинью, и она <хозяйка> приносила ещё кусок мяса: «Ешьте – своё, не купленное» …Наши женщины своего труда никогда не считают: всё, что выросло на огороде или в хлеву, это «своё», денег не стоит, Богом данное… (Н.Я. Мандельштам. Воспоминания)

Реконструкция связки, выявляющая её метатекстовый компонент, обнаруживается экспликацией: *Она так говорит, потому что наши женщины своего труда никогда не считают…

Ср. также следующий пример.

Пример-6.

Он <«знакомый»> пришёл ко мне сразу после Двадцатого съезда, когда растерянные люди спрашивали: «Зачем нам это сказали?» (1) Одним не хотелось слышать про неприятное (2), другие – готовившиеся управлять – огорчались, что это занятие внезапно стало труднее, чем раньше (2а), а кое-кто растерянно вздыхал, сообразив, что старыми способами уже карьеры не сделаешь, и придётся искать новых…(2б) (Н.Я. Мандельштам. Воспоминания)

В приведённом примере перед нами случай толкования, структура которого не осложнена какими-либо дополнительными компонентами. Реконструкция медиатора в подобных случаях может быть двоякая: 1) *Они так спрашивали, потому что одним не хотелось…; 2) *Эти слова («Зачем нам это сказали») означают, что одним не хотелось… (хотя первый вариант явно точнее, органичнее и в силу этого предпочтительнее, а второй возможен логически). Взаимозаменяемость связок означает / потому что свидетельствует об их функциональной близости в КС-толкование.

Отсутствие связки «потому что» (при её реконструируемости и наличии других признаков КС-толкование) в поверхностной структуре текста – казалось бы, факт известной вариативности вербализованной формы, факт конкуренции эксплицитного / имплицитного в тексте. Однако различная степень эксплицированности медиатора (ср.: единичный союз в сложном предложении, повторяющийся союз (или его компоненты) в разных сложных предложениях, союз в начале самостоятельного предложения и даже абзаца24) в поверхностной структуре текста, влияя на процессы текстообразования, обусловливает различное проявление признаков КС-толкование. Можно говорить о том, что чем более явно выражена связка «потому что», тем сильнее её присутствие влияет на текстовую форму КС-толкование, в пределе – преодолевая (расшатывая) её норму. Примеры 7 – 8 расположены в порядке усиления степени выраженности «потому что» в поверхностной структуре текста.

Пример-7.

Бердяев неоднократно говорит о высшем назначении человека на этой земле – о его творчестве, но не раскрывает, в чём творчество заключается. Это, вероятно, потому, что у него нет опыта художника: ощущения тяжести вещей и слова. Его опыт мистический, который уводит его к концу вещного мира. Близкий к мистическому опыт художника раскрывает ему Творца через его творение, Бога через человека. Мне кажется, этот путь оправдан учением В. Соловьёва и Бердяева о Богочеловечестве. И не потому ли всякому подлинному художнику свойственно то чувство правоты, о котором говорил О. М.? # (Н.Я. Мандельштам. Воспоминания)

В примере 7 связка потому что эксплицирована достаточно ярко, отражая специфику её функционирования в КС-толкование: 1) она находится не внутри сложного предложения, а на границе двух самостоятельных предложений, что повышает степень её выраженности, её статус в макроструктуре ТФ; 2) она находится не просто на границе двух самостоятельных предложений, а организует главный логический переход – от Т (ч.) к Т’ (толк.). Особенность функционирования «потому что»-толкования состоит также в образовании связочного комплекса «Это потому что», с акцентированием потому (Это потому, что…), где метатекстовый дейктический элемент (Это) принимает участие в соотнесении не отдельных компонентов, а взятых в целом тезисов. Таким образом, перед нами классическая для толкования макросвязка потому что. В целом весь данный пример имеет характер толкования-объяснения, смещающего акценты с того, что говорит Х, на то, почему он так говорит. Такой смысловой акцент свойствен КС-толкование с эксплицированной связкой «потому что», где параллельность, одновременность и в то же время конкуренция глубинных смыслов КС-толкование «что есть чужое» и «почему оно возможно» (как различных тактик истолкования чужого) актуализируются посредством выбора тактики «потому что» в поверхностной структуре текста.

Пример-8.

Х. говорит, что из прозы сейчас можно читать Чехова, Пруста и отчасти Толстого. То есть «Анну Каренину», а насчёт «Войны и мира» он уже не так уверен (я уверена).

Романы бесполезно читать, потому что этот вид условности перестал работать (условность стиха пока работает). Пруста можно читать, потому что это преодоление романа. И не нутром, как пытались это сделать авангардисты, а интеллектом. Вместо всегда условного словесного изображения жизни – высшая реальность размышления о жизни. Толстого можно читать, потому что он переступил через персонажа и писал о формах жизни, о типологии жизненного процесса. Самая принципиальная вещь у него – «Смерть Ивана Ильича» (типология умирания). Чехова можно читать потому, что печаль жизни он изобразил именно ту, которую мы в себе несём. # (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

Особенность данной формы заключается в колебании, расшатывании предельной для ТФ-толкование рематической вертикали, в стремлении к новому рематическому шагу (выходящему за пределы ремы-«чужое»), с одной стороны, и в одновременном сдерживании этого шага, стабилизации единой (для чужого и своего) рематической вертикали – с другой. Если первое происходит за счёт собственно причинных отношений и образования ремы-аргумента, то второе – за счёт отношений толкования, глубинности связки «означает», её обязательного присутствия в структуре толкования. В данном случае нам важно было показать специфику функционирования ТФ с эксплицированной связкой «потому что». А именно: её дополнительный, наслаивающийся характер, в пределе выводящий КС-толкование из зоны её ядра в зону периферии и в определённой степени разрушающий текстовую норму данной стратегии.

В качестве другой пограничной точки нами отмечались (в связи с Примером-4) случаи толкования, где в основе исходного чужого смысла лежит некоторое действие (речевое или неречевое), смысл которого и подвергается толкованию: представление действия имплицирует возможное его обозначение по типу «Х думает» в Т (ч.), сам же такой тезис остаётся нулевым. С этой точки зрения особое место занимают выступающие в функции Т (ч.) речевые действия и их толкование, присущие, например, литературоведческому и в целом филологическому анализу (толкование умственных, психических или каких-либо других действий составляет основу текстов-интерпретаций в соответствующих областях знания (психология, медицина, биология и др.) и может быть также предметом отдельного рассмотрения):

Пример 9.

Вспомним авторскую ремарку к характеристике Казановы в её <М. Цветаевой> пьесе «Конец Казановы»: «не барственен – царственен». Представим себе теперь, сколько бы ушло бы на это у Чехова. В то же время это не результат намеренной экономии – бумаги, слов, сил – но побочный продукт инстинктивной в поэте лаконичности. (И. Бродский. Поэт и проза)

Приведём в этой связи ещё один пример, из эссе Л. Баткина, посвящённых И. Бродскому – «сплошь сентенциозному», по выражению самого Л. Баткина, поэту:

Пример-10. (Цифрами в скобках обозначены три текстовые зоны, в которых реализуется КС-толкование.)

«1972 год» завершается октавой с поразительным замечанием, единым дыхом перекрывающим даже фетовский величественный смысловой масштаб: «Только размер потери и / делает смертного равным Богу!»

Потому что со смертью каждого человека исчезает весь бесконечный Божий мир. (1) Но Бродский не был бы Бродским, коли, выговорив такое, тут же не поспешил бы добавить: «Это сужденье стоит галочки / даже в виду обнажённой парочки».

Не парочка ли, изгнанная из рая, имеется в виду? Тогда выходило бы, что лишь став, благодаря первородному греху, смертными людьми, - эти двое, все их потомки стали и вровень с бессмертием. Без Змия не было бы человеческой истории, не понадобились бы Мессия и Страшный суд, не пришёл бы Христос.

Разумеется, это только мой домысел. У Бродского сказано то, что сказано. Но почему «сужденье стоит галочки»? За что – галочка-то? (2)

Ср. в стихотворении «Как давно я топчу, видно по каблуку»: «И по комнате точно шаман кружа, / я наматываю, как клубок, / на себя пустоту её, чтоб душа / знала что-то, что знает Бог».

Знание пустоты, то есть смерти: вот божественное знание. (3) # (Л. Баткин. 33-я буква)

В принципе толкование речевого действия, тем более соотнесённое с жанровыми особенностями текста, может составлять в общей типологии КС отдельную (хотя и более частную по отношению к КС-толкование) стратегию – КС-интерпретация речевого действия, например. Открытый характер типологии не только позволяет выделять дополнительные КС, но и делает подобную возможность принципиальной, поскольку именно она демонстрирует динамический, развивающийся характер построенной модели КС ЧР, отношения между которыми составляют существенное содержание этой модели, а само установление новых отношений (между новыми типами и подтипами КС ЧР) вскрывает, актуализирует содержание оснований типологии.

Приведённый пример из эссе Л. Баткина интересен также с точки зрения метатекста, представляющего рефлексию собственных действий автора, осуществляющего КС-толкование (в примере подчёркнуто мною). В начале отмечалось, что для толкования выбирается не всякий Т (ч.), а такой, который обладает затемнённостью смысла. Если в предыдущем примере автор рефлектирует свои действия, связанные с Т (толк.), то в следующем метатекстовом фрагменте рефлексии подвергается как раз выбор Т (ч.):

Пример-11 (толкование, следующее сразу за метатекстом, в данном случае нами не приводится, поскольку иллюстрируется сам тип метатекста).

Наклонись, я шепну Тебе на ухо что-то: я

Благодарен за всё; за куриный хрящик

<…> («Римские элегии»)

Между прочим. Почему «куриный хрящик»? Сначала я совершенно не понимал. Привык при чтении проскакивать через вынужденный смысловой пробел. Пока вдруг это не стало для меня очевидностью <…> (Л. Баткин. 33-я буква)

КС-толкование может прямо заявляться в метатексте, присутствовать в общем виде или в виде отдельных элементов речевой рефлексии (ср. в «Воспоминаниях Н.Я. Мандельштам: «Я хотела бы сказать, как понимал О. М. слово, но мне это не по силам…»). Для нормы КС-толкование (как и для других КС) важна соотнесённость осознанной, эксплицированной целеустановки и собственно текстовых признаков толкования, представленных по отношению к трёх выделенным параметрам построения ТФ (особенностей композиции, тема-рематической структуры и типа медиатора) и по отношению к ЛСП. При этом метатекст носит интенциональный характер и имеет отношение, прежде всего, к выражению позиции. Зазор, возникающий между текстом и метатекстом, может выявлять как уровень умений, так и характер намерений пишущего, внося коррективы в осуществление коммуникативной стратегии и выявляя неосознанные / скрытые целеустановки автора.

При определении понятия коммуникативной стратегии в качестве одного из его признаков выделяется такой, как значимость для речевого поведения языковой личности. Анализ примеров КС-толкование позволяет назвать Н.Я. Мандельштам в качестве языковой личности, которой присущ данный тип КС. Приведём ещё несколько примеров из её «Воспоминаний»:

В Воронеже у О. М. начали появляться стихи в девять, семь, десять и одиннадцать строк. Семи- и девятистрочья часто входили целым элементом в более длинное стихотворение. У него появилось чувство, что к нему приходит какая-то новая форма: «Ты ведь понимаешь, что значат четырнадцать строк… Что-то должны означать и эти семь и девять… Они всё время выскакивают…» Но в этом не было мистики числа, а скорее испытанный способ проверки гармонии. #

На стук нам открывала хозяйка, сухощавая женщина, лет под шестьдесят. Хмуро оглядев нас, она спрашивала, не голодны ли мы. Хозяйка хмурилась не потому, что мы её разбудили среди ночи. Ей было свойственно хмуриться, и она никогда не улыбалась. Быть может, ей казалось, что матери семейства, жене и хозяйке большого пятистенного дома не к лицу улыбка.

О. М. прочёл речь Сталина курсантам-выпускникам. Сталин пил за ту науку, которая нам нужна, а не за ту науку, которая нам не нужна… Слова эти звучали зловеще: раз есть наука, которая нам не нужна и чужда, мы её уничтожим, вырвем с корнем… И О. М. сказал привычное: «Мы погибли»…

Но едва лифт начал подниматься, как Фадеев нагнулся ко мне и шепнул, что приговор Мандельштаму подписал Андреев. Вернее, я так его поняла. Сказанная им фраза прозвучала приблизительно так: «Это поручили Андрееву – с Осипом Эмильевичем». Лифт остановился и Фадеев вышел… Я не знала тогда состава тройки и думала, что приговоры выносятся только органами, и поэтому растерялась – при чём тут Андреев. Кроме того, я заметила, что Фадеев был пьяноват. #





3.1.2.2. Переоформление

Вводящий пример:

Когда мне прежде приходила охота понять кого-нибудь или себя, то я принимал во внимание не поступки, в которых всё условно, а желания. Скажи мне, чего ты хочешь, и я скажу, кто ты. # (А.П. Чехов. Скучная история)

Логическая структура позиции: Т (св.) – Т (св.)’, где отношения между исходным своим тезисом и своим же переформулированным (по типу автокоммуникации) тезисом сводятся к поиску новой формы для выражения того же смысла. Предметный смысл удерживается в пределах шага переоформления, пределом данного шага является оформление Т’ в качестве тезиса-афоризма, то есть тезиса, который обладает признаками афористического высказывания. Именно наличие тезиса-афоризма является условием и признаком реального протекания процесса «отчуждения своего».

Другой, вытекающей из сказанного, особенностью логической структуры позиции является вариативность соотношения «чужого» и «своего» по отношению к Т и Т’. По отношению к обозначенному инварианту Т (св.) – Т (св.)’ возможны следующие варианты такого соотношения: 1) Т (ч.) – Т (св.)’ (см. Пример 3); 2) Т (св.) – Т (ч.)’ (см. Примеры 8, 9, 10); 3) собственно Т (св.) – Т (св.)’ (см. Примеры 4, 5, 6, 7, 11); 4) Т (ч.) – Т (ч.)’ (см. Пример 1). Основанием для выделения третьего случая как инвариантного является концентрированность в нём признаков процесса автокоммуникации, где отчуждение своего Т достигается за счёт собственно становления тезиса-афоризма, тогда как в других случаях это достигается за счёт противопоставленности своего и чужого, внешне маркирующих отношения Т и Т’. Можно сказать, что остальные случаи являются более элементарными и в то же время частными, тогда как в третьем случае процесс переоформления предстаёт как бы «вживую», во всей полноте и напряжённости поиска новой формы как способа смыслопорождения. В остальных же случаях такой процесс предстаёт как более стёртый, приглушённый, утративший напряжение.

Коммуникативная формула: N-1 (св.) иначе может быть выражено как N-1 (св.)’.

Композиционные особенности состоят в максимально свёрнутой (по сравнению с другими КС ЧР) текстовой форме. Причины её свёрнутости связаны со стремлением к наиболее выразительной, ёмкой, концентрированной афористической форме. Поиском такой формы и обусловлено сжатие текстового пространства. Прежде всего это касается случаев, где отношениями переоформления ТФ исчерпывается (см. наиболее яркие с этой точки зрения Примеры 1, 2, 3, 4, 10, 11).

Сама стратегия переоформления во многом находится в стадии становления в современном русском языке. В 1935 году Л.Я. Гинзбург сделала следующую запись:

Есть сейчас такая манера письма, при которой слово раскатывается словами и не может остановиться. Слова истекают из слов, и так до бесконечности, до каких-то первичных слов, давно потерявших связь с реалией. Это система смысловых производных, слишком ленивых для того, чтобы пробиться дальше близлежащего слоя понимания.

Между тем новое понимание действительности возможно только когда каждая словесная формулировка добывается из нового опыта; не как разматывание неудержимого словесного клубка, но как очередное отношение к вещи. И о любой вещи спрашивают – что она, собственно, такое? Непрерывно возобновляемое в писательском опыте соизмерение слов и реалий. (Гинзбург 1989: 152)

По сути, в данном, метафорически точном, хотя и сопровождающимся явной негативной оценкой, определении речь идёт о КС-переоформлении как одной из нарождавшихся тенденций современного письма. Действительно, такая «манера письма», находимая, кстати, и у самой Л.Я. Гинзбург, в середине ХХ столетия стала характерна для эссеистики целого ряда авторов. И если, оставив присущее словам Л.Я. Гинзбург неприятие, подойти к обнаруженному ею феномену объективно, то нетрудно увидеть, что данные ею характеристики потенциально вполне конструктивны: «система смысловых производных», «слова истекают из слов… до каких-то первичных слов» и др. Намеченное в процитированном фрагменте общее противопоставление двух направленностей письма – «слово – реалия» / «слово – слово» (событие рассказа / событие рассказывания) – с позиций современной исследовательской парадигмы становится не только не взаимоисключающим, но с обязательностью обусловливающим взаимодействие этих двух сторон письма (как в нарративе, так и в ментативе, о чём уже шла речь выше, в гл. II). «Разматывание неудержимого словесного клубка», «раскатывание слова словами», как метафорически выраженные существенные характеристики отношений «слово – слово» и самого события рассказывания, составляют, как будет показано при анализе примеров, основу КС-переоформление.

Тема-рематическая структура сходна с КС-толкование: ведущим признаком является сохранение единой рематической вертикали для ремы Т и ремы Т. Однако в предельной рематической вертикали рема Т’ регулярно может подвергаться расщеплению.

«Чужое» и «своё» связываются посредством метаоператора иначе может быть выражено как или другими подобными: по-другому можно сказать, лучше сказать так, иначе говоря, то же самое может быть выражено следующим образом, в переводе на язык У это звучит / означает. Если такие метаоператоры не вербализованы, то они реконструируются посредством процедуры: *Это (Т) + метаоператор + Т’.

Рассмотрим примеры.

Пример-1.

Не прошло и года, как Фадеев, празднуя в Лаврушинском переулке по поводу первых писательских орденов, узнал о смерти Мандельштама и выпил за его упокой: «Загубили большого поэта». В переводе на советский язык это значит: «Лес рубят – щепки летят». # (Н.Я. Мандельштам. Воспоминания)

В Примере-1 процесс переоформления предельно прозрачен: переход от исходного чужого тезиса (Т) «Загубили большого поэта», взятого в левом, нарративном, контексте (в котором он только и обретает свой смысл), к переоформленному тезису (Т’) «Лес рубят – щепки летят» происходит при функционировании одного из типичных для данной КС метатекстовых компонентов («В переводе на советский язык это значит…»).

Характер метатекстового компонента – основной собственно языковой признак, различающий КС-толкование и КС-переоформление. В приведённом примере элемент метатекстового оператора значит не равносилен «значит / означает», используемому при толковании. Во-первых, иронично-саркастическое отношение к исходному Т и в целом включающей его ситуации, оценивающейся явно негативно, исключает саму ответную позицию толкования, для которой характерны авторитетность исходного Т, восприятие его содержания как ценностного и личностно значимого. Таким образом, интенционально позиция толкования не допускается. Во-вторых, специфика функционирования «значит»-переоформления в данном случае заключается в том, что в сочетаниях типа «в переводе на язык У» элемент «значит / означает» занимает несамостоятельное, семантически ослабленное положение. Это проявляется 1) в возможности равноценной и даже более точной замены на «звучит», а также замены всего оператора на такой, в котором «означает» вообще исчезает (например, «проще говоря», «иначе говоря», «на советском языке это может быть выражено»); 2) в невозможности / неадекватности логико-смыслового соотнесения главного и придаточного по типу сложного предложения с придаточным изъяснительным (*В переводе на советский язык это означает, что лес рубят – щепки летят). Тем не менее, метаоператор «в переводе на язык У это звучит / значит» является особым (не случайно именно в нём появляется компонент «значит»): при таком операторе усиление, приращение смысла в Т’ происходит максимальное. Дело тут прежде всего в компоненте «в переводе на язык У», поскольку именно подчёркнутый компонент задаёт контекст понимания Т’, в данном случае – социокультурный контекст, к смыслам которого, сосредоточившимся собственно в языке, автор и отсылает.

Пример-2.

Юмор – инверсия жизни (1). Лучше так: юмор – инверсия здравого смысла (2). Улыбка разума (3). # (С. Довлатов. Записные книжки)

В Примере-2 метатекстовый компонент «лучше так» демонстрирует собственно обращённость к форме («как») в КС-переоформление, в отличие от обращённости к денотативно-сигнификативному компоненту («что») в КС-толкование. Исходный тезис (1) не маркирован как «чужой». Однако его композиционная инициальность, лексико-синтаксические характеристики (обобщённость семантики лексических компонентов высказывания, конструкция тождества N-1 – N-1), а также последующий контекст переоформления, с его универсалией N-1(св.) – N-1(св.)’, обусловливающей эффект отчуждения, – в восприятии создают статус прецедентного высказывания. Даже в том случае, если оно собственно таковым и не является. Характерными составляющими контекста Т’ являются 1) возрастающая метафоричность, трёхшаговое развитие метафоры в (1) – (2) – (3) сопровождается усилением её индивидуализированности, что также в итоге способствует установлению отношений «чужое (отчуждённое своё) – своё»; 2) расщепление ремы: в данном случае высокая степень процесса расщепления отражена в образовании парцеллированной конструкции (3).

В Примере-3 ТФ не исчерпывается отношениями переоформления, что обусловливает значительно большую её развёрнутость; КС-переоформление составляет своего рода кульминацию, композиционно-смысловой эпицентр данной ТФ (в примере подчёркнуто мною).

Пример-3.

В июне сорокового года брата О. М., Шуру, вызвали в загс Бауманского района и вручили ему для меня свидетельство о смерти О. М. Возраст – 47 лет, дата смерти – 27 декабря 1938 года. Причина смерти – паралич сердца. Это можно перефразировать: он умер, потому что умер. Ведь паралич сердца это и есть смерть …и ещё прибавлено: артериосклероз. И я вспомнила, что говорил Клюев о своих ранних сединах. # (Н.Я. Мандельштам. Воспоминания)

КС-переоформление является одной из значимых для эссеистики И.А. Бродского, где эта стратегия представлена предельно выразительно. «Ведь этот поэт сплошь сентенциозен. <…> Самопередразнивание, переиначивание, переворачивание только что сказанного, с бесчисленными гамлетовскими оговорками, поправками, нащупываниями ускользающего последнего завитка мысли» выступают в качестве «генерального сквозного приёма», определяемого также как «вариационность поэтической мысли» (Баткин 1996: 13).

Одним из наиболее ярких является Пример-4, где отношения Т и Т’ построены на основе метафоры – одного из центральных приёмов переоформления, – представляющего «метафору как процесс» (Маккормак 1990) , специфику которого в данном случае составляет образование тезиса-афоризма. Именно к этому процессу применим взгляд на метафору как на «парафразу», которая «относится к тому, что с к а з а н о: мы просто стараемся передать это же самое другими словами» (Дэвидсон 1990: 174).

Пример-4.

Так бывает со строчками, неотвязно тебя преследующими и к делу совершенно не относящимися – своими и чужими; чаще всего с чужими, с английскими даже чаще, чем с русскими, особенно с оденовскими. Строчки – водоросли, и ваша память – тот же окунь, между ними плутающий. (И. Бродский. Посвящается позвоночнику)

Приведённый пример иллюстрирует участие метафоры в процессах переоформления. Метафора делает излишним появление связочных и метатекстовых компонентов на границе Т и Т’. Метафора сама становится не только языком переоформления, но и его метаязыком. Будучи перифразой, она берёт на себя функцию выражения медиатора. Данный пример демонстрирует также яркий случай рематизации ремы25 в первом высказывании.


Пример-5 (подчёркнуто мною).

Идея Рая есть логический конец человеческой мысли в том отношении, что дальше она, мысль, не идёт; ибо за раем больше ничего нет, ничего не происходит. И поэтому можно сказать, что Рай – тупик; это последнее видение пространства, конец вещи, вершина горы, пик, с которого шагнуть некуда, только в Хронос – в связи с чем и вводится понятие вечной жизни. То же относится и к Аду. # (И. Бродский. Послесловие к «Котловану» А. Платонова)

В Примере-5 подчёркнутый компонент составляет ядро стратегии переоформления. Именно этот компонент характеризуется яркой, последовательно усиливающейся метафорикой, максимально развёрнутым расщеплением предельной ремы, отсутствием именно здесь связочного и метатекстового компонентов, при их наличии в левом и правом контексте. Таким образом, подчёркнутая часть концентрирует в себе специфические особенности формирования Тв структуре КС-переоформление. Показателен и метатекстовый компонент можно сказать на границе Т и Т’, прямо участвующий в процессе отчуждения Т и переходе к Т’. Подобные процессы наблюдаются в следующем примере:

Пример-6.

Но главным его орудием была инверсия (1); он писал на языке совершенно инверсионном (1а); точнее – между понятиями язык и инверсия Платонов поставил знак равенства (1б) – версия стала играть всё более и более служебную роль (1в). В этом смысле единственным реальным соседом Платонова по языку я бы назвал Николая Заболоцкого периода «Столбцов» (2). # (И. Бродский. Послесловие к «Котловану» А. Платонова)

В приведённом примере показателен метатекстовый компонент точнее. Процесс автокоммуникации здесь ещё более усиливается, а структура ТФ тяготеет к организации внутренней речи: ср. образование номинации «версия», смысл которой сугубо ситуативен, автокоммуникативен, ср. также более высокую степень стёртости границ Т и Т’, вариативный повтор каждого из них (Т: (1) – (1а); Т’: (1б) – (1в)).

В Примере-6 (2) представляют собой выход за границы КС-переоформление и образование по отношению к ней «дополнительного тезиса», – явления, характерного и для других стратегий. Анализируемая же КС сама регулярно становится «дополнительной», сопровождающей по отношению к другим КС, что в определённой мере отражает процессы её становления26.

Приведём ещё один, принадлежащий И. Бродскому, пример. Здесь КС-переоформление носит подчинённый, сопровождающий характер, устанавливая множественные фрагментарные отношения между элементами ТФ. Эти отношения усматриваются внутри отдельного высказывания, между высказываниями и внутри целостного текста, на его композиционном макроуровне (ср. приводимые ниже начало и конец эссе).

Пример-7 (первый абзац эссе).

Сколь бы чудовищным или, наоборот, бездарным день ни оказался (1), вы вытягиваетесь на постели (1а) и – больше вы не обезьяна, не человек, не птица, даже не рыба (1б). Горизонтальность в природе – свойство скорее геологическое, связанное с отложениями (2): она посвящается позвоночнику и рассчитана на будущее (2а). То же самое в общих чертах относится ко всякого рода путевым заметкам и воспоминаниям (3); сознание в них как бы опрокидывается навзничь и отказывается бороться, готовясь скорее ко сну, чем к сведению счётов с реальностью (3а). # (И. Бродский. Посвящается позвоночнику)

Ср. самый конец (последний абзац) того же эссе (выделено полужирным и подчёркнуто мною – Н.М.):

Как бы ни начинались путешествия, заканчиваются они всегда одинаково: своим углом, своей кроватью, упав в которую забываешь только что происшедшее. Вряд ли я окажусь когда-нибудь снова в этой стране и в этом полушарии, но, по крайней мере, кровать моя по возвращении ещё более «моя», и уже одного этого достаточно для человека, который покупает мебель, а не получает её по наследству, чтоб усмотреть смысл в самых бесцельных перемещениях. #

Опираясь на выделенные признаки КС-переоформления, отношения данного типа можно усмотреть (в ССЦ, начинающем эссе) между компонентами (1а) – (1б) – (2) – (3а), где оформляется идея «горизонтальности». Такова именно предельная рематическая вертикаль: вытягиваетесь на постелибольше не обезьяна, не человек, не птица, даже не рыбагоризонтальность в природеопрокидывается навзничь и отказывается бороться, готовясь скорее ко сну, чем к сведению счётов с реальностью. Характерны лексико-синтаксические особенности: метафоризация – (1б), (3а), генерализация лексико-семантических компонентов – (2), использование обобщённо-личных структур – (1а), (1б), конструкций тождества (2), (3), дополнительная рематизация ремы (1б), (3а), расщепление ремы – (2), (2а). В заключительном ССЦ, образующем в единстве с первым ССЦ композиционно-смысловое кольцо темы «горизонтальности», элементы переоформления (выделены полужирным) сопровождают её новый смысловой поворот, формируя ТКровать моя по возвращении ещё более «моя». Его афористическая форма поддерживается также метатекстовыми элементами (в примере – подчёркнуто), усиливающими ценностно-смысловой статус высказывания данного типа.

Анализ эссеистики И. Бродского позволяет с ещё большей определённостью зафиксировать: особенность КС-переоформление состоит в том, что для образования, развития смысла требуется развёрнутый процесс формообразования. Дело не в том, что первая или вторая попытка выражения смысла является более или менее точной. Смысл (вся его точность и полнота) удерживается именно на отношении Т – Т’. Это не уточнение предметного смысла, а собственно смысл, взятый в форме шага отношений между двумя (минимум) возможностями его оформления. Такая особенность стратегии переоформления по своей природе глубоко диалогическая, коммуникативная: помимо автокоммуникации, можно говорить о собственно ответности – ответной реакции на иное возможное соотношение Т и его переоформления, ведущее к иному смыслообразованию. Возникающая смысловая взаимоотражённость двух тезисов (исходного и переоформленного) уже не столь метафорична: Т и Т’ действительно «вглядываются» друг в друга и только так понятые читателем удерживают для него становление смысла.

Предыдущие примеры, в большинстве своём, демонстрировали «живые» процессы переоформления, связанные со становлением тезиса-афоризма, рождающегося «здесь и сейчас» и каждый раз как бы «рискующего» в своём претендовании на подобный статус. Такие примеры относятся, прежде всего, к ТФ И. Бродского, составляя значимую черту его речевого поведения и представляя КС-переоформление во всём её динамизме и напряжении.

Обратный процесс связан с тем, что в качестве Т используется готовая, ставшая и утвердившаяся в языковой культуре «чужая» афористическая структура. Реализуется вариант Т (св.) – Т (ч.)’. Такая тактика переоформления характерна, например, для текстов мемуаров Е. Рейна. Приведём три примера (8 – 10), где полужирным нами выделен Т (ч.)’, используемый автором в качестве некоторого итога процесса переоформления. Примечательно, что в подобных случаях Т (ч.)’ является композиционно заключительным высказыванием, в отличие от предыдущих примеров, где высказывание-афоризм являлось композиционно кульминационным, имело признаки композиционного эпицентра – центра максимального смыслового напряжения, энергетического центра.

Пример-8.

И может быть, самое драгоценное, что я получил от Ахматовой – это чувство преемственности. Ахматова сама, вся её поэзия были неопровержимым доказательством того, что великая русская поэзия не кончилась в 1917 году. Цепь, которая ковалась ещё в 18 веке, цепь, в которой были звенья чистого золота – Державин, Жуковский, Пушкин, Лермонтов, Некрасов, – дошла до Ахматовой размежёванной модернизмом на символизм, футуризм, акмеизм, - но она всё ещё была единой цепью. В звеньях, как в сообщающихся сосудах, поэзия была взаимосвязана и притяжением, и отталкиванием. #

<…>

Кажется, Мандельштам сказал, что поэту важно получить эстафетную палочку от кого-нибудь из предыдущего поколения. Мы получили её через голову советской литературы из рук Ахматовой. И это было судьбой. # (Е. Рейн. Записки марафонца)

Пример-9.

В акте дарения есть что-то схожее с любовью, которую мы тоже отдаём другому человеку по неотменяемому зову собственной души. Мы отдаём любовь, и сами становимся богаче и лучше. Вместе с любовью мы отдаём наше доверие, наши тайны, наши замыслы.

Но и принять подарок – это тоже некий знак. Если ты принимаешь дар – это заключение союза, подписание договора. Однако не со всякими подарками поступают так. Я хорошо помню, как одаривали Анну Андреевну Ахматову. И сколь немногие подарки она оставляла у себя. Если подарок душевно не принимался, то Ахматова коротко говорила: «Это надо передарить».

Мне кажется, что сам смысл подарка надо понимать более широко. В каком-то смысле жизнь – это тоже подарок. Дар божий. И поэтому нет ничего более правильного, чем истина из великой грузинской поэмы: «Что отдал – твоё». # (Е. Рейн. Записки марафонца)

Пример-10.

Но ведь дело не в конкретном вулканологе Штейнберге. Я хочу просто сказать, что дружба, основанная на большом жизненном опыте, на мой взгляд, есть самая большая ценность в жизни. Это когда тебе ничего не надо объяснять про себя. «Если надо объяснять, то не надо объяснять», - сострила некогда Зинаида Гиппиус. И я с ней абсолютно согласен. # (Е. Рейн. Записки марафонца)

Необходимо отметить, что иллюстрируемый вариант КС-переоформление, выдерживая её норму по своим главным характеристикам, в то же время представляет её в ослабленном виде, делая её использование вторичным по отношению к ядерному инварианту. Речь идёт не о тезисе-афоризме, который как раз сам по себе в таком статусе «застрахован» и всегда предельно выразителен в своей афористической форме, поскольку она «проверена временем», безусловна.

Речь идёт собственно о развёртывании ТФ и о самих отношениях Т – Т. Так, в Примере-8 идея «преемственности», переоформленная на основе метафоры («цепь» – «звенья цепи» как «сообщающиеся сосуды»…), далее оформляется на основе другой метафоры, причём метафоры-цитаты («эстафетная палочка»). Обрыв в складывавшемся развитии метафоры «цепи» и переход к готовой «чужой» метафоре-цитате, а также размытость КС-переоформление по отношению к достаточно большому для неё текстовому объёму (неконцентрированное её представление с точки зрения структуры ТФ) ослабляют её выразительность, силу действия, обусловливая признаки вторичности функционирования.

То же относится и к Примеру-9, где возникающая диспропорция большого текстового объёма и нехарактерной для КС-переоформление дистанцированности Т и Т явно ослабляют процессы переоформления (прежде всего, как процессы смыслообразования) и отводят их на периферию текстообразования. Заметим, что в рассматриваемых примерах ослаблены не только процессы переоформления, но и сама оригинальность мысли. Взаимообусловленность двух этих сторон закономерна: нетривиальность мысли требует и нетривиального способа её вербализации, и наоборот – процесс поиска выразительной, неординарной формы открывает в самой мысли новые контексты её понимания, обнаруживая эффект «заново понятого», нового, неординарного смысла.

В «неканонических мемуарах» Е. Рейна можно обнаружить и вариант Т (св.) – Т (св.)’, представленный, однако, единичными случаями. В примере-11 отрезок переоформления выделен нами полужирным шрифтом. Высказывание «Есть неприятности – есть неприязнь» есть переоформленный Т’, со всеми основаниями претендующий на статус афористического высказывания.

Пример-11.

И это подтверждает искреннюю мысль автора о том, что мы с явной несимпатией относимся к объекту наших неприятностей, совершенно не считаясь с тем, виноват этот объект или нет. Есть неприятности – есть неприязнь. Остальное, то есть анализ ситуации, нас совершенно не заботит. И это, очевидно, уходит в глубину времени и не скоро окончится, хотя, возможно, лет через 500 – 600 прогресс преодолеет и это. (Е. Рейн. Запискм марафонца)

К явной периферии КС-переоформление относятся нередкие случаи, представленные вариантом Т (ч.) – Т (св.)’, в которых отношения между «чужим» и «своим», намеченные по типу переоформления (и по сути находящиеся в области этого процесса), реально его не отражают: Т (ч.) оказывается сильнее следующего за ним Т (св.) и функционирует в качестве тезиса-афоризма, не преодолеваемого новым своим, более слабым, тезисом. В результате переоформления по существу не происходит. Приведём пример.

Пример-12.

Общеизвестная цитата из Ахматовой: «Когда человек умирает, изменяются его портреты». И действительно, встречаясь за поминальным столом, мы вспоминаем уже совсем другого человека. (Е. Рейн. Записки марафонца)

Такая форма тяготеет к форме высказывания, в пределе сводящегося к представлению чужого тезиса, причём такого, форма которого имеет явные признаки афористического высказывания. В таком случае автор и ограничивается его представлением, фиксацией того, что такая форма обнаружена и является самодостаточной (авторские комментарии представляются самому автору излишними, либо же пока «откладываются»). Среди «записей» подобная КС является достаточно распространённой. Например, у Л.Я. Гинзбург (в книге «Человек за письменным столом») находим отделённые графически и тематически не связанные с окружающим текстом записи, имеющие в той или иной степени афористическую, эпиграфическую природу и выступающие потенциальными инициаторами развёртывания той или иной КС:

Мандельштам якобы сказал про тыняновского «Вазир-Мухтара» - это балет. ##

Анна Андреевна говорит: «Я иногда с ужасом смотрю напечатанные черновики поэтов. Напрасно думают, что это для всех годится. Черновики полностью выдерживает один Пушкин». ##

Тынянов говорил, что Николай 1 был карьерист. ##

Недавно где-то – не помню где – попалась мне фраза: суть не в том, чтобы удовлетворять желания, а в том, чтобы иметь желания. ##

Таким образом, специфика логической структуры позиции и ТФ ядра КС-переоформление заключается в происходящей формализации исходного «своего» – по сути, функционирующего в качестве «чужого», посредством процесса отчуждения; при этом динамика взаимодействия «своего» и «чужого» уравновешивают друг друга. Процесс поиска выразительной формы представляет собой процесс смыслообразования. Он сопровождается такими явлениями, как:

- метафоризация,

- использование обобщённо-личных структур предложения (…Но – и, быть может, это главное – сущность всех моих путешествий (их, так сказать, побочный эффект, переходящий в их сущность) состоит в возвращении сюда, на Мортон-стрит: во всё более детальной разработке этого нового смысла, вкладываемого мною в «домой». Чем чаще возвращаешься, тем конкретнее становится эта конура. (И. Бродский Посвящается позвоночнику)),

- функционирование предложений тождества (Идея Рая есть…; Рай – тупик… – в приведённом выше примере),

- дополнительная рематизация,

- расщепление, производность ремы – в точности в соответствии с образом «разматывания неудержимого словесного клубка» (Л. Гинзбург),

- лексическая генерализация,

- вариативные повторы и др.

Особо необходимо подчеркнуть ядерный характер отношений «чужое – своё», выражающийся в варианте «своё (отчуждённое своё) – своё». Автокоммуникативный процесс переоформления близок к процессам развёртывания внутреннего диалога. В то же время главное, что достигается при ядерных случаях переоформления – это своего рода конкуренция неординарности мысли и способа её выражения, синтезирующая живой процесс именования ещё непоименованного (дохождения «до каких-то первичных слов»). Как было показано, у И. Бродского напряжённость этого взаимодействия достигает определённого энергетического пика. Используемые им ядерные формы в равной степени раскрывают как индивидуально-авторскую уникальность возможности первотекста – остающегося одновременно «вновь созданным» и «афористичным», – так и потенциал самой КС-переоформление как стратегии смыслопорождающей.


3.1.3. Типологическая антитеза III (адресованность к субъекту и объекту): Развитие и Оценивание

Как уже отмечалось, данная антитеза составляет генеральную линию типологии как основу проявления её диалогического содержания. Типы рассматриваемых коммуникативных стратегий есть не что иное, как способы диалогического взаимодействия «Я – Другой», представленные во внешне монологической, текстовой, форме. С точки зрения типов позиций в диалоге и способов отношения к Другому, ключевым является параметр адресованности, связанный с противопоставленностью адресата-субъекта и адресата-объекта.

Для КС-оценивание характерны объектные отношения и доминанта конкретно-персонифицированного типа адресации («тезис (чужой) – оценка (своя)»). В КС-развитие, разворачивающейся по типу «тезис (чужой) – антитезис (свой) – синтез», доминируют субъектные отношения своего и чужого и обобщённо-абстрактный (собственно текстовый) тип адресации.

Субъектные отношения, как основа диалогического типа взаимодействия, характеризуются стремлением к такой организации диалогического взаимодействия, при которой поиск «синтеза» как точки согласования смыслов связан с развитием предметного смысла. Сам этот процесс составляет ядро содержания КС-развитие.

При объектных отношениях предметный смысл не развивается. Напротив, он консервируется, поскольку не выстраивается второй предметно-смысловой позиции. Имеющаяся же вторая (например, оценивающая) позиция обусловливает возникновение иерархических (субъект-объектных) отношений, в результате чего предметный смысл «обрамляется», становится закрытым, застывшим. Это и происходит в КС-оценивание: чем в большей степени доминирует ответное оценочное речевое действие (в отношениях «мысль (чужая) – оценка (своя)»), тем в большей степени происходит консервация предметного смысла, а также разрушение самой текстовой формы (подр. см. ниже, 3.2.1).

Выделенная антитеза является центральной для всей типологии, составляя основу проявления её диалогического содержания. Действительно, можно говорить о том, что одни КС тяготеют в структуре типологии КС ЧР к КС-развитие, другие – к КС-оценивание. Основаниями выступают, прежде всего, развитие / консервация предметного смысла и гармонизирующий / дисгармонизирующий тип отношений своего и чужого, связанный с субъектным / объектным характером их взаимодействия. Так, из пяти базовых КС КС-применение, входя в единый с КС-развитие квадрант, наиболее близка по своим содержательно-интенциональным характеристикам к КС-развитие. С этой точки зрения показательно, что в квадрант, где находится КС-оценивание, входит КС-отрицание.

Особо нужно сказать и о том, что обозначенный характер КС-развитие и тяготеющих к ней КС не является статичной данностью. Как показывает анализ, выявление содержательно-интенциональной стороны и самого характера складывающегося взаимодействия (как диалогического или недиалогического, субъектного или объектного, гармонизирующего или дисгармонизирующего и под.) необходимо производить 1) с учётом различных тактик внутри выявленных КС (эти тактики также разнятся с точки зрения обозначенных содержательно-интенциональных характеристик), 2) на основе авторского макроконтекста, позволяющего говорить о степени значимости той или иной КС для речевого поведения языковой личности в его целостности; 3) с учётом взаимодействия и устанавливающейся иерархии типов КС в тексте, то есть с учётом доминантного / недоминантного положения конкретной КС и места других КС по отношению к ней. Иначе говоря, речь идёт о соотнесённости потенциальных характеристик моделей КС и их общей типологии, с одной стороны, и вариантах реализации, типах осуществления речевого поведения языковой личности на основе такого потенциала, с другой стороны. Учитывая эту соотнесённость, можно делать выводы не только о содержательно-интенциональных возможностях КС, но и интерпретировать целостное речевое поведение коммуникантов.



3.1.3.1. Развитие

Вводящий пример (курсив автора):

Иногда думают, что Василий Михайлович «карьерист». Ни на одну капельку. Чин, службу и должность он любит как неотделимое души своей. О нём глубоко сказал один мудрый человек, что, «размышляя о том, что такое русский человек, всегда нужно принять во внимание и Василия Михайловича». Т. е. русский человек конечно не только «Скворцов», но он между прочим – и «Скворцов». # (В.В. Розанов. Уединённое)

Логическая структура позиции: Т – А – С (тезис – антитезис – синтез). Наиболее существенным признаком является устанавливающийся тип отношений между Т и А. Такой тип отношений не только позволяет формироваться синтезирующему компоненту, но и с обязательностью обусловливает его наличие.

Отношения Т и А строятся на принципе «недостаточности», то есть имеющегося у исходного Т (ч.) недостающего условия для того, чтобы считать этот тезис правильным, правомерным (окончательным, универсальным). Чаще всего в качестве недостающего условия описываются факты, не принимая во внимание которые можно утверждать Т, принимая же их, можно утверждать А. Такой тип недостаточности будем называть фактической: разница в опыте – одно из оснований для взаимодополнительности Т и А. Разница в понимании одного и того же положения, в его денотативно-сигнификативной локализации – другое недостающее условие, собственно логическое по типу. Логическая и фактологическая недостаточность могут представлять единство.

Логическая структура КС-развитие может варьироваться: 1) осложняться дополнительными логическими компонентами, причём осложнение здесь наиболее разнообразное: в нём участвуют высказывания оценки (как положительной, так и отрицательной) и модальные высказывания других видов; аргументирующие высказывания, относящиеся как к Т, так и к А; высказывания толкования, переоформления, переопределения, отрицания; 2) реализовываться в полном или неполном виде; так, в качестве «опущенных» (имплицитно выраженных) компонентов могут выступать либо А, либо С.

Коммуникативная формула: N-1 есть Не только N-1 (ч.), но и N-1 (св.).

К особенностям композиции следует отнести возможность появления инициального высказывания, вводящего тему, топик (см. Примеры 2, 5). Его логическая обусловленность связана с предстоящим «раздвоением» темы, формированием двух равноправных точек зрения, в итоге подлежащих вновь объединению в синтезирующее высказывание. Если С – это прежде всего рематический синтез, то тезис-топик (Топ) – своего рода синтез тематический, предсинтез. В большинстве же случаев инициальным высказыванием является Т (ч.), финальным – высказывание-С. Композиционная вертикаль текста, как правило, максимально развёрнута, что связано с максимальной (по отношению к другим КС) развёрнутостью логической структуры позиции, а также синтезирующим характером данной КС по отношению к другим, элементы которых входят в структуру КС-развитие. Таким образом, эта КС создаёт наиболее развёрнутые, объёмные текстовые формы.

Тема-рематическая структура текстовой формы имеет достаточно яркие специфические особенности. Это 1) зеркальность расположения Т и А на тема-рематических вертикалях и 2) расположение ремы-С на новой рематической вертикали, образующей смысловой шаг, семантически объединяющий (синтезирующий) рему-Т и рему-А.

Особенности логико-смыслового медиатора состоят в том, что в качестве связочного компонента выступает конструкция с союзом Не только / но и в диалогической функции27. Другой частотный связкой является И / и. в поверхностной структуре ТФ связочные компоненты часто отсутствуют. Логические отношения между частями ТФ не являются очевидными, реконструкция логической структуры позиции заметно затруднена (по сравнению с другими КС). В КС-развитие соотношение логической структуры позиции и текстовой формы наиболее вариативно.

Рассмотрим примеры.

Пример-1.

«Тот, кто умирает при многих свидетелях, – умирает всегда мужественно», - говорит Вольтер по поводу смерти Людовика 14 (1). Эта истина всегда была очевидна (2). Но притом как-то упускают из вида, что мужественно жить при свидетелях тоже очень трудно (3). Можно проводить восемь часов на службе и остальные в коммунальной квартире, – живя без свидетелей (4). Свидетели – это среда, апперципирующая поступки человека, оценивающая его жизнь согласно определённым этически-эстетическим нормам (5). Где есть Среда, там в каждой личности действует мощный закон сохранения принятого нравственного уровня (6). # (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

Пример-1 в наиболее явном виде демонстрирует инвариантную структуру КС-развитие, в соотнесённости её логической структуры позиции и коммуникативной структуры ТФ. Предельная рематическая вертикаль формируется единой семантикой «чужого» и «своего» предикатов – «мужественно / очень трудно». Симметрично (зеркально) расположенные по отношению к ней тема-1 («чужое») и рема-2 («своё») образуют семантическую антитезу (антонимическая пара «умирать – жить»), отношения внутри которой строятся по принципу дополнительности (1 и 3 ). Характерны специфические для КС-развитие связочные и метатекстовые компоненты. Не менее показательно в данном примере расположение компонентов высказывания-С (и сама его экспликация: 5 – 6), тема которого объединяет все тематизированные семантические компоненты «чужого» и «своего», а рема образует по отношению к ним новый семантический шаг.

В следующем примере структура КС-развитие представлена ещё более концентрированно, хотя собственно отношения между её компонентами эксплицированы минимально.

Пример-2.

Трудно ли писать стихи? (1) – Чего уж трудного, говорила Ахматова, - когда диктуют? (2) – Но, продолжая мысль Ахматовой, заметим: когда не диктуют, ещё легче (3). Рецепт письма прост: садись и пиши (4). # (Л. Костюков. Невыносимая лёгкость стихописания)

Обращаем внимание на соотношение высказывания-Топ (1) и высказывания-С (4), первое из которых выполняет функцию тематического «предсинтеза» и актуализируется в качестве такового именно по отношению к высказыванию-С.

Как и в предыдущем примере, элементы переоформления, сопровождающиеся симметричностью построения высказывания, в данном случае базируются на явлениях однокорневой деривации лексем, синонимии, антонимии, в том числе однокорневой (диктуют – не диктуют), повторах, предельной ограниченности как композиционной структуры, так и структурных схем самих предикативных единиц – минимальных, нераспространённых, что в целом создаёт афористичность всей текстовой формы.

Более сложной является структура в Примере-3, где имплицирован С, а отношения Т и А осложнены дополнительными, весьма развёрнутыми, компонентами, благодаря которым и появляется возможность имплицирования С и соотнесения Т и А не по принципу отрицания, а по принципу конвергентности – одновременного противопоставления и дополнительности, согласования, синтеза.

Пример-3.

Говорят, что успех портит (1). Это верно, когда речь идёт о человеке с неразвитым чувством собственного достоинства (2). Такой человек невысокого мнения о себе (3) и поэтому кроток, пока безвестен (3а). А сегодня ему улыбается удача (4) – и руки начинают дрожать (4а), и голова кружиться, как от ворованного (4б). А завтра он свыкается со своей удачливостью и пробует хамить (5).

С Сопровским происходило прямо противоположное (6): он знал себе цену (6а), нервничал, когда его недооценивали (6б), и становился весел и спокоен, точно ему вернули его законное, когда заслуги его признавались (6в). # (С.М. Гандлевский. Порядок слов)

Композиционно инициальный и два финальных компонента представляют принцип зеркальной структуры – прежде всего, логически:

* успех портит

портит недооценивание

не портит признание

При этом недостающим условием, обеспечивающим дополнительность, основу для согласования Т и А, выступает логический компонент *«смотря кого», семантически представленный антитезой «человек с неразвитым чувством собственного достоинства / невысокого мнения о себе (2, 3) – человек, знающий себе цену» (6а) и характерным метатекстовым компонентом «когда речь идёт» (2).

На основе анализа данного примера хорошо видны различия КС-развитие и КС-отрицание. При отрицании в качестве А выступал бы *Успех не портит (или, с меньшей вероятностью, *Не успех, а Х портит) с аргументацией к нему. Это исключало бы формирование логико-смыслового компонента «смотря кого» и влекло бы за собой представление в качестве доминирующей лишь одной точки зрения. При анализе КС-отрицание отмечалось, что аргументация к Т (ч.) не составляет регулярной нормы современного текста, тогда как в КС-развитие такая аргументация стоит в одном ряду с высказываниями, выражающими логическую / фактическую недостаточность, составляя обоснования равноправности чужой точки зрения – по отношению к своей, также требующей аргументации. Как видно из примера, симметричны сами логические отношения внутри двух блоков аргументации: (3) – и поэтому – (3а – 5) // (6а) – ‘и поэтому’ – (6б – 6в).

Следующие три примера обнаруживают один из наиболее регулярных типов модели КС-развитие, соотнесённой с единой референциальной ситуацией (и характеризующейся также единой «текстовой интонацией»).

Пример-4.

Честертон настаивает на том, что главное, чтобы человек, попросту сидящий в кресле, вдруг понял, что живёт, и стал счастлив». «Всё прекрасно по сравнению с небытием», - уверяет Честертон. Это красивая мысль. Она меня прельщает. Но есть в ней что-то от викторианской холёности.

Честертон умер в 1936 году. Он видел ещё не всё, но многое видел; у него брат погиб на войне четырнадцатого года. И всё же девятнадцативечное (вероятно, иллюзорное) чувство безопасности.

Они не понимали, что бывает существование – например, лагерное существование миллионов, - которое хуже небытия, которое от перехода в небытие удерживает только тёмный, дремучий инстинкт жизни. # (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

Пример-5.

Рассуждения Гессе о Достоевском. Гессе считает, что всё тёмное, бессознательное, неразборчивое и хаотическое – это Азия. Наоборот, самосознание, культура, ответственность, ясное разделение дозволенного и запрещённого – это Европа. Короче, бессознательное – это Азия, зло. А всё сознательное - Европа и благо.

Гессе был наивным человеком прошлого столетия. Ему и в голову не приходило, что зло может быть абсолютно сознательным. И даже – принципиальным. # (С. Довлатов. Записные книжки)

Пример-6.

Скажем, Константин Леонтьев не любил западную «пиджачную цивилизацию». Но это было давно, он не знал, что альтернатива «пиджачной цивилизации» - цивилизация телогреек с номерами, а мы знаем, должны бы знать: ведь мы старше на целую советскую историю.

Чтобы снисходительно, как к ребячеству, относиться к демократическим ценностям и пренебрежительно о них отзываться, их надо хотя бы иметь; нам до этого далеко. Поэтому и снисхождение, и пренебрежение – не что иное, как басенное «виноград зелен», ущерб, насмешка над недосягаемым. Я не обольщаюсь: демократические ценности – не мировоззрение; они – средство общественной гигиены. Но без мыла случаются эпидемии. # (С.М. Гандлевский. Порядок слов)

В данных трёх примерах, при всей их разнице, с очевидностью просматривается единство избираемой референциальной ситуации. Все три примера осмысляют «исторический опыт», две формирующиеся точки зрения обусловлены разновременным его характером, логическая и фактологическая недостаточность чужого тезиса формулируется посредством единых семантических компонентов, в едином модально-оценочном ключе, с едиными текстовыми интонациями (особенно референциально близки 4 и 5 примеры). Ср. между собой компоненты, выделенные а) полужирным (тема исторического опыта), б) подчёркнутым (модальный компонент), в) курсивным (логико-фактологическая недостаточность исходного тезиса), г) полужирным подчёркнутым (оценка) шрифтами:

«И всё же девятнадцативечное (вероятно, иллюзорное) чувство безопасности. Они не понимали, что бывает существование…»

«Гессе был наивным человеком прошлого столетия. Ему и в голову не приходило, что зло может быть…»

«Но это было давно, он не знал, что альтернатива «пиджачной цивилизации» - цивилизация телогреек с номерами, а мы знаем, должны бы знать…»

КС-развитие может выходить на макроуровень и становиться принципом организации целостного произведения. Другой КС, обладающей подобным потенциалом, является КС-применение, далее – «по убыванию» – можно расположить КС-отрицание, КС-толкование и др., имеющие жанровые ограничения, нарастающие пропорционально снижению макротекстообразующего потенциала.

В качестве примера, где КС-развитие функционирует на макроуровне целостного произведения и является одним из ведущих принципов его создания, можно назвать книгу современного психолога И.Е. Берлянд «Игра как феномен сознания», входящую в серию «Книги Школы Диалога Культур» (последнее показательно в связи с отмечавшейся проблемой неосвоенности данной КС современным языковым сознанием и её востребованностью у авторов, исследующих диалог). Монография посвящена анализу игровой деятельности ребёнка-дошкольника и построению нового понятия игры – как характеристики сознания, связанной с появляющейся на определённом возрастном этапе способностью к внутреннему общению с самим собой, также называемой автором «внутренней социальностью». Сквозным, ведущим принципом построения книги является сопоставление имеющейся в психологии (и ставшей традиционной) концепции игры, автором которой является Д.Б. Эльконин, и концепции, предлагаемой И.Е. Берлянд. Отношения между двумя точками зрения строятся по принципу Не только / но и, то есть становление предметного смысла происходит на основе осуществления КС-развитие как доминантной. Этот принцип отражён в композиции книги: так, в первой из двух глав, которая называется «Подходы к игре в психологической и непсихологической литературе», анализируется точка зрения Д.Б. Эльконина, выделяется недостаточность её оснований с позиций собственно психологического понимания игры; во второй части «Анализ игры как феномена сознания» представлено построение собственной точки зрения. В то же время две эти точки зрения даны не изолированно в их рассредоточенности по разным главам, а в постоянном взаимосоположении, проявляющемся в отсылках к противоположной точке зрения, в параллелизме создаваемого понятийно-терминологического языка по отношению к имеющемуся, чужому, языку (элементы КС-переоформление здесь наиболее отчётливы и выразительны). Введение к научной монографии, концентрируя диалогические отношения двух точек зрения, выражает её ведущий стратегический принцип в самом моделировании текстовых форм. Приведём пример из Введения:

Пример-7.

В концепции Д.Б. Эльконина, на которую ориентируются основные исследования игры в советской психологии, игра понимается как «такая деятельность, в которой воссоздаются социальные отношения между людьми вне условий непосредственно утилитарной деятельности» (1). Таким образом, упор делается на освоение в игре внешней социальности, которое происходит через роль – основную единицу игры (2). Между тем, в игре не только воссоздаётся и осваивается ребёнком внешняя социальность, но и становится внутренняя социальность, его общение с самим собой, как основная характеристика сознания (3). Можно предположить, что выбор другой, более «мелкой» единицы анализа, не связанной непосредственно со «сценарием» внешней социальности, позволит понять игру как проявление и создание «внутренней социальности», то есть как феномен сознания (4). Такой подход отвечает задачам собственно психологического исследования игры, в отличие от подходов, сводящих игру к проявлениям внепсихологических (биологических или социальных) реальностей (5). (И.Е. Берлянд. Игра как феномен сознания)

Взаимодействие «чужого» и «своего» сконцентрировано в компонентах «внутренняя социальность» – «внешняя социальность». Они находятся в отношениях дополнительности.

Конструкция Не только / но и рематизирует «внутреннюю социальность» именно по отношению к «внешней», тематизируя последнюю и не давая, таким образом, расценивать эти семантические компоненты лишь как антонимическую пару. Последующий рематический контекст «внутренней социальности» и предыдущий контекст «внешней социальности» интегрируют разные смыслы, соотнесённые с различными денотативно-сигнификативными фрагментами действительности. Вся монография отражает два различных понятия игры. В метаречевом плане же имеются определённые параллели, прежде всего, терминологические, связанные с КС-переоформление.

В Примере-7 характер и последовательность высказываний находятся фактически в однозначном соответствии с логической структурой позиции. Это обусловлено научным стилем изложения, ядерным для текста-ментатива, и ещё в большей степени – жанром Введения, для которого нехарактерны дополнительные, осложняющие компоненты (как нарративные, так и собственно ментативные – аргументация, приведение примера, описание факта, толкование, комментирование и под.).

Признаком такой компрессии компонентов логической структуры позиции и концентрации коммуникативной структуры ТФ выступает также само представление антитезиса: в подобных случаях можно говорить о том, что антитезис, выраженный на основе связки Не только / но и (3), имеет синтезирующий характер, то есть выполняет функцию выражения С, являясь синкретичной формой выражения А и С. Такой же синкретичный «антитезис-синтез» представлен в Примере-9, где в последнем высказывании используется другая связка – И / и (игра освобождает ребёнка и от связанности вещами, и от связанности значениями).

Выражение же собственно компонента С, представленного в Примере-7 высказыванием (5), также особое – сохраняющее противопоставленность чужого и своего (Такой подход… в отличие от подходов…), и в то же время обозначающее основание для их взаимной дополнительности (как подхода, «отвечающего задачам собственно психологического исследования игры» и «подходов, сводящих игру к проявлениям внепсихологических (биологических или социальных) реальностей»). И тем не менее, даже в синтезирующем высказывании полемические акценты, несколько понижающие статус чужой точки зрения, сохраняются (подходах, сводящих игру к…; к проявлениям внепсихологических реальностей), что вполне закономерно, так как связано с живым, всегда ценностно окрашенным, интерсубъективным, архитектоническим (в бахтинском смысле) по своей природе процессом диалога.

В связи с рассматриваемым примером необходимо подчеркнуть, что общим является положение о всегда имеющемся зазоре между логической структурой позиции и соотнесённой с ней моделью ТФ, не говоря уже о конкретике её воплощения. Если компоненты позиционной структуры выражают отношения логические, например, отношения равноправия между Т и А, то высказывания, составляющие ТФ, даже при максимальном стремлении к такому равноправию, выражают его диалогически – всегда с акцентом на той или иной позиции, в принципиально не завершённом, открытом дальнейшему диалогу виде, в так или иначе смещённом по отношению к логическим отношениям варианте. Мы уже говорили о несводимости диалогических отношений к логическим и о специфике диалогических отношений как отношений, «облечённых в слово», «ставших выраженными в слове позициями субъектов». Те же основания служат для различения «архитектоничности» как понятия, основывающегося на интерсубъектной, ценностной природе целого, и «системности» как «объективно-структурного» (внеценностного) «единства абстрактно-общих моментов» (Бахтин 1994: 53-59; Тюпа, Тамарченко 2003: 19-11).

В связи со сказанным приведём ещё два примера из книги И.Е. Берлянд. Первый из них (Пример-8) демонстрирует смещённость «равноправных» отношений в сторону «чужого», в силу чего возникает диффузность КС-развитие: происходит размывание её инвариантной структуры, возникает возможность вариантов её интерпретации.

Пример-8.

В понимании сознания я исхожу из концепции М.М. Бахтина и В.С. Библера* (1). Для Бахтина сознание есть только там, где есть два сознания (2), так как сознание (как и все человеческие, культурные явления) по природе своей диалогично и только так, с диалогических позиций, может быть понято (2а). Сознание всегда не равно себе (3), оно не есть монолитное целое, а всегда внутренне раздвоено, обращено к себе (3а). Каждое явление человеческого сознания внутренне диалогично (4), оно не может быть объектно завершено, но выходит за свои пределы, обретает по отношению к себе вненаходимую позицию (4а). Это явление вненаходимости очень важно для понимания природы человеческого сознания (5). Внутри одного сознания, понимаемого как монологическое, эта вненаходимость невозможна (6). Поэтому сознание одного человека «внутренне социально» (7), оно в самом себе содержит внешнюю по отношению к себе позицию (7а). Поэтому всякое сознание (отстранение от внешнего мира) есть, строго говоря, самосознание (отстранение от себя) (8). # (И.Е. Берлянд. Игра как феномен сознания)

В Примере-8 модальность согласия, близости своей и чужой смысловых позиций обусловливает характерную проницаемость границ своего и чужого. Только высказывание (1), являясь топиком, имеет прямую отсылку, относящуюся к вводящему компоненту: в (2 – 4а) лишь условно можно выделить, различить вводимое чужое (2 – 2а) и его толкование (3 – 4а). Высказывание (5), в силу своей модально-оценочной семантики, может расцениваться как граница перехода к «своему». Высказывания (6 – 8) имеют характер антитезиса, где маркерами «своего» выступают собственно авторская номинация «внутренняя социальность», связочный компонент «поэтому» (принадлежащий (7 – 8)), вводный компонент «строго говоря». Таким образом, структура КС-развитие просматривается, хотя и неотчётливо. Утрачивается ведущий признак КС-развитие: не формулируется основание для недостаточности чужого Т, более того, появляется возможность расценить Т (ч.) как С, а всю логическую структуру как «С (ч.) – Т», по типу КС-применение, хотя типовых для неё отношений «общее / целое – частное / часть» здесь не наблюдается. Вместе с тем «зеркальная» тема-рематическая структура на границе чужого и своего свидетельствует (вкупе с другими указанными признаками) о тяготении рассматриваемого примера к инварианту КС-развитие.

Причина её стёртости находится в области ценностного сдвига в интерпретации отношений своё / чужое в сторону чужой позиции, её высокого содержательного статуса, содержательное преодолевание которого (по норме входящее в модель КС-развитие) в таком случае достаточно затруднено. Тактика «неявного» антитезиса (такой антитезис представлен как логически вытекающий из Т (ч), из понимания последнего; это антитезис-следствие, синтезирующий антитезис)28 характерна и для других случаев использования КС-развитие данным автором, отражает индивидуально-авторскую (достаточно тонкую) манеру письма, отличающуюся стремлением к поиску общих оснований, согласованию различных точек зрения.

Ср. в следующем примере характерный с этой точки зрения метатекстовый компонент на границе А (=С): «Анализ игры заставляет пойти дальше и предположить…»; а также синтезирующий характер А. Заметим, что подобный способ выражения диалогических отношений использован автором, несмотря на эксплицированную недостаточность Т (ч.) и в целом более далёкие, достаточно обособленно представленные отношения «своего» и «чужого» в Примере-9.

Пример-9.

Ребёнок в игре освобождается от ситуационной связанности как видимым полем, так и своими непосредственными аффектами. Выготский пишет, что это освобождение связано с тем, что в игровом действии «мысль отделяется от вещи, и начинается действие от мысли, а не от вещи»*. Но мысль Выготский понимает здесь как значение слова, и оторвать мысль от вещи для Выготского значит оторвать от неё значение слова, которым она называется. Анализ игры (см. 7 раздел след. главы) заставляет пойти дальше и предположить, что игра освобождает ребёнка и от связанности вещами, и от связанности значениями. (И.Е. Берлянд. Игра как феномен сознания)

Обозначенные особенности относятся не только к индивидуально-авторской манере письма, но и в целом к интенциональной сфере КС-развитие, характеризующейся в общей типологии КС признаками «конвергентного модуса сознания» и связанной с поиском способов осуществления особого типа диалога, называемого «диалогом согласия» (Тюпа 1996).


3.2. Пограничные коммуникативные стратегии

3.2.1. Оценивание

3.2.1.0. Вопрос об оценке в ментативе является весьма непростым в своих исходных основаниях. Взаимодействие высказывания-суждения (как ментальной структуры) и собственно оценочного (аксиологического)29 высказывания обсуждается в лингвистических работах (Логический анализ языка. Истина… 1995: 7-23, 36-41, 139-151 и др.) и исследованиях по логике. В последних напрямую и наиболее проблемно этот вопрос рассматривается в связи с «принципом Юма». Согласно этому принципу, подвергается сомнению сама возможность логического перехода от фактических (описательных) утверждений, заключённых в структуре мысли (тезиса), к оценочным утверждениям. Логика оценок, как и деонтическая логика, «не санкционирует рассуждения, ведущие от чисто фактических (описательных) посылок к нормативным или оценочным заключениям»; невозможным считается и обратный логический переход (Горский, Ивин, Никифоров 1991: 142, 201).

Вероятно, различная природа «мысли» и «оценки» касается, прежде всего, разницы в основаниях для их построения. Суждение, квалифицируемое как истинное или ложное, в качестве основания имеет аргумент30 и принадлежит к области мнений, версий, гипотез. Аксиологическая оценка принадлежит к области убеждений, традиций, верований, принятых норм. Её основаниями являются не аргументы в логическом смысле, а социокультурные нормы, ценностные критерии, принятые в том или ином типе социума. То или иное суждение – как структура мышления, обусловленная процессами установления аргументирующего типа связей – может быть истинным или ложным. Квалификация же его в качестве хорошего или плохого (доброго или злого) открывает иную область отношений, лежащих в сфере этики, ценностных этических норм человека.31 С логической точки зрения, суждение и оценка не имеют единых, напрямую взаимосвязанных оснований взаимодействия.

Тем не менее «мысль» и «оценка» регулярно взаимодействуют32 в реальных речевых ситуациях. Описание базовых КС позволило увидеть, что оценка (оценивание, относящееся к Т (ч.)) является значимым компонентом структуры трёх из пяти базовых КС. В КС-отрицание это Оц (-), располагающаяся, как правило, сразу после Т (ч.) и регулярно представляющая синкретичный комплекс с высказыванием-антитезисом (сопровождающая его). В КС-применение – Оц (+), сопровождающая С (ч.) или располагающаяся сразу после него. Для КС-развитие характерна последовательная смена: сначала положительная оценка, затем отрицательная – Оц (+), Оц (-), здесь оценка, как правило, следует за Т (ч.) либо входит в качестве семантического компонента в высказывание с логической / фактологической недостаточностью. Таким образом, важнейшими характеристиками оценивающего компонента, как «промежуточного» в структуре базовых КС, являются, логико-смысловая и композиционная характеристики.

В тексте-ментативе могут создаваться и специфические формы КС-оценивание, репрезентирующие взаимодействие «мысль (чужая) – её оценка (своя)». Однако анализ показывает, что функционирование КС-оценивание в тексте-ментативе имеет признаки пограничной, периферийной КС. Отметим, что на факультативность оценки в научном (металингвистическом) тексте прямо указывается в работе (Куликова, Салмина 2002), где «оценка термина» отнесена к одной из факультативной на основании её «спорадического появления» в текстах научных жанров (Там же: 142, 151, 152).

Обращение не только к научным жанрам, но и шире – к тексту-ментативу в целом – показывает, что регулярность и частотность текстовых форм, построенных по типу «чужая мысль – своя оценка», возрастает. Если в текстах научных жанров они наименее частотны, то их частотность значительно увеличивается в эссе, записях, дневниках и подобных более свободных, с точки зрения жёсткости жанровых ограничений, текстах. Причём оценка в таких случаях – это уже не промежуточный, а доминирующий компонент смысловой структуры, составляющий самостоятельную КС.

Пример-1.

Что касается до моего дьякона, то его поверенный говорил мне вчера: Protestantizm is absolutely to an end. Это мне было очень приятно слышать: очевидно, движение религиозное в Англии, несмотря на свои странные формы, имеет ясное сознание современной эпохи. Какая страшная реакция против XVIII века! # (А.С. Хомяков – П.Я. Чаадаеву)

Пример-2.

В профкоме писателей парнишка кричал: «У вас дают только тем, кто целый день здесь торчит, а кто сидят дома и раскидывают мозгами, как бы получше написать, – те ничего не получают».

Гриша говорит: вот замечательное определение творческого процесса. ## (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

Пример-3.

По телевидению показали обсуждение проекта молодёжных передач. Один из организаторов сказал, что предполагается специальная молодёжная передача для людей до 35-ти, – когда они уже не юноши, но ещё не достигли зрелости.

Вдумайтесь в состояние общественного сознания, которое считает, что человек в 35 лет находится на ступени развития, требующей особых, приспособленных к его разумению текстов. ## (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

Пример-4.

Эмма Гервег в письме к Нат. Алекс. Герцен упрекала её в «сердечном дилетантизме». Очень хорошая формула. ## (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

Основное положение, которое мы рассматриваем в связи со спецификой осуществления говорящим КС-оценивание в ответном тексте-ментативе, касается того, что ведущим признаком и наиболее существенной лингвистической особенностью её функционирования является формирование пограничной – между репликой и текстом – формы, обусловленной спецификой собственно оценивающей коммуникативной позиции.

Подчеркнём, что создаваемая говорящим вербализованная форма оценки характеризуется как текстовыми, так и репликовыми признаками. При этом важно, что наблюдается процесс нарастания репликовых признаков и разрушения собственно текстовой формы, происходящий вместе с усилением выраженности признаков оценочной позиции. Рассмотрим этот процесс подробнее (3.2.1.1 – 3.2.1.4).

3.2.1.1. Исходность процесса формирования оценочного высказывания в ментативе можно усматривать уже в «предтекстовых» случаях, когда вербализованная форма оценки представляет собой свободную, обособленную запись, никак не связанную с другими записями левого и правого контекста.

Пример-5.

«Моя специальность – не понимать», – говорит Шкловский. ## (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

Такие случаи мы приводили также в связи с описанием КС-переоформление (3.1.2.2). Их специфика в том, что в качестве чужого функционирует высказывание с имплицированной положительной оценкой, которую автор записей не выражает прямо, а выражает косвенно – при помощи использования самой формы подобной записи.

В данном случае модель выражения оценки можно обозначить как:

мысль (ч.) + имплицированная положительная оценка

По сути, это реплика-чужое, каким бы развёрнутым ни было при этом вводимое. Смысл чужого, остановленный, воспроизведённый и специальным образом маркированный как чужой, чтобы превратиться в текст, должен получить какое-либо развитие – из застывшего, законсервированного подобной формой записи вновь стать понимаемым, живым, преобразуемым. В этом собственно и состоит его текстовая перспектива.

3.2.1.2. Следующий (в процессе нарастания выраженности оценивающей позиции) тип оценочного высказывания строится по модели:

мысль (ч.) + оценка (единичное неаргументированное высказывание)

Логически оценка с обязательностью включает такие части, как оценивающий субъект, предмет оценки, характер оценки (абсолютный и сравнительный) и основание оценки – «то, с точки зрения чего производится оценивание»: «Без любой из них <этих логических частей оценки> нет оценки и, значит, нет фиксирующего её оценочного высказывания» (Горский, Ивин, Никифоров 1991: 141-142). Однако, опираясь на анализ языкового материала, можно утверждать, что в реальных речевых ситуациях оценочное высказывание, как правило, исключает компонент «основание оценки» и функционирует без него. Об этом же свидетельствуют и многочисленные (подобные приведённым выше) примеры функционирования оценочного высказывания в тексте-ментативе.

Таковыми являются примеры 2, 3, 4: в них оценка эксплицируется (как положительная, так и отрицательная; как прямая, так и косвенная; как свёрнутым, так и развёрнутым способом) и представляет собой, с одной стороны, форму ответной речевой реплики, с другой стороны – вместе с исходным чужим высказыванием намечает ТФ.

В этой связи необходимо отметить, что лингвистические исследования, посвящённые оценке, оценочно-эмотивным ситуациям и языковым средствам, в своей основе выполнены на материале собственно речи – разговорной речи, диалога в художественном произведении (Вольф 1985; Ляпон 1989; Никитина 1996; Пиотровская 1994; Шаховский 1998 и др.). Вероятно, форма речевого высказывания (репликовая форма), в принципе, – первичная и основная для выражения оценки, присущая ей и наиболее естественная, адекватная для неё.

В тексте же единичное оценочное высказывание, обрамляющее и, собственно, «закрывающее» развёртывание ТФ «справа», в наиболее простом, явном виде выражает репликовую сущность оценки. Образующаяся форма, промежуточная между репликой и текстом, – основная для выражения неаргументированной (необосновываемой говорящим) оценки – в отличие от оценки аргументированной (основания которой говорящим эксплицируются).

3.2.1.3. Аргументированная оценка, характеризующаяся наличием эксплицированных оснований оценочной позиции, – путь к формированию признаков текстовости в КС-оценивание. Модель Х думает: «…». Это хорошо. / Это плохо. формально обладает признаками ТФ, построенной на основе отношений своё / чужое, однако именно формально. Её превращение в модель Х думает: «…». Это хорошо. / Это плохо. Основанием для этого может служить… сопровождается нарастанием признаков текстовости, поскольку текстовая форма общения, как уже подчёркивалось, связана со смыслами выработки новой информации. Представление «чужого» не является собственно таковой новой информацией (при помощи конструкции с чужой речью она и маркируется как «старая», уже имеющая место быть), оценочное высказывание (Это хорошо / Это плохо или под.) также не вырабатывает её, поскольку не продвигает предметный смысл, не содержит семантических преобразований компонентов исходного (чужого) высказывания. Сам процесс понимания (как частный случай – непонимания) чужого, казалось бы, и должен заключаться в данном случае в представлении «своих» оснований того или иного оценочного отношения к чужой мысли (приближаясь таким образом к ядерной модели текста-ментатива «Х думает – Я думаю»).

Однако, как уже отмечалось, аргументация к оценке и аргументация к суждению строятся на разных основаниях. Пока они не предъявлены, мысль и оценка «мирно сосуществуют», создавая внешне структурированный, регулярно воспроизводимый, функционально устойчивый симбиоз высказываний. Предъявление, экспликация оснований изменяет ситуацию. При этом главным условием характера её изменения является тип приводимого аргумента.

Итак, появление аргументирующего компонента образует модель:

мысль (ч.) + её оценка + основание оценки,

где компонент «основание оценки» может быть двояким, что отражается и в двух основных трансформациях КС-оценивание.

1) Первый тип приводимых оснований оценки представляет собой собственно логический аргумент. Поскольку оценка, лежащая в сфере аксиологической модальности, как уже отмечалось, основывается не на аргументации логического типа как таковой, а лежит в плоскости иных оснований (убеждений, традиций, верований, социокультурных норм), то и приводимый логический аргумент относится не к самой оценке33, а к оцениваемой чужой мысли. Такой аргумент доказывает или опровергает не саму оценку, а являющееся предметом оценки суждение. Оценка же, оставаясь, по существу, необоснованной, начинает занимать, благодаря развёрнутому типу аргументации, локальное, промежуточное место в логической структуре позиции, а сама КС-оценивание трансформируется в одну из базовых КС ментатива – отрицание, применение, развитие или др.

Возможна и несколько другая интерпретация, приводящая, однако, к тем же выводам: оценочные высказывания регулярно выступают как «двойственные, описательно-оценочные выражения, которые в одних случаях функционируют как описания, а в других – как оценки» (Горский 1991: 142). Иначе говоря, «хорошо», «плохо» или под., в зависимости от ситуации, может означать «истинно», «ложно» или под. Такую импликацию и выражает следующий за оценочным высказыванием контекст – тип приводимого (логического) аргумента.

Приводимые по типу логического аргумента основания выступают одновременно аргументами своего понимания предметного смысла, что и обусловливает трансформацию КС-оценивание и формирование одной из базовых КС (в пределах инварианта «чужая мысль – ответная своя мысль»). При этом собственно оценка становится подчинённым звеном того или иного типа базовой КС, что мы и наблюдали при их описании (см. примеры 3, 4 в 3.1.1.1 (КС-отрицание), примеры 4, 5 в 3.1.3.1 (КС-развитие) и др.). Интересно, что в КС-применение, сопровождающейся положительной оценкой, наблюдается её имплицирование, подобное отмеченному в 3.2.1.1: мысль (ч.) + имплицированная положительная оценка + мысль (св.).

Схему трансформации КС-оценивание при первом типе аргумента можно представить как: мысль (ч.) + оценка + логический аргумент > мысль (ч.) + мысль (св.).

2) Аргумент к оценке может быть и другого, не собственно логического, типа. Известно, что в логике различают два вида аргументов – ad rem (к существу дела) и ad hominem (к человеку), при этом аргументы второго вида (ссылка на авторитетный источник, ссылка на личностные качества оппонента, на мнения, настроения, чувства слушателей и др.) считаются не вполне корректными с логической точки зрения. В то же время отмечается, что «спор – это не только столкновение умов, но и столкновение характеров и чувств, поэтому «аргументы к человеку» встречаются и в повседневных, и в научных спорах» (Горский 1991: 19).

Рассматривающееся в исследованиях по логике различение двух видов аргументов имеет отношение и к оценочному высказыванию: аргумент «к человеку» характерен именно для аксиологической оценки с её социокультурными ценностями и этическими основаниями. Этот вид аргумента, логически «некорректный», с точки зрения оснований оценки – является адекватным её природе, принадлежащим той же области явлений (человеческие нормы, ценности, поступки). С позиций оценки, аргумент «к человеку» также может быть корректным или некорректным. Ведущими здесь являются, прежде всего, такие критерии, как категоричность / некатегоричность высказывания, его уважительная / неуважительная форма, авторитетность / неавторитетность для слушающего той ценностной системы, к которой отсылает говорящий, терпимость / нетерпимость позиции по отношению к оппоненту и др. Собственно логические отношения могут иметь место, но они являются вспомогательными, периферийными.

Основным последствием развёртывания второго вида аргументации к оценке является следующая ситуация: самостоятельность КС-оценивание не только сохраняется (в отличие от оценки с аргументацией первого вида), но и наращивается. Но одновременно с этим происходит деформация признаков текстовой формы – как именно формы ответного текста-ментатива. Развёртывание отношений своё / чужое и построение на этой основе ТФ претерпевает весьма характерную трансформацию: происходит разрушение чужого тезиса – исходного и заглавного пункта в образовании и функционировании КС. Рассмотрим следующий пример.

Пример-5.

Воспоминания Горького о Толстом – принадлежат к лучшему из написанного Горьким, и, сколько я знаю, они лучшее из написанного о личности Толстого.

Беда воспоминаний о великих людях в том, что часто их писали дураки, приживальщики, дамы и т.п. Глупому человеку легче понять слова умного человека (общий их смысл), нежели воспроизвести эти слова. Воспроизвести их он не может (если он не стенографистка), сколько бы он ни старался быть точным, как не может неграмотный человек передать текстуально речь интеллигента, хотя бы он понимал её смысл и направленность.

Поэтому сочетание: Горький о Толстом – редкостное и очень существенное. ## (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

В данном примере первый и третий абзацы выражают оценку, а второй эксплицирует её определённые основания: аргументацию, относящуюся, главным образом, к последнему (представленному в третьем абзаце) оценочному высказыванию. Типичным, с точки зрения деформации ответной ментативной текстовой формы чужой речи является характер Т (ч.). А именно: исходное чужое представляет собой уже не тезис, разворачивающий содержание чужого суждения, не экспликацию чужой смысловой позиции, а лишь сам факт её наличия, представленный номинативно. В данном примере это свёрнутая номинация – воспоминания Горького о Толстом, – не поддающаяся какому-либо реконструированию в тезисную структуру (что думает / пишет Горький о Толстом – принципиально не восстановимо из контекста).

Ещё одна, вторая, особенность заключается в том, что предметом оценки регулярно становится не мысль как таковая (хотя бы и остающаяся не эксплицируемой в контексте), а собственно субъект, автор мысли; переход на личностные качества вообще характерен для оценки, предметом которой регулярно становятся именно они. Ср. в Примере-5: исходным объектом оценки являются «воспоминания», то есть текст, неизбежно (по определению) обладающий логической и коммуникативной структурой, которая и являлась бы основой взаимодействия своего и чужого в ТФ, если бы осуществлялась одна из базовых КС. Однако доминирование оценочной позиции исключает дальнейшее развитие ТФ по пути экспликации Т (ч.). А в блоке аргументации (2-ой абзац) происходит резкое смещение в сторону оценивания личностных качеств пишущих воспоминания (дураки, приживальщики, дамы, глупый человек), то есть аргументация строится не на том, что пишут, а на том, кто, какой человек (причём в варианте положительной / отрицательной оценки) пишет. В последнем абзаце смещённость оценки с текста на личность закрепляется формой «Горький о Толстом»: чужое здесь предстаёт уже не столько в наличии факта воспоминаний, сколько в актуализации другого факта, связанного с «редкостным и очень существенным сочетанием» личностей. Дополнительно приведём подобные примеры (6, 7, в них – курсив авторский).

Пример-6.

Толстой… Когда я говорил с ним, между прочим, о семье и о браке, о поле, – я увидел, что во всём этом он путается. Как переписывающий с прописей гимназист между «И», и «I» и «Й»; и в сущности ничего в этом не понимает, кроме того, что «надо удерживаться». Он даже не умел эту ниточку – «удерживайся» – развернуть в прядочки льна, из которых она скручена. Ни – анализа, ни – способности комбинировать; ни даже – мысли, одни восклицания. С этим нельзя взаимодействовать, это что-то imbécile… # (В.В. Розанов. Уединённое)

Пример-7.

В С-ве то только интересное, что «бесёнок сидел у него на плече» (в Балтийском море). Об этом стоило поговорить. Загадочна и глубока его тоска; то, о чём он молчал. А слова, написанное – всё самая обыкновенная журналистика («бранделясы»).

Он нёс пред собою свою гордость. И она была – ничто. Лучшее в себе, грусть, – он о ней промолчал. # (В.В. Розанов. Уединённое)

Выше мы отмечали, с одной стороны, функциональную однородность положительной и отрицательной оценок по отношению к функционированию модели «мысль (ч.) + оценка (единичное неаргументированное высказывание)» и процессам консервации чужого предметного смысла и, с другой стороны, их неоднородность, связанную с имплицированной формой положительной оценки. Из примеров 5, 6, 7 видно, что оба типа оценки на равных задействуются в обозначенных процессах аргументации и опосредованного «разрушения чужого тезиса». Тем не менее, можно отметить и определённое их различие: выражение негативной оценки характеризуется более развёрнутыми (объёмными) текстовыми фрагментами, тогда как частотность подобных примеров с положительной оценкой – меньшая. Положительная оценка в большей мере тяготеет к свёрнутой, репликовой, форме (характерный, с этой точки зрения, Пример-4). Подчеркнём, что это наблюдение касается именно сравнения частотности употребления тех и других случаев. Общая тенденция к имплицированию позитивной оценки и эксплицированию, более развёрнутому представлению негативной оценки может объясняться, с одной стороны, вхождением «хорошего» в пресуппозицию «нормального положения дел», требующего специальной маркированности только в случаях отступления от него, что и проявляется в более частотной экспликации негативных случаев. С другой стороны, тенденция к более развёрнутому (в частности, за счёт эксплицирования самих оснований оценочного высказывания) представления отрицательной оценки, вероятно, связана с более «ответственным» отношением к ней (по крайней мере, в тексте-ментативе) со стороны коммуникантов (действительно, вопрос «почему» люди склонны задавать чаще в случаях негатива в их адрес, чем в случаях похвалы, одобрения и под.), в силу чего именно отрицательная оценка в большей степени предполагает аргументацию, предъявление оснований. Интересно, что в метатекстовом комментарии, касающемся рефлексии оценочных по отношению к себе речевых действий, сопротивление положительной оценке, протест против неё может строиться в опоре на признак разной степени обоснованности позитивной / негативной оценки:

Мне пришлось слышать в жизни множество бессодержательных похвал, и личных, и академических, но никогда ни одного дурного отзыва, в котором бы не было смысла, по крайней мере которому нельзя было бы придать смысл.

Брань всегда, хотя бы очень косвенно, цепляется за свою первопричину. Не всегда только легко расшифровать язык злобы и поношения и возвести отрицательное впечатление к его истинной основе. У меня есть уверенность: каждый случайный упрёк каждого глупого, злого, чужого человека – это средство для исправления иногда самых основных и скрытых пороков мысли и характера.

Ещё Козьма Прутков говорил: «Смотри в корень!» ## (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

3.2.1.4. Разрушение структуры исходного чужого тезиса и в целом текстовой формы связано с замещением «чужой мысли» «чужой личностью»:

Пример-8.

Икс кричит, что теперь он должен быть жесток до конца; он должен поставить точку над i, сжечь свои корабли, проклясть всё, чему поклонялся, и пр. В результате Икс помогает Малахову травить Эйхенбаума, приняв позу человека, который имеет силу воли и дерзость мысли не щадить вскормивших его учителей.

Всё это не столько ложь, сколько защитная окраска, которую слабые души выделяют против собственной интеллигентской совести. ## (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

Пример-9.

«Общественность», – кричат везде, – «возникновение в литературе общественного элемента», «пробуждение общественного интереса».

Может быть, я ничего не понимаю: но когда я встречаю человека с «общественным интересом», то не то чтобы скучаю, не то чтобы враждую с ним: но просто умираю около него. «Весь смолкнул» и растворился: ни ума, ни воли, ни слова, ни души.

Умер. # (В.В. Розанов. Уединённое)

Формирование в качестве предмета оценки личностных качеств человека, а также вытеснение логико-смысловых связей, характерных для ментатива, приводит к тому, что объём текстового фрагмента с оценкой регулярно образуется не столько на основе процессов аргументирования и предъявления каких-либо оснований, стоящих за типом оценочного отношения к чужой мысли, сколько на основе других связей между высказываниями. Это, прежде всего, многократные вариативные повторы оценочных номинаций, усиливающие выражение оценки (как в Примерах 6, 7):

личность, её качества (+ отсылка к мысли) + оценка + оценка’ + оценка’’…

В итоге может происходить сбой логики: «остатки» собственно логических отношений становятся не просто периферийными и вспомогательными звеньями текста, но разрушаются как таковые, демонстрируя закономерные для таких случаев алогичности (логические противоречия, разрывы), возрастающие по своей частотности вместе с усиливающейся степенью оценочной категоричности, превосходящей все допустимые этические нормы.

Пример-10.

Когда поначалу лидеры Государства объявили «перестройку» и отвержение «застоя», можно было всячески приветствовать это начинание. Думалось, что это коснётся и воскрешения, возрождения духовной жизни, без которой человек – живой труп и подобие механического робота. Но именно такой механический робот, без каких-либо нравственных устоев, без пробуждённой души – послушное полуживотное, удовлетворяющее лишь свои примитивные инстинкты: голод, жажду, похоть, желание жить без всяких забот (ибо заботиться о нём будут стоящие во главе жизни «лидеры», «сверхчеловеки», которые при ближайшем рассмотрении – лишь «недочеловеки», недоучки, с трудом и не всегда ещё владеющие русским языком). # (Г. Свиридов. Музыка как судьба)

Подобные текстовые фрагменты по своему содержанию (типу формирующегося смысла) носят репликовый характер. Актуальный смысл, варьируясь, в пределе сводится к уничтожению «чужого». Ответная негативная, весьма категоричная, оценка препятствует развёртыванию содержательного поля отношений своё / чужое, развитию какого-либо концептуально значимого смысла, связанного с этими отношениями. О текстовых признаках можно говорить, апеллируя лишь к внешней поликоммуникативности подобных фрагментов – по сути, касающейся только их текстового «объёма».

В таких случаях можно наблюдать, как оценка тормозит процессы становления коммуникативной структуры ответного текста-ментатива и в принципе – тормозит развёртывание текста. В базовых КС (см., например, приводившиеся выше Пример-4 (КС-отрицание), Пример-2 (КС-толкование), Пример-1 (КС-развитие) и др.) оценочное высказывание, независимо от темы и характера осуществляемой стратегии, образует новый рематический шаг, формируя новую рему. По существу, это означает, что рематическая прогрессия текста происходит не на основе собственно логических отношений в развитии темы текста, а на основе нового (не собственно тематического) типа отношений, образующих иной пласт текста – субъективно-оценочный. С этой точки зрения, можно говорить о том, что тематическая связность текста претерпевает образование определённых смысловых разрывов, связанных с периодическими перебивами логико-смысловой структуры текста высказываниями оценочного типа. В структуре базовых КС, где такого рода высказывания единичны и занимают подчинённое место, подобные перебивы незначительны, а разрывы минимальны.

Укрупнение блоков оценочных высказываний делает разрывы тематической связности текста более ощутимыми, поскольку для сохранения тематического единства и возврата к логике развития предметного смысла читающему требуется вернуться на несколько шагов назад – к последней неоценочной реме. Если такого возврата не происходит, то исходная тема текста теряется, а разрыв в тематической связности текста оказывается тотальным, непреодолимым. В таких случаях возникает доминанта эмотивно-оценочного дискурса, изменяющая собственно характер текста, поскольку коммуникативная структура ответного текста-ментатива не просто деформируется, а целиком утрачивается. По сути, это и происходит в Примере-10, как и во многих других текстовых фрагментах книги Г. Свиридова «Музыка как судьба». В ней оценочная стратегия является одной из сквозных, доминирующих коммуникативных стратегий. В исследованиях по риторике прямо указывается на «опасность» оценочных (как отрицательных, так и положительных) по отношению к собеседнику высказываний, разрушающих спор диалектический (ведущих к спору эристическому, софистическому) и используемых в качестве приёмов манипулятивной техники (Шатин 2000: 57-72, Михальская 1996: 148-151, 154-155 и др.).

Специфичность текстовых фрагментов с оценкой проявляется также в формировании такого их типа, как «оценка (ч.) – оценка (св.)», при котором происходит своего рода обмен оценками: либо оценивается какой-либо единый предметный смысл, к которому относятся своя и чужая оценки (Пример-11), либо даётся своя оценка чужого оценочного же высказывания (Пример-12).

Пример-11.

Победоносцев был прекрасный человек; но ничем не выразил, что имел «прекрасный, самородный, русский ум». Был настолько обыкновенен, что не истоптал своего профессорства. # (В.В. Розанов. Уединённое)

Пример-12.

Шперк мне сказал однажды: «Не в намерениях ваших, не в идеях – но как в человеке в вас есть что-то нехорошее, какая-то нечистая примесь, что-то мутное в организации или в крови. Я не знаю что – но чувствую». Он очень любил меня (мне кажется, больше остальных людей, – кроме ближних). Он был очень проницателен, знал «корни вещей». И если это сказал, это верно. ## (В.В. Розанов. Уединённое)

Составляя ядро собственно оценочных ТФ, подобные текстовые фрагменты, как и другие описанные в 3.2.1.4, находятся уже не на границе, а за пределами текста-ментатива.

3.2.1.5. Таким образом, КС-оценивание, занимая пограничное место в описываемой типологии КС, с точки зрения специфики её вербализованной формы, характеризуется совмещением параметров репликовости и текстовости. Базовая текстовая форма, функционирующая в ответном тексте-ментативе, претерпевает процессы деформации:

отсутствие семантических преобразований предельной ремы-чужого, позволяющее говорить о процессах консервации предметного смысла, введённого в Т (ч.);

разрушение исходной тезисной структуры «чужого» и её вытеснение исходностью описания личностных качеств автора мысли (переход от «что говорит» к «кто говорит»);

изменение характера межфразовых связей: утрата логико-смысловых связей (доминирование аргументативных отношений ad hominem (к человеку)), их замена вариативными повторами оценки и усилением формы оценочных высказываний.

Пограничность КС-оценивание и связана с тем, что взаимодействуют компоненты из разных сфер: «мысль – оценка», причём первый компонент имеет, главным образом, текстовую валентность (его открытая связь справа регулярно образует взаимодействие текстового типа), а второй – главным образом, валентность речевую (репликовую).

Помимо различных исходных оснований «мысли» и «оценки», обусловливающих специфику достаточно непростого, в определённом смысле – конфликтного, их взаимосоотнесения, можно видеть и другую не собственно лингвистическую причину пограничности КС-оценивание. Эта причина связана со спецификой оценочной позиции в структуре коммуникативного акта. Оценочная позиция по отношению к чужому / Другому неизбежно устанавливает иерархические (неравноправные, авторитарные) интерсубъектные отношения. Установление иерархии и неравноправия в интерсубъектных отношениях измененяет ведущую характеристику диалогического взаимодействия, связанную с субъект-субъектным типом отношений, и означает, по существу, формирование объектного характера отношений коммуникантов. Такое понимание содержания диалогического взаимодействия и разницы субъект-субъектных и субъект-объектных отношений основывается на философских работах (М. Бубер, В. Подорога и др.), уже указывавшихся нами. Ср. также высказываемое М. Бахтиным представление об объектном типе слова как границе диалога / монолога (Бахтин 1979а: 227-239). А в типологии «базисных дискурсивных формаций», построенной, как уже отмечалось, на основе диалектики монологического / диалогического начал, смыслами авторитарности, регулятивности по отношению к адресату, самоограничения, имплицирования автора, референтной модальностью убеждения характеризуется именно стратегия «монологического единогласия» (Тюпа 2004).

Исходя из развиваемых в настоящем исследовании представлений о тексте и опираясь на обозначенные представления о диалоге / монологе и субъектных / объектных отношениях, можно сделать вывод о том, что диалогичность текста, и конкретнее – диалогичность описываемых текстовых форм, принципиально связана с субъектным типом отношений, основывается на нём. Оценка, совершаемая из позиции объектного типа отношений, в том числе именно этим своим характером обусловливает, при её доминировании, отступление от норм текстовости, разрушение текстовых форм ЧР, характерных для них закономерностей построения ответного текста-ментатива.


3.2.2. Комментирование

Если КС-оценивание – это граница текстовости / репликовости как одного из ведущих параметров типологизации КС ЧР, то при рассмотрении КС-комментирование можно наблюдать пограничность нарративности / ментативности – другого важного параметра описания типологии КС. Речь идёт о совмещении признаков нарративности и ментативности и процессах трансформации характерной для ответного текста-ментатива текстовой формы – процессах, происходящих под влиянием развития и доминирования признаков нарративности.

3.2.2.1. КС-комментирование находится в одном семантическом секторе с КС-толкование. Две эти стратегии близки и в то же время различны. Их близость обусловлена общей интенционально-смысловой задачей говорящего – расшифровать значимый затемнённый (трудный для прочтения) сегмент чужого высказывания. Разница между двумя этими стратегиями заключается собственно в характере «сегмента», подвергающегося процедуре расшифровывания. В КС-толкование – это высказывание тезис, его целостная логическая и коммуникативная структура. В КС-комментирование – это любой (как правило, лексический) компонент чужого высказывания, индифферентный по отношению к месту в структуре тезиса, к коммуникативному ядру или периферии высказывания.

Между своим комментарием и логико-коммуникативной структурой тезиса / высказывания устанавливаются опосредованные смысловые отношения: комментарий, данный к тому или иному элементу «чужого», косвенно проясняет и весь его смысл, однако, именно косвенно. Комментарий представляет собой те фоновые знания, которые необходимы для того, чтобы понять смысл высказывания, однако они не есть сам смысл высказывания. В 2.3.2 (раздел II) на примере из «Воспоминаний» Н.Я. Мандельштам (с комментарием к «папа – военный», которое «могло означать и настоящий военный, и чекист») мы рассматривали эту особенность, подчёркивая, что в КС-комментирование интенционально-смысловое несовпадение чужого и своего тезисов-высказываний образует их разнонаправленность. Именно это отличает комментирование от КС-толкования, где своё истолкование чужого тезиса не опосредованно, а напрямую расшифровывает сам смысл чужого тезиса-высказывания (Т (ч.) – Т’ (толк.)).

Показательно, что описываемое различие между двумя близкими стратегиями можно наблюдать в построении примечаний М. Лозинского к тексту «Божественной комедии». В них представлен достаточно редкий, неординарный, но тем ещё более существенный, что он относится к М. Лозинскому, случай, когда автор последовательно дифференцирует два типа примечаний и специальным образом маркирует это различение. Приведём пример примечаний, сопровождающих заключительную песнь (выделено автором):

7 – 9. Смысл: «В утробе богоматери снова возгорелась любовь между богом и людьми, и благодаря жару этой любви возрос райский цвет, то есть рай населился праведниками».

10. Любви полдневный миг – то есть любовь в её зените.

65 – 66. Сибиллины слова. – По рассказу Вергилия, кумейская пророчица Сибилла писала свои пророчества на древесных листьях и раскладывала эти листья на полу в своей пещере. Когда вход отворялся, ветер рассеивал их, и нельзя было восстановить смысл Сибиллиных слов (Эн., III, 441-452).

94 – 96. Смысл: «В ближайший же миг, последовавший за этим видением, оно в моей памяти забылось глубже, чем успел забыться в памяти людей за двадцать пять веков поход аргонавтов, когда Нептун с изумлением увидал тень Арго, первого корабля».

115 – 120. Смысл: «Я увидел тайну триединого божества в образе трёх равновеликих кругов, разных цветов. Один из них (бог-сын) казался отражением другого (бога-отца), словно радуга (Ирида), рождённая радугой, а третий (бог-дух) казался пламенем, рождённым обоими этими кругами» (по католической догматике, святой дух исходит от отца и сына).

127 – 132. Смысл: «Во втором из кругов, казавшемся отражением первого (и символизирующем бога-сына), я различил очертания человеческого лица (наши очертанья)».

134. Чтобы измерить круг – то есть чтобы решить задачу квадратуры круга.

Как видим, один тип примечаний (10, 65-66, 134), наиболее характерный для этого жанра вообще и доминирующий, в том числе, в Примечаниях к «Божественной комедии», касается отдельных элементов текста и строится по типу комментария. Другой тип примечаний (7-9, 94-96, 115-120, 127-132), отмеченный автором словом «Смысл», относится не к отдельным лексическим элементам, а к целостным композиционно-смысловым частям – как минимум к строфе (7-9, 94-96)34 или двум строфам (115-120, 127-132)35, то есть к целостным логико-коммуникативным структурам. Такой тип примечаний представляет собой ни что иное, как модель толкования, которая связана с проникновением в интенционально-смысловую целостность чужого высказывания и её максимальным сохранением при построении своего толкования. Курсивом М. Лозинский выделяет в таких случаях сохранённые номинации самого поэтического текста, что характерно для КС-толкования, стремящейся к смысловому тождеству Т (ч.) и Т’ (толк.), и не принципиально для КС-комментирование, вводящей фоновые знания. Обратим внимание также на то, что частотность примечаний второго типа (строящихся на основе толкования, а не на основе комментирования) постепенно возрастает – вместе с продвижением от начала к концу текста. Это, вероятно, отражает процессы нарастания смысловой концентрации текста и, соответственно, процессы наиболее напряжённого восприятия и понимания текста, проникновения в его смысл. Это и демонстрирует переводчик и комментатор-толкователь, усиливая к концу произведения выражение последней своей ипостаси.

3.2.2.2. Пограничность КС-комментирование, как и КС-оценивание, определяется, таким образом, на основе признака деформированности исходного чужого – с его логической структурой тезиса и коммуникативной структурой высказывания, что приводит и к деформированности текстовой формы, к утрате ею специфических признаков ответного текста-ментатива. В наиболее ярких формах комментирования исходное чужое представляет собой не тезис-высказывание, а отдельную лексическую номинацию:

Пример-1.

Хотелось бы сказать хоть немного о том, что сама Анна Андреевна называла «ахматовкой». Термин этот был очень многозначен. Частично он означал разные несуразности, накладки, суету, которые вокруг неё происходили. То, что «ахматовка» была реальностью, а не мнительной выдумкой, неоспоримо. Я был свидетелем случая такой очевидной – и коллекционируемой самой Анной Андреевной – «ахматовки». История эта тем более примыкает к «ахматовке», что сама Анна Андреевна так никогда и не узнала, как всё получилось. # (Е. Рейн. Записки марафонца)

В качестве чужого может приводиться и тезис-высказывание, однако отношения между ним и последующим своим высказыванием носят, как уже отмечалось, пересекающийся, но разнонаправленный характер, что и составляет суть комментирования. «Своё» может носить характер попутного замечания в случаях наибольшего ослабления интенционально-смысловых связей между чужим и своим высказываниями. Например:

Пример-2.

«Точность – это и есть поэзия», - услышал я как-то от неё <от Ахматовой>. Правда, мне припоминается, что, возможно, она цитировала то ли Гёте, то ли кого-то ещё из немцев, а может быть, и не немцев. # (Е. Рейн. Записки марафонца)

3.2.2.3. В КС-комментирование выделяется два основных её типа, составляющих различные тактики этой КС. Первый тип – метаречевой. Комментарий метаречевого типа связан с пояснением лексического значения, происхождения, особенностей речевого употребления и других языковых сторон чужого участка речи, подвергающегося комментированию (приводившиеся примеры «комментирующих примечаний» М. Лозинского, Примеры 1, 3 и др.). В работе (Куликова, Салмина 2002) выделяются два типа металингвистических ситуаций, прямо связанных с описываемой КС-комментирование: «история термина» и «этимология термина»; можно сказать, что приводимые в соответствующих параграфах примеры и их анализ (Там же: 142-151) отражают специфику функционирования КС-комментирование в научном тексте, где она представлена именно метаречевым типом комментария. В текстах эссе, мемуаров, записей (по сравнению с текстами научного стиля) комментарий метаречевого типа – более свободный и широкий. Он может быть направлен на самые различные компоненты, относящиеся к форме исходного высказывания, и может носить весьма неординарный характер. Однако прежде всего и чаще всего такой комментарий представляет собой пояснение окказионального значения и употребление лексемы в идиолекте языковой личности или социальной группы. Приведём ещё один пример:

Пример-3.

Бабель рассказал, что встречается только с милиционерами и только с ними пьёт. Накануне он пил с одним из главных милиционеров Москвы, и тот спьяна объяснил, что подъявший меч от меча и погибнет. Руководители милиции действительно гибли один за другим… Вчера взяли этого. Неделю назад того… «Сегодня жив, а завтра чёрт его знает, куда попадёшь…»

Слово «милиционер» было, разумеется, эвфемизмом. Мы знали, что Бабель говорит о чекистах, но среди его собутыльников были, кажется, и настоящие милицейские чины. Одного мы даже знали <…> (Н.Я. Мандельштам. Воспоминания)

Второй тип КС-комментирования – нарративный комментарий. Этот тип характеризуется хронотопической основой текстовых связей между комментируемым чужим и самим комментарием, в котором актуализируются смысловые составляющие «кто – где – когда». В качестве примеров приведём комментарии Е. Рейна, относящиеся к сборнику И. Бродского «Урания»36. В целом здесь у Е. Рейна преобладают именно комментарии нарративного типа (из последовательности в расположении примеров видно, как может минимизироваться / увеличиваться доля комментария):

Пример-4.

На стр. 85 от руки вписано посвящение к стихотворению «Квинтет» - «Марку Стрэнду». Это друг Бродского. Под стихотворением и на полях на странице 87 Иосиф поясняет: «Антиэлиотовское стихотворение; в английском варианте называется «Секстет» - 6 частей; посвящено замечательному американскому поэту Марку Стрэнду». #

Пример-5.

На стр. 138, к заголовку стихотворения «В окрестностях Александрии» через запятую приписано: «Virginia». Следовательно, описывается маленький городок из южного американского штата, а отнюдь не знаменитый античный город Средиземноморья. #

Пример-6.

Страница 72. Знаменитое стихотворение «Пятая годовщина». Помечены строки:

Я вырос в тех краях. Я говорил «закурим»

их лучшему певцу. Был содержимым тюрем…

От слов «их лучшему певцу» стрелка и надпись: «Е Рейн, хозяин этой книги».

Оставляя на совести Бродского столь невероятное определение, я должен заметить следующее. Несколько раз я слышал, что эта строчка имеет в виду Владимира Высоцкого. На мой взгляд, это невозможно. Всё это стихотворение ретроспективно, написано из настоящего в прошлое, из нынешней эмигрантской жизни в былую, ленинградскую. А с Высоцким познакомился только в эмиграции (кстати, он подарил мне фотографию, сделанную в день этого знакомства). Так что «лучшего певца» следует искать среди прежних, ещё доотъездных сотоварищей Бродского, и, кроме того, «певец» в данном случае представлен в традиции XIX века – это просто поэт-сочинитель. #

3.2.2.4. Художественный текст, с его нарративной основой и многочисленными и многообразными «загадками»: кто? / что? где? когда? – требующими расшифровывающих примечаний, закономерно и прежде всего порождает нарративные формы комментария. Однако и в научном тексте также можно наблюдать подобную, нарративную, тактику комментирования. Так, комментарий «история термина», выходя на уровень текста, предполагает нарративную основу межфразовых связей: кто / где / когда ввёл / применил / уточнил и под. тот или иной термин. Таким образом, не только художественный, но и научный текст подвергается нарративизации при построении контекста комментирования, что обусловливается не столько типом исходного текста, сколько самой позицией комментатора и спецификой данной КС. Поэтому можно говорить о том, что КС-комментирование в целом носит нарративный характер, точнее – совмещает в себе признаки ментатива и нарратива, составляя пограничную область в типологии КС ЧР.

Побочность комментирующей линии по отношению к основным смыслообразующим линиям коммуникации, как ведущий признак рассматриваемой КС, порождает специфические способы оформления комментариев, их жанры. Это сноски, примечания и даже отдельные комментирующие тексты – как, например, комментарий Ю.М. Лотмана к «Евгению Онегину» (см. с. 111 – 415 по указанному в списке источников изданию) и под.


3.2.3. Переопределение

3.2.3.1. Во всех трёх пограничных КС исходное чужое претерпевает, по сравнению с базовыми формами ответного текста-ментатива, процессы деформации, утрачивая свою полноценную логическую и коммуникативную структуру. В КС-переопределение подобные процессы сопровождаются тем, что чужая смысловая позиция не эксплицируется в качестве таковой, а, включаясь в круг прецедентных феноменов – в фоновые знания, присутствует в тексте имплицитно. Подчеркнём, что имплицируется как вводящее, так и вводимое – то есть сама отсылка к чужому, что приводит к предельной для ответных КС нейтрализации чужого и своего.

Отсылка к чужому хотя и максимально имплицирована, однако логически необходима, без неё ответность утрачивается полностью и тип коммуникативной стратегии из ответных переходит в область инициальных. По сути, это и есть предельная граница ответности: «чужое» в структуре текста предельно свёрнуто. Однако в отличие от логической схемы «определения» (см., например, описание коммуникативной ситуации «определение (дефиниция) термина» в работе (Куликова, Салмина 2002: 130-142)) переопределение всегда подразумевает наличие известной системы понятий, традиционно сложившихся и широко функционирующих. Термин-понятие в этом случае не создаётся заново, а именно переопределяется, вводится в новый контекст, в новую систему отношений. При этом важно, что употребляется «старый» термин, сама форма которого несёт на себе смысловые следы предшествующих его контекстов и пониманий. Это хорошо видно в следующем фрагменте – примере характерного для КС-переопределения жанра пролегоменов:

Пример-1 (выделения сделаны автором).

ИСКУССТВО есть коммуникативная деятельность (1) в эстетической сфере (3) духовной культуры (2), именуемая художественной (4).

1. КОММУНИКАЦИЯ есть взаимодействие сознаний посредством языка.

ЯЗЫК есть коммуникативный механизм осуществления высказываний; это система знаков и правил их соединения в знаковые комплексы (тексты).

ЗНАК есть объективная данность текста, в соотнесённости с другими знаками обладающая смыслообразующим значением.

ЗНАЧЕНИЕ есть интерсубъективная заданность коммуникативного события, актуализация которой реализует виртуальную взаимозависимость между знаком и смыслом. (В.И. Тюпа. Пролегомены к теории эстетического дискурса)

Данная стратегия типична для жанров тезисов, автореферата, пролегоменов, она строится на основе коммуникативной формулы N-1 (ч.) есть N-1 (св.), если использованный для её обозначения связочный компонент понимать, прежде всего, как глубинный медиатор.

3.2.3.2. Находясь на границе инициальности / ответности, КС-переопределение составляет пограничную область рассматриваемой типологии КС. Уже при описании базовых КС мы отмечали динамические процессы, сопровождающие реализацию различных КС и смещающие признаки текстовости / ответности / ментативности в сторону репликовости / инициальности / нарративности. Так, явное усиление признаков инициальности наблюдается в КС-отрицание и КС-применение при функционировании их второго подтипа, характеризующегося доминантой «своего». Как отмечалось, при отрицании-2 «чужое» занимает содержательно подчинённое, периферийное положение и служит своего рода «трамплином» для выражения своего смысла («своё» лишь отталкивается от «чужого»). Такое положение «чужого» предопределяет и способ его введения – со слабо маркированными, проницаемыми границами чужого, что в целом не характерно для КС-отрицание. Этот тип КС-отрицание и определялся как пограничный с инициальностью. То же относится и к применению-2, демонстрирующему доминирование «своего» и ослабление содержательной соотнесённости с исходным «чужим». (См. анализ Примера-8 (Отрицание-2) в 3.1.1.1, а также анализ Примера-7 (Применение-2) в 3.1.1.2.)

В разделе II (2.2.3), посвящённом инициальности / ответности как параметру описания типологии КС, последовательность примеров 1 – 5 подчинена нарастанию признаков ответного текста. Обратный процесс связан с утратой признаков ответности и усилением признаков инициальности, что и характерно для рассматриваемой КС.

Однако в КС-переопределение чужое не просто отсутствует или занимает композиционно подчинённое положение (как в указанных примерах к разделу 2.1.3), но присутствует как инициальный – прежде всего, содержательно инициальный – компонент с той или иной (минимальной) долей его эксплицированности, вплоть до имплицированности. При этом имплицированность понимается не как отсутствие того или иного содержательного компонента (предполагающее невозможность его реконструирования), но как невыраженность в поверхностной структуре элемента содержания ТФ, реконструируемого на глубинном уровне, исходя из целого текстовой формы.

3.2.3.3. Рассмотрим примеры. Поскольку переопределяться может то, что уже имеет «определение», то есть сложившийся, достаточно известный (узнаваемый) контекст понимания, то отсылка к этому контексту выражается таким воспроизведением чужого, которое обнаруживает его функционирование в качестве прецедентного феномена – высказывания, словосочетания, слова. Как правило же, это именно отдельная лексема (в Примере-1: искусство, коммуникация, язык, знак, значение). В Примере-2 представлен редкий случай, где чужое представляет собой целостно воспроизведённое прецедентное высказывание:

Пример-2.

Личность сильна только как носительница общественной динамики (1)… Иным казалось, что это марксистское положение опровергнуто практикой (2). Напротив того, оно подтверждено практикой (3). Дело в том, что деструктивная сила отдельной личности действительно огромна (4). Власть имеющая, она может причинить неограниченное количество зла (5). Отсюда у пострадавших аберрация её всесильности (6). Но конструктивные возможности той же личности – пусть гениальной – строго ограничены историческими предпосылками (7).

И четырёхлетний ребёнок, играя спичками, может сжечь деревню или деревянный город (8). ## (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

В отношениях переопределения находятся тезисы: Личность сильна только как носительница общественной динамики. ~ Конструктивные возможности личности строго ограничены историческими предпосылками.

Данный пример показателен с точки зрения процессов формирования КС-переопределение. По отношению к динамическим процессам реализации КС, важно выделить те её ведущие интенционально-смысловые и структурные характеристики, которые не позволяют интерпретировать данный случай как, например, КС-отрицание (отрицание мнения, что «это марксистское положение опровергнуто практикой»), КС-применение (подтверждение марксистского положения новыми фактами / теоретическими положениями) или какую-либо другую, а свидетельствуют именно о становлении КС-переопределение. Как провести эту дифференциацию – особенно в таких, неядерных случаях? Проанализируем компоненты коммуникативной структуры данной ТФ.

С одной стороны, имеются признаки, явно нетипичные для КС-переопределение. Это, прежде всего, характер введения чужого, представляющего самостоятельное высказывание и имеющего отсылку-вводящее (хотя и попутную, косвенную, содержащуюся в другом, причём последующем высказывании). А также характер представления своего, частично содержащего аргументацию и уточнение по отношению к чужому. Однако, с другой стороны, ведущими в квалификации данного примера становятся признаки, связанные с организацией коммуникативной структуры в целом. К таким признакам относятся:

1) отсутствие нового содержательного (рематического) шага (и самой тенденции к его образованию) – по отношению к семантическому компоненту «носительница общественных интересов» (предельной ремы-чужого), что отличает данный случай от нормы КС отрицания и применения, где такой рематический шаг имеется;

2) невозможность реконструкции медиаторов, характерных для других, близких по организации КС – например, толкования или переоформления;

3) лексико-семантическая разнородность как чужого, так и своего (в отличие от отношений «преобразованности» чужого в базовых КС – как ведущего признака ответной структуры); лексико-семантическая нетождественность именно темы-чужого и темы-своего (тогда как во всех базовых КС такая нетождественность касается, главным образом, ремы) является значимым признаком КС-переопределения в подобных случаях.

В (1 – 3) вводится чужое (1) и примыкающие к нему оценочные высказывания (2, 3). По сути, автор, выражая своё понимание отношений «личность – общество» (4 – 8), оформляет его с оглядкой не только на имеющееся марксистское (прецедентное) понимание, но и на чужое понимание этого понимания, ставшее не менее распространённым (прецедентным): высказывание (2). Показателен «фоновый» характер чужого: чужое постепенно «уходит в тень», остаётся «за скобками» предстающего понимания предметного смысла37. В данном случае такой характер функционирования чужого обусловливается имеющимся лексико-семантическим разрывом – логической лакуны, образующейся на границе чужого (1) и своего (4 – 8). Рематический компонент «носительница общественных интересов» вообще дальше никак не развивается, а само понятие «личности» заменяется на «деструктивную силу / конструктивные возможности личности»; при этом тема «личности» остаётся, но контекст понимания создаётся иной. Происходит отчётливая смена языка, смена самой логики рассмотрения того же предметного смысла: ‘взаимообусловленность отношений личность – общество’. Подчеркнём, что этот момент является общим для переопределения: чужое не отрицается и не уточняется – исходя из его же логики, а именно вводится в виде наиболее общего тематизма в новый контекст, в новую логику, и на её основе заново создаётся, определяется – в этом, собственно и состоит сущность переопределения. При этом, говоря «своё», автор слышит «чужое» понимание и в той или иной степени сохраняет содержательную отсылку к нему.

Таким образом, отличие КС-переопределение от других КС (прежде всего, базовых) составляют сами логические отношения между своим и чужим. Своё не составляет антитезиса к чужому, поскольку самим Т (переопр) задаётся иная, новая по отношению к Т (ч) логика (система оснований, понятий, фактов), тогда как все рассматривавшиеся до этого типы логических отношений (прежде всего, в базовых КС) строились в рамках единых оснований рассуждения, единой логики. Смена логических оснований при переходе от Т (ч) к Т (переопр) и образует своего рода логический разрыв, лакуну. В том смысле, что своё не обусловливается чужим, не вытекает никаким образом из чужого. Сам этот переход не сводим к каким-либо иным из логических отношений (отрицания, применения, развития), кроме отношений переопределения – то есть определения своего, логически инициального, понимания предметного смысла, сополагающегося, однако, с имеющимся по тому же поводу чужим пониманием. По существу, в переопределении фиксируются два факта понимания, из которых приоритет интенционально-смыслового развёртывания принадлежит хронологически второму – своему.

3.2.3.4. Нарастание ядерных признаков КС-переопределения можно наблюдать в последовательности примеров 3 – 9. Так, в Примере-3 отсылка к чужому представлена посредством отрицания (не есть выписка).

Пример-3.

Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна. Вцепившись в воздух, она его не отпускает. Эрудиция далеко не тождественна упоминательной клавиатуре, которая и составляет самую сущность образования. # (О.Э. Мандельштам. Разговор о Данте)

Этот пример подобен приводившемуся при описании КС-отрицания Примеру-8 (Для меня шутка ни в какой мере не является выражением лёгкости существования...). Имеется, однако, два существенных отличия. 1) В примере-8 (КС-отрицание) имплицируемое значение ‘в отличие от других’ (которое, как отмечалось, в значительной мере формирует отсылку к «чужому») выражается инициальным субъектным детерминантом «Для меня», в примере-3 субъектный детерминант отсутствует, что ослабляет отсылку к чужому и саму сопоставимость чужого и своего. 2) Это же проявляется и в характере лексико-семантической соотнесённости чужого и своего: если в Примере-8 признаки антонимических отношений выражены достаточно явно (лёгкость существования – семантическая сложность бытия), то в примере-3 соотнесённость выписка – цикада демонстрирует как раз момент сополагания различных логик – высокую степень ассоциативности, опосредованности тех признаков, на основе которых данное противопоставление строится.

В данном случае показателен приём «изъятия» инициального высказывания – с лёгкостью применимый к рассматриваемому примеру. Ни содержательные, ни структурные связи «оставшегося» контекста никак при этом не маркируют отсутствие инициального высказывания («заглавного пункта и основы всех семантических преобразований при функционировании ТФ» в базовых КС) – в силу его слабой, практически нулевой, проспекции, что составляет специфическую норму КС-переопределение. (Заметим, что в Примере-8 (КС-отрицание) такое изъятие – без изменения второго высказывания (порядка слов, вычёркивания «скорее») – невозможно.)

В следующем примере усиление процессов доминирования своего и формирования инициальных признаков ТФ проявляется в композиционно, структурно и содержательно подчинённом положении уточняющего компонента (не действительности, потому что действительность мы знаем только в опыте), содержащего отсылку к чужому посредством того же способа – отрицания ремы-предиката в инициальном высказывании, как и в Примере-3.

Пример-4.

Искусство есть интерпретация опыта, – не действительности, потому что действительность мы знаем только в опыте. Интерпретация эстетическая. Эстетическое начинается вместе с активным переживанием символического единства означающего и означаемого. Поэтому латентно эстетическое содержится в любой деятельности, на любых участках поведения. ## (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

Чужое, оформленное как уточняющая / вставная конструкция, изымается в данном случае ещё более свободно, так как не содержит даже и опосредованных лексико-семантических связей с последующим контекстом, нося характер попутного замечания. Первоначально рематизируясь, чужое вытесняется новой, более сильной ремой интерпретация эстетическая, с которой и связан весь дальнейший контекст.

Тактика, основанная на использовании отсылки к чужому с помощью отрицания, – одна из значимых для КС-переопределение. Описываемый тип инициальных отрицательных конструкций (N-1 есть не есть N-1), с точки зрения их смыслопорождающей функции, функционирует в КС-переопределение как актуализатор смены логик, маркер иного понимания, принципиально иного осмысления, происходящего переосмысления предметного смысла. Как, например, в следующем примере (по существу, уже «репликовом», афористичном случае), одновременно не только переоформляющем, но и, прежде всего, переопределяющем «человека»:

Пример-5.

Железных людей нет. Есть люди деревянные. ## (Л.Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Записи)

Все последующие примеры также находятся не только на границе инициальности / ответности, но и на границе репликовости / текстовости, причём с доминированием признаков первого компонента каждой пары. Отсылка к чужому пониманию создаётся собственно прецедентностью феномена, свёрнутого в своём обозначении до отдельной лексемы. Показательно её композиционно инициальное место («Франческа да Римини», цинизм, литература, слава).

Пример-6. (Ср. первую часть примера (1) – переопределение – и вторую часть (2), составляющую уже собственно инициальную стратегию.)

Когда, кажется на концерте Гофмана, я услышал впервые «Франческу да Римини», забывшись, я подумал: «Это моя душа».

То место музыки, где так ясно слышно движение крыл (изумительно!!!). (1)

«Это моя душа! Это моя душа!»

Никогда ни в чём я не предполагал даже такую массу внутреннего движения, из какой, собственно, сплетены мои годы, часы и дни. (2) # (В.В. Розанов. Уединённое)

Пример-7.

Цинизм от страдания?.. Думали ли вы когда-нибудь об этом? ## (В.В. Розанов. Уединённое)

В Примере-7 показательно функционирование второго – метатекстового – высказывания, обнажающего интенцию переопределения: ‘при всех имеющихся / возможных определениях цинизма (читатель опирается на любое из возникающих при этом в его языковой памяти) такого ещё не было, оно новое’. Это поддерживается и вопросительной формой первого высказывания, заканчивающегося многоточием.

В следующих двух примерах отсылка к чужому наиболее имплицирована. В Примере-8 показательны графическая выделенность, обособленность инициального (собственно «переопределяющего») высказывания и отношения обусловленности (отсюда) рядоположенных с этой точки зрения последующих чужого и своего высказываний.

Пример-8 (выделение и метаграфемика автора).

Душа есть страсть.

~

И отсюда отдалённо и высоко: «Аз есмь огнь поедающий» (Бог о Себе в Библии).

Отсюда же: талант нарастает, когда нарастает страсть. Талант есть страсть. ## (В.В. Розанов. Уединённое)

Пример-9 (выделено автором).

Слава – змея. Да не коснётся никогда меня её укус. ## (В.В. Розанов. Уединённое)

КС-переопределение и КС-переоформление не случайно находятся в одном семантическом секторе. Процессы «отчуждения» предметного смысла связаны с созданием ёмкой, оригинальной, афористичной формы. Элементы переоформления, как видно из примеров, регулярно участвуют в реализации КС-переопределение, характерна и встречная направленность: при описании КС-переоформление отмечалось, что тексты И. Бродского, для которого данная КС является одной из значимых, в то же время демонстрируют доминирование признаков инициальности и вытеснение изначально ответных ходов стратегией переопределения.


Таким образом, все три пограничные КС, в отличие от базовых, характеризуются признаками трансформированности ТФ ЧР, типичной для ответного текста-ментатива: при функционировании текстовой формы наблюдается нарастание и доминирование в той или иной степени признаков репликовости, инициальности, нарративности. При этом в КС-оценивание происходит развитие, усиление признаков репликовости, в КС-комментирование –признаков нарративности, в КС-переопределение – признаков инициальности. Специфика репрезентации отношений своё / чужое обусловливается характером коммуникативной позиции, логическая структура которой разворачивается во всех трёх случаях, как мы видели, за пределами базовой структуры ментатива «тезис – антитезис – синтез». В КС-оценивание специфика коммуникативной позиции состоит в возникающих иерархически неравноправных (субъект-объектных) отношениях коммуникантов, что обусловлено различием самих оснований суждения (тезиса) и оценочного (аксиологического) высказывания. В КС-комментирование специфика коммуникативной позиции связана с её побочным местом (по отношению к исходному предметному смыслу): говорящий, занимая позицию комментатора, участвует в обсуждении основных смысловых линий коммуникации опосредованно; не ставя задачи напрямую выражать своё понимание предметного смысла, интерпретировать собственно смысл диалогического взаимодействия, коммуникант обращается к каким-либо частным деталям содержания исходного высказывания, проясняя их значение, – и тем самым косвенно опосредует проникновение в его смысл, в большей или меньшей степени стремясь к этому и, соответственно, в различной степени достигая результата. Коммуникативная позиция КС-переопределение характеризуется тем, что говорящий не столько отвечает на чужое, сколько инициирует новое, собственно своё, понимание. Эти типы позиций реализуются как в письменной, монологической по форме речи, так и в устной диалогической речи различных типов и жанров.


* * *

При описании всех – и базовых, и пограничных – КС регулярно отмечались процессы динамического взаимодействия элементов различных КС: можно было постоянно наблюдать, как реализация определённой КС сопровождается функционированием элементов других стратегий. «Чистые» формы той или иной КС, безусловно, также функционируют регулярно, однако нельзя сказать, что именно они составляют центр, ядро. Вообще здесь вряд ли адекватна оппозиция «ядро – периферия»; скорее, для контаминированных форм применима оппозиция «стратегия – тактика», особенно в том случае, когда тип контаминации устойчив, воспроизводим и обусловлен смысловой спецификой реализуемого при этом типа коммуникативной позиции.

Под контаминациями в сфере КС понимается такое совмещение признаков как минимум двух различных КС, которое не позволяет однозначно устанавливать факт доминирования одной из них. В этом отношении различаются собственно контаминации КС и случаи сопровождения одной, доминирующей, КС элементами другой КС. Эти случаи отмечались, например, в связи с КС-отрицание и регулярно сопровождающей её КС-оценивание (в варианте отрицательной оценки), в связи с сопровождением разных КС (переопределение, развитие, отрицание и др.) элементами КС-переоформление, а также в связи с другими примерами. В подобных случаях структура КС осложняется, однако инвариант той или иной КС не трансформируется, просматривается отчётливо. Контаминациям же подвергается собственно инвариант КС, в результате чего происходит его трансформация. Более подробное описание контаминированных форм см.: Максимова 2005: 284-291.

Здесь же подчеркнём, что именно с анализом индивидуализированных вариантов реализации КС и с описанием системы коммуникативных тактик связана перспектива применения рассматриваемой типологии КС – как типологии способов диалогического взаимодействия – к целостному речевому поведению того или иного автора. Посредством такого применения обнаруживается возможность проникновения в языковую картину мира того или иного типа языковой личности. А именно: в систему коммуникативных предпочтений говорящего, связанных со способами его диалогического взаимодействия с чужим / Другим, – и в целом в типологию коммуникативных макростратегий различных типов языковых личностей, раскрывающую на ином, индивидуально-авторском («лингвоперсонологическом») уровне, коммуникативный способ концептуализации действительности.


РАЗДЕЛ 4. ДИАЛОГОВЫЕ СТРАТЕГИИ

И СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ ПРИОРИТЕТЫ


4.1. Чужое слово в социокультурном пространстве: проблема становления диалогической компетенции

Одной из важнейших характеристик социокультурной ситуации и формирующихся в ней ценностей является тип взаимодействия с Другим – то, как строит общение говорящий, когда обращается к чужой точке зрения, чужой позиции. Доминирующие в текстовом массиве говорящих коммуникативные стратегии позволяют диагностировать обусловливающий характер социокультурного пространства.

В результате исследования текстовых форм чужой речи были выявлены модели, представляющие то, как строит общение говорящий, когда обращается к чужой точке зрения, чужой позиции. Как было показано, интенционально-смысловая типизированность этих текстовых моделей – то есть то, на основе чего говорящий выбирает тот или иной её тип, – объясняется с помощью понятия коммуникативной стратегии. Подчеркнём, что мы исходим из представления о типах коммуникативных стратегий чужой речи как о моделях диалогического взаимодействия, представляющих фрагмент языковой картины мира говорящего, связанный с его ценностными приоритетами в выборе способов общения с Другим. Применение выработанного подхода позволяет раскрывать не только коммуникативные доминанты и приоритеты речевого поведения какого-либо индивида или типа говорящих, но и складывающиеся в том или ином социокультурном пространстве приоритеты общества, отражённые в массиве продуцируемых им текстов и осуществляемых на их базе стратегий.

Как уже было показано, КС-развитие концентрирует в своей модели смыслы, связанные с диалогом согласия и конвергентным модусом сознания и характеризующиеся установкой говорящего на толерантность, гармонизирующий тип интерсубъектного взаимодействия, субъект-субъектный тип отношений. Эти смыслы также связаны с взаимодействием «чужого» и «своего» на основе принципов взаимодополняемости, содержательного взаимообогащения позиций своего и чужого, поиска общих оснований / точек пересечения, синтеза смысловых позиций.

Если «набросить» сетку базовых КС на реальную социокультурную ситуацию38 современности, то можно увидеть, что её наиболее продуктивной, приоритетной моделью является другая КС – КС-отрицание. Она является 1) наиболее частотной в общем текстовом массиве авторов и 2) такой, которая наиболее регулярно входит в ядро КС говорящих, составляя одну из его доминант. КС-развитие и КС-отрицание соотносятся как полярные – с точки зрения оппозиции диалога согласия и дискуссии. Эта оппозиция является методологической для концепции одной из современных образовательных технологий39. Доминирование стратегии отрицания в данном случае соотносится с дискуссией. Доминанта стратегии развития – с диалогом согласия. Предельными социокультурными проекциями этих стратегий являются соответствующие феномены: стратегия отрицания (в пределе установка на уничтожение чужой позиции) – феномен войны, конфликта, противостояния; стратегия развития (установка на взаимную недостаточность своего и чужого и их согласование – при сохранении нетождественности) – феномен сотрудничества, конвергентного сознания.

В текстах 15 выбранных для сравнительного анализа авторов (среди которых научная, эпистолярная, эссеистическая проза приводившихся выше авторов – Л.Я. Гинзбург, П.Я. Чаадаев, С. Довлатов, В. Розанов, Е.Рейн, И.Е. Берлянд, Д.С. Лихачёв, Н.Я. Мандельштам, О.Э. Мандельштам, Л.Костюков, С.М. Гандлевский, И. Бродский и др.) КС-развитие встречается неоднократно лишь у восьми авторов, а с уверенностью говорить о том, что она входит в ядро авторских доминант, можно по отношению к четырём авторам. КС-отрицание встречается у 100 % авторов, регулярно употребляется примерно у 80 %, а входит в качестве доминантной в ядро КС примерно 60 % авторов. Особо следует отметить, что при выходе в анализ текстов массовой коммуникации доминирование КС-отрицание резко возрастает, а КС-развитие – резко снижается.

В метаописаниях двух данных КС наблюдается подобная же картина. Можно говорить о преимущественной освоенности металексем, передающих смысл КС-отрицание (ср. богатый синонимический ряд и в целом лексико-тематическую группу: отрицать / отрицание, спорить / спор, вести дискуссию (дискутировать), опровергать, выдвигать альтернативу, критиковать, противопоставлять, выражать несогласие и др.). В литературе по логике, риторике, теории аргументации дано несравнимо большее число описаний того, как опровергать чужую точку зрения, «отрицать», – нежели метаописаний, относящихся к КС-развитие, сама номинация которой с трудом узнаётся и с трудом подвергается процедуре синонимической замены.

Имеющиеся попытки терминировать в метаописаниях сам тип коммуникативной позиции, реализуемой при КС-развитие, отражаются в пока мало стабильной, «рассеянной» структуре лексико-тематического поля, к которому можно отнести такие лексемы, как: конвергентный, консенсус, компромисс, поиск синтеза, синтезировать, диалог согласия и некоторые др. Все данные наименования ещё не прижились. Несложившееся, неустоявшееся, по отношению к содержанию КС-развитие, металингвистическое описание закономерно соотносится с общей ситуацией малой освоенности этой КС в современной социокультурной ситуации.

В то же время необходимо сказать об активном внешне-риторическом освоении КС-развитие в современной речи. Показательна, например, массовая эксплуатация конструкции Не только / но и в рекламных текстах, частотность употребления которой резко возросла в 90-е гг.; а также интенциональная устремлённость говорящих, обозначаемая в метатексте как задача поиска компромиссов, договорённостей, перехода от оппозиции к поиску точек пересечения, общих смыслов, поиска синтеза, конструктивного диалога и под. Примечателен также намеренный уход от лексем с актуализацией дизъюнктивных смыслов, маркирующих социокультурное пространство 80-х – 90-х гг. 20 в., и постепенное нарождение в качестве ключевых – лексем с актуализацией конъюнктивных смыслов. Тем не менее, выраженная в метатексте интенциональность, связанная с «желанием диалога», на уровне текстовых моделей, которые отражают не намерения говорящего, а его реальные действия, – оказывается не освоенной, в связи с чем сохраняется противоречие метатекста и текста.

Мы уже отмечали, что общую, глубинную причину невнимания к ответной сфере можно видеть как раз в характере социокультурного пространства и его ценностных приоритетов. Современная социокультурная ситуация, не первый раз в смене культурных эпох актуализирующая отношения монологического и диалогического типов мышления, характеризуется попытками освоения культуры диалога, однако массовое сознание и речевое поведение среднего носителя языка демонстрирует достаточно слабую степень развитости диалогической способности.

С этой точки зрения показательным является анализ школьной субкультуры – речевого поведения учителей. Здесь, как и в других сферах, позиция по отношению к «чужому слову», культура взаимодействия с «чужим» принципиальным образом определяют характер диалогического взаимодействия. Более того, способность диалогического речевого поведения, определяющаяся уровнем освоенности коммуникативных стратегий диалога, относится к одной из важнейших профессиональных характеристик педагога.

Обращение к речевому поведению учителей фиксирует проблему неосвоенности высказывания диалогического типа. В качестве материала для анализа речевого поведения учителей были использованы подлинные (не подвергнутые редакторской правке) письма-отклики в «Учительскую газету». Общая проблема неосвоенности высказывания диалогического типа конкретизируется в следующих наиболее характерных чертах речевого поведения пишущих.

1. Необоснованно развёрнутое, дословное (по типу прямой речи) введение чужой речи, в результате чего «чужое» вытесняет «своё». Неоправданное стремление пишущего к дословному, развёрнутому введению чужого слова связано с отсутствием способов содержательного, позиционного соотнесения «своего» и «чужого» смыслов.

Искажение, подмена исходного («чужого») смысла, неосознанное или намеренное приписывание чужой позиции своего смысла – одно из характерных действий в речевом поведении коммуникантов. Оно связано с несформированностью общей способности слушать / слышать Другого.

2. Второй тип составляют речевые действия, «поглощающие» чужое высказывание своим: от чужой речи остаются лишь знаки самого её факта, отсылки к её наличию. В результате возникает смысловая недостаточность высказывания, не восполняемая элементами контекста.

Невладение текстовыми формами письменной речи и моделированием обобщённо-абстрактного типа адресации, свойственного жанру письма-отклика в газету (в отличие от жанров межличностной переписки), – основная трудность как построения текста в целом, так и выбора конкретных способов оформления отношений «своё – чужое». Анализ материала показывает, что невладение способами «гибкой» цитации связано как с отсутствием у данного типа коммуникантов ориентировки в способах введения чужой речи, так и с неосвоенностью самой сферы языковой семантики «своё – чужое» и образующихся на этой основе возможностей реализовывать интерпретативные значения и управлять прагматическими смыслами.

3. Нарушение границ своей / чужой речи, недостаточно чёткое их обозначение (как параметр формы высказывания) приводит к различного рода алогизмам и другим коммуникативным неудачам, языковым конфликтам.

Таким образом, выделяются две линии, характеризующие речевые действия пишущих. Обе они связаны с проблемами представления отношений своё / чужое40, однако первая отражает типовые трудности в выборе способов оформления отношений своё / чужое, а вторая связана с логико-смысловыми проблемами, возникающими при экспликации данных отношений. Две эти линии коррелируют между собой. Типовые из возникающих соотношений следующие:


Таблица-4. Проблемы освоения отношений своё / чужое

Способ оформления отношений и расстановки позиций «своего» и «чужого»

Логико-смысловые проблемы, возникающие при экспликации отношений своё/чужое

1. Неоправданное стремление к дословному, развёрнутому введению чужой речи. «Чужое» вытесняет «своё».

1. Искажение чужого смысла, подмена чужого смысла своим.

2. Необоснованно свёрнутое, «обрывочное» введение чужой речи. «Своё вытесняет чужое».

2. Смысловая недостаточность высказывания, фрагмента текста, эксплицирующего отношения своё / чужое.

3. Необоснованное нарушение границ своей / чужой речи, недостаточно чёткое их обозначение. Взаимоналожение своего и чужого.

3. Смысловой конфликт своего / чужого: возникновение непреднамеренных алогизмов, противоречий текста

Традиционно анализ подобных случаев цитирования сводится к квалификации ошибочных типов употребления конструкций с чужой речью. Представленное выше рассмотрение способов презентации чужой речи выходит за рамки только нормативных / ненормативных пунктуационно-грамматических квалификаций и направлено на анализ процесса развёртывания отношений своё / чужое, связанного с компетентностью в создании диалогического типа текста. В этот процесс вовлечены способы представления чужой речи, позиции участников взаимодействия по отношению друг к другу, их возможные прагматические установки и незапланированно возникающие смысловые эффекты.

Если соотнести типы интерпретативных значений, коммуникативных стратегий чужой речи и те типовые трудности, с которыми сталкиваются коммуниканты, вступая в диалогическое взаимодействие, то становится очевидной общая дисгармоничность репрезентации отношений своё / чужое. Эта дисгармония связана с преобладанием в современном языковом сознании моделей, противопоставляющих «своё» и «чужое», вытесняющих (подавляющих) ту или другую позицию. Другая характеристика дисгармонизирующего типа, уже отмечавшаяся выше, – дисгармония между потребностью, намерением вступить в диалог, с одной стороны, и отсутствием адекватных способов, собственно умений диалогизировать, с другой.

В то же время в процессах изменения моделей общения именно интенциональная устремлённость к ценностям диалога имеет решающее значение и носит стратегический характер. Анализ материала писем в «Учительскую газету», относящегося к 1985 – 1989 гг., представляет социокультурный срез именно этого периода, открывая прежде всего картину развёртывания текстовых процессов диалогического взаимодействия. Обратимся к иному типу исследования, во многом представляющему метатекстовый социокультурный срез, причём более позднего периода.

Такой материал представлен одним из исследований процессов изменения российской ментальности – фрейм-анализом повседневного сознания (Тюпа 2003). Этот анализ раскрывает ментальные и поведенческие тенденции, связанные с когнитивными микросценариями социального поведения человека начала ХХI в. (2001 г. и др.). За основу взяты четыре модуса сознания (роевое Мы-сознание, ролевое Он-сознание, уединённое Я-сознание, конвергентное Ты-сознание), образующие четыре соответствующих вектора социальной ментальности: «Первый вектор лежит в основании фаталистического, апассионарного сознания патриархального типа. Второй характерен для «державнической», тоталитаристской ментальности с ролевой идентификацией личности. Третий вектор отличает индивидуалистическое сознание волюнтаристского типа. Четвёртый присущ диалогизированной (в отличие от первых трёх – сугубо монологических) ментальности единения с другими социальными субъектами, но без утраты собственной идентичности, без роевого растворения «я» в «мы» (Там же).

Полученные в этом исследовании результаты приводят авторов к выводам о преимущественном выборе фреймов конвергентного сознания, составляющем устойчивую тенденцию современной российской ментальности. Приведём заключительный фрагмент статьи, связанный с моделированием автором перспектив социокультурного пространства на основе обработки результатов фрейм-анализа и прогнозирования развития образовавшихся тенденций. «Судя по выявленной симптоматике слабо выраженных, но весьма последовательных тенденций, намечающийся путь выхода из ментального кризиса, если бы он действительно реализовался, означал бы для российского общественного сознания следующее: неприемлемость «общинной» уравниловки и высокий уровень личного достоинства каждого гражданина; неприемлемость в качестве консолидирующего фактора национальной жизни тех или иных форм авторитарной диктатуры и предпочтение в этом качестве межличностной солидарности граждан; неприемлемость эгоистических линий поведения (отмежевание от окружающих или демонстративное самоутверждение) и в то же время позитивное отношение ко всему личностно и культурно самобытному, «значимому другому»; взаимотяготение субъектов социальной жизни (индивидуальных и коллективных) и готовность их к компромиссным решениям на пути к общественному согласию» (Тюпа 2003: 313-314).

Таким образом, за последние 20 лет общие характеристики интенциональной стороны диалогического взаимодействия претерпевают изменения. С этой точки зрения значимым также является и изменение характеристик образовательного пространства, а именно: возникновение в российском социокультурном пространстве образовательной концепции «Школа коммуникативной дидактики» (Коммуникативная педагогика… 2004), приоритеты которой связаны с ценностями конвергентного сознания, взращиванием диалогичности как важнейшей личностной характеристики субъекта. Изменения в сфере образования принципиальны, поскольку пока в большинстве школьных технологий передаётся «идеологическое» знание, где нет места иной точке зрения, позиции Другого, появление которой вытесняется (уничтожается) по принципу стратегии «отрицания».

Необходимо подчеркнуть, что переход от «отрицания» к «развитию» обусловлен не столько факторами коммуникативными, сколько факторами содержания образования, прежде всего – монологичностью / диалогичностью сугубо предметного содержания. Организация «контекста понимания», с обязательностью предполагающего две различные смысловые позиции, требующие – в пределе – конфигурации по типу синтезирования, развития, – представлены (как попытки, само наличие которых характеризует изменения в современных социокультурных ценностях) в концепциях диалоговых технологий. С важнейшей оговоркой: если диалог понимается не как форма коммуникации на уроке, а как принцип развёртывания предметного содержания. (С определённостью этот принцип обозначен в двух образовательных концепциях – в Школе диалога культур и в Школе коммуникативной дидактики).

И всё же наблюдения за современной диалогической способностью и микросрезы её проявлений (требующие, однако, более развёрнутых исследований) фиксируют разрыв намерений и умений диалогизировать и общую освоенность коммуникативных стратегий диалогического взаимодействия. Так, в 2006 г. в рамках Летней школы «Методология гуманитарного познания: компаративистика и риторические практики» проводился семинар («Своё – чужое» как сравнительный параметр социокультурных пространств»), посвящённый коммуникативным стратегиям диалога. В ходе занятий студентам 2 – 3 курсов предлагалось ответить вопросы анкеты, а также письменно осуществить одну из выбранных ими текстовых стратегий диалога. Результаты оказались следующими.

1. На вопрос анкеты, какая из стратегий имеет наиболее высокую степень частотности (узнаваемости) в окружающей вас коммуникации, наивысший рейтинг был получен стратегией «отрицания». Рейтинговый отрыв этой стратегии от других типов стратегий, по анкетам студентов, оказался значительным (соотношение около 50%).

2. Выбор студентами тех стратегий, которые бы они хотели осуществить в письменном тексте (для этого предлагалось исходные высказывания-стимулы какого-либо автора, несущие чужую позицию, в диалог с которой нужно было вступить), также был показательным. На первое место по частотности номинального (метатекстового: *Я намереваюсь осуществить стратегию Х) выбора вышла КС-развитие, другими частотными стратегиями стали: применение, отрицание, толкование, переоформление (то есть все базовые стратегии). Таким образом, в самом выборе стратегии сказалась освоенность ценностных приоритетов диалогического взаимодействия – с точки зрения его интенциональной (метатекстовой) стороны.

3. Анализ текстов, которые написали студенты, создавая текстовые формы чужой речи при осуществлении выбранной стратегии, показал иную картину. Только 33% из созданных текстовых форм являются состоявшимися, адекватными по отношению к намерению, заявленному в метатексте. При самом щадящем анализе 70% текстов нельзя считать состоявшимися. Типичным при этом стало такое отклонение, как искажение чужого смысла, подмена чужого смысла своим и таким образом потеря собственно предмета диалогического взаимодействия (а также, как следствие, алогизмы при переходе от чужого к своему и др.). Из состоявшихся попыток осуществления КС наиболее успешно созданы образцы КС-отрицание, тогда как КС-развитие, имеющая наибольшую частотность в метатексте, реализована практически нулевым образом (одна состоявшаяся попытка из 13).

Безусловно, подобные микросрезы, чтобы претендовать на какие-либо основательные выводы, должны быть более масштабными. Однако уже и сейчас они обнаруживают наиболее значимые симптомы социокультурной ситуации и проблемы, связанные с диалогической компетентностью коммуникантов.


4.2. Коммуникативные стратегии личности и культуры

Как уже отмечалось, оппозиция «своё – чужое» может выступать не только характеристикой социокультурного пространства, но и сравнительным параметром различных типов социокультурных пространств. Коммуникативные стратегии диалога, по-разному разворачивающиеся в различных социокультурных пространствах, порождают функционирование текстовых форм чужой речи. В этом смысле стратегии рассматриваются как коммуникативный способ концептуализации действительности, раскрывающий фрагмент картины мира говорящего, связанный с моделью взаимодействия в диалоге «Я – Другой». Методы квалификации стратегий дают возможность различать то, как говорящий заявляет своё намерение (номинально), и то, как он реально действует, различать разную степень освоенности стратегии (от невладения до манипуляции). Совокупность текстов определенной эпохи отражает иерархию освоенных обществом стратегий и позволяет сопоставлять ценностные приоритеты социокультурных пространств. Интерпретационная эффективность метода квалификации стратегий связана с тремя основными уровнями применения метода в сравнительном анализе: 1) целостный текст (какова стратегическая доминанта того или иного текста), 2) целостное речевое поведение языковой личности (индивидуально-авторский отбор стратегий раскрывает иерархию коммуникативных приоритетов говорящего, реализуемую им модель диалогического взаимодействия с Другим), 3) текстовый массив, принадлежащий социокультурному пространству (типы социокультурных пространств).

Систематическое видение коммуникативных стратегий чужой речи создает возможность типологизировать языковую картину мира говорящего. Общим в этой связи является положение о том, что доминанты речевого поведения выступают типическими характеристиками личности.

Лингвистические и психолингвистические исследования целостного речевого поведения говорящего вырабатывают близкие понятия: языковой портрет, идиолект, тезаурус, концептосфера языковой личности, «речевое амплуа персонажа» и др. При этом понятие целостности по отношению к речевому поведению означает моделирование такого его образа, который базируется на комплексе глубинных, прототипических черт языковой личности, позволяющих различать между собой её типы. Верификационной характеристикой возникающего при таком моделировании образа языковой личности является его объяснительный характер: созданная модель речевого поведения должна обладать объяснительной силой по отношению к наиболее значимым, оригинальным языковым феноменам, имеющимся в «текстовом массиве» данной языковой личности, – мало, трудно объясняющимся или вообще не объяснимым на основе других моделей.

Что необходимо для того, чтобы описывать целостное речевое поведение того или иного типа языковой личности, его наиболее сущностные характеристики? Основу метода должен составлять круг наиболее общих категорий (категориальных оппозиций) деятельностной природы, языковых и речеповеденческих одновременно – способных описывать как собственно языковые феномены, так и обусловливающие их типы языковых действий человека. Вопрос о таких категориях является общетеоретическим, интегративным и решается при обсуждении проблематики, связанной с поиском методов анализа текста. Так, в исследовании Б.Л. Борухова «Введение в мотивирующую поэтику» задача объяснения формального и семантического устройства текста понимается как объяснение того, «почему автор сказал (придумал, изобразил) это именно так, а не иначе». Ответ на вопрос «почему» автор видит в обращении к «мотивационным категориям», которые, по мысли автора, выделяются в зависимости от «типа мотиваций»: культурная мотивация (законы той или иной культуры), конвенциональная (законы и конвенции литературной эпохи, литературного этикета), ментальная (законы мышления), личностная мотивация (законы индивидуальной системы художественного мышления) (Борухов 1992: 9, 12-14). Более подробно автором рассматривается последний тип мотивации, выделяются такие «категории мироощущения» индивидуальных художественных систем, как категории «земного» и «небесного» у Тарковского, «экстремальности» у Пастернака, «живого» (у Тютчева и позднего Заболоцкого) и «мёртвого» (у Тютчева, раннего Заболоцкого и Мандельштама), категория «отмеченности» у Ахмадулиной, «хаоса» (у Тютчева) и «гармонии» (у позднего Заболоцкого) и др. Нас интересуют, однако, не столько конкретные мотивационные категории, сколько само общее представление о них, в котором важно выделить следующие моменты:

- такие категории понимаются как некоторые предельные законы (отвечающие на предельное «почему»), установить соотношение фрагмента текста с которыми и означает мотивировать его, то есть достичь цели анализа;

- такие категории соотносятся не со всяким, а с наиболее типическими фрагментами текста, выделяемыми на основе текста как целого: каждому фрагменту текста не обязательно соответствует какая-либо категория («это и не нужно (достаточно мотивировать самые трудные места), и не возможно (в тексте могут быть и «пустые» с точки зрения соотнесённости с мироощущением зоны)» (Там же: 17));

- к мотивационным категориям относятся такие, которые одновременно имеют вербальную (связанную с феноменами языка) и невербальную (связанную с феноменом «мироощущения») природу, при этом важно, что единым является признак выражения ценностных отношений (проявляющийся далеко не во всех языковых категориях).

В рассматриваемой работе категории выделены по отношению к личностному типу мотивации, то есть в связи с «законами, которые работают только в пределах данной индивидуальной системы художественного мышления» (Там же: 15), хотя уже и среди них автор выделяет категории индивидуальные и тяготеющие к групповым и даже общечеловеческим категориям.

По отношению к задачам лингвистического исследования уточнение сферы речепроизводства, в которой строится текст, является чрезвычайно важным, так как лингвист имеет дело не только со сферой художественного текста и не только со сферой вторичных моделирующих систем, но и с первичными жанрами, пограничными (например, учебными) жанрами, то есть с достаточно разнородным текстовым материалом, каждый раз требующим использования адекватной ему системы категорий. Специфичным является и то, что описание этих категорий должно обладать диагностирующим потенциалом, то есть включать процедурный характер выявления степени их проявленности в тексте. При этом диагностическая процедурность, с одной стороны, и обобщённость, комплексность, универсальность категорий целостного речевого поведения, с другой, составляют своего рода содержательное противоречие, осознание которого как раз и может обеспечить построение адекватной модели. Сказанное намечает проблему описания параметров речевого поведения – как в теоретическом плане, так и в практическом, предполагая создание некой сетки категорий, универсалий речевого поведения.41 Необходимо подчеркнуть, что подобные категории лежат в основе выявления доминант речевого поведения языковой личности.

Оппозиция «своё – чужое» выступает одной из центральных в моделировании речевого поведения и реконструировании на основе «текстового следа» поведенческих способов общения с Другим. Понятие КС включает признак значимости для речевого поведения языковой личности – признак, который актуализируется в рассматриваемом контексте и позволяет рассматривать стратегии в качестве доминант речевого поведения. Этот признак проявляется а) в неслучайности, регулярной воспроизводимости той или иной текстовой модели с ЧР и реконструируемой на её основе коммуникативной позиции говорящего, б) в соотнесённости той или иной КС с наиболее важными интенционально-смысловыми участками целостного текстового пространства, а также в) в выраженности соответствующего типа интенциональности в метатексте. Именно «значимость» той или иной КС, обнаруживаемая по отношению к целостному речевому поведению коммуниканта, имеет отношение к стратегическим приоритетам языковой личности и в пределе различает типы личностных иерархий КС (и даже типы диалогизирующей личности).

Описанная в предыдущих разделах методика установления типов КС применима к опыту языкового портретирования. Обратимся к уже проделанному в работе анализу и подытожим наблюдения над описывавшимся материалом. Представленный в третьем разделе анализ КС и соответствующих текстовых примеров позволяет заметить некоторую соотнесённость – автора, чьи текстовые формы используются для анализа, и типа коммуникативной стратегии, которую эти примеры иллюстрируют. В ряде случаев «скопление» вокруг той или иной стратегии текстов одного и того же автора является неслучайным.

Так, например, существенной характеристикой речевого поведения И. Бродского (имеются в виду, прежде всего, его эссе) является лежащая в основе феномена афористичности его языка КС-переоформление – предпочитаемый автором способ диалогизирования, составляющий существенную черту его личности. Другая значимая для И.Бродского КС – КС-переопределение. И та, и другая раскрывают особую диалогичность И. Бродского – диалогичность автокоммуникативного типа, тяготеющую по сути к инициальности. Как уже отмечалось, для текстовых стратегий современного психолога И.Е. Берлянд частотной, значимой является КС-развитие. А исследование текстов «Воспоминаний» Н.Я. Мандельштам, с точки зрения реализованности в них оппозиции своё – чужое, свидетельствует о высокой степени актуализации в текстах автора и о значимости для стратегий смыслообразования такой стратегии, как КС-толкование. Анализ примеров позволяет назвать автора в качестве такой языковой личности, которой присущ данный тип КС. (Другой, значимой для языковой личности Н.Я. Мандельштам, КС является КС-комментирование, интенционально близкая «толкованию».) Напомним, что для интенции толкования важно, что в качестве исходного (чужого) тезиса избирается не всякий тезис, а обладающий для автора-«толкователя» авторитетностью и неординарностью смысла, с одной стороны, и смысловой затемнённостью, необщедоступностью понимания, с другой стороны. Излишним было бы объяснять, почему среди различных «источников», выступающих в качестве исходных («чужих») тезисов, частотным и регулярным предметом толкования выступает слово, мысль, поступок О.Э. Мандельштама («Я хотела бы сказать, как понимал О. М. слово, но мне это не по силам…» В подобных случаях интенция толкования, прямо заявляющаяся в метатексте, присутствует в виде отдельных элементов речевой рефлексии). Приведём ещё один пример: для языкового портрета Г. Свиридова (книга «Музыка как судьба») существенной чертой является доминанта КС-оценивание. Оценочная стратегия, причём как в варианте отрицательной, так и положительной эмоциональной оценки, сопровождается другой важной для авторского текстопорождения стратегией – КС-комментирование. И та, и другая, однако, не являются базовыми, а относятся к периферии КС ЧР, то есть можно говорить о значительно меньшей актуализованности оппозиции своё – чужое для речевого поведения данного автора (в другом, предельном, случае возможна неактуализованность рассматриваемой оппозиции для того или иного типа речевого поведения, что также является значимой характеристикой речевого поведения языковой личности).

При наложении сетки КС ЧР на речевое поведение языковой личности параметрами его описания (портретирования) являются 1) актуализованность / неактуализованность категории своё – чужое, 2) тип доминантной КС, 3) её принадлежность к базовым / периферийным стратегиям, 4) иерархия КС ЧР: соотношение ведущей (доминантной) и близких ей (сопровождающих, «дополнительных») КС (и более подробное описание иерархии).

Если сопоставить рассматривавшиеся выше индивидуально-авторские особенности речевого поведения между собой, то, взятые относительно друг друга, они ещё более отчётливо представляют тип разных языковых портретов.


Таблица-5. КС как компонент языкового портрета


Н.Я.Мандельштам

И.Е. Берлянд

И.А. Бродский

Г. Свиридов

Ведущая КС ЧР

Толкование

развитие

Переоформле-ние

оценивание

Дополни-тельная

КС ЧР

комментирование

отрицание / применение

Переопреде-ление

Комментиро-вание

Подобный анализ продуктивен в самых разных сферах – в сфере массовой коммуникации (например, в публицистическом дискурсе при выявлении манипулятивных техник и скрытых интенций автора), в учебном диалоге, при анализе моделей цитирования в сочинениях-рассуждениях, рецензиях, рефератах старшеклассников и студентов и под.

Перспективу метода составляет возможность выделения различных ступеней в его содержании. Исходя из проделанного анализа, можно выделить, по крайней мере, три ступени, отражающие различную степень полноты языкового портрета говорящего:

  1. выделение доминантной модели речевого поведения языковой личности и портретирование на основе единичной, но базовой характеристики – в сопоставлении с её проявлениями у других языковых личностей (последнее на этой ступени приобретает наибольшую актуальность);

  2. иерархия характеристик на базе одной категории, различная степень намеченности / развёрнутости такой иерархии;

  3. взаимодействие между разными категориями, различная степень развёрнутости межкатегориальных иерархических отношений.


В качестве перспективы обозначим также проблему понимания коммуникативных стратегий в контексте универсальных стратегий культуры. На сегодняшний день соотношение модусов сознания (типов ментальности) и базовых дискурсивных формаций, выделенных и взаимосоотнесённых в работах В.И. Тюпы, видится как такое, которое имеет проекции в область типологии коммуникативных стратегий. Можно следующим образом наметить взаимосвязь КС с типами ментальностей и дискурсивных формаций:


Таблица-6. Коммуникативные стратегии в контексте культуры

Модус сознания (тип ментальности)

Тип дискурсивной формации

Вкдущие коммуникативные стратегии

роевой

(Мы-ментальность)

хоровое единогласие

Применение

Оценивание

ролевой

(Он-ментальность)

монологическое согласие

Переоформление

Комментирование

уединенный

(Я-ментальность)

диалогическое разногласие

Отрицание

Переопределение

конвергентный

(Ты-ментальность)

диалогическое

согласие

Толкование

Развитие











В этом контексте коммуникативные стратегии предстают в диахронном своём становлении. Именно с этой точки зрения можно говорить о генезисе диалога. При этом синхронно все типы КС имеют корни и традиции в самых разных сферах диалогического взаимодействия.


4.3. Обучение диалогу и тексту на основе метода коммуникативных стратегий

4.3.1. Коммуникативные стратегии в учебном диалоге

Образовательные практики, строящиеся в диалогическом ключе, предполагают, что понимание в учебной ситуации разворачивается на шаге перехода от одной точки зрения (позиции) к другой. Так, применительно к Школе понимания (коммуникативная дидактика) пространство учебной коммуникации можно представить в виде следующей ключевой (и потому очень обобщённой) модели. Она функциональна и для других типов учебного диалога, где предметом взаимодействия являются разные смысловые позиции участников диалога по отношению к обсуждаемому предметному полю.


Обобщённая схема учебной коммуникации

Необходимое исходное условие:

сhello_html_2cd56c5e.gifhello_html_723c15c.gifоздание контекста понимания - обеспечение учителем условий для появления двух различных версий



hello_html_7923bf9e.gifhello_html_57fd0fcc.gifВерсия-1 (тезис) Версия-2 (антитезис)

hello_html_4b1b3a8c.gif



Согласовывание версий, поиск синтеза (общих смыслов, пересечений)

Коммуникативное пространство характеризуется типом развёртывающихся отношений коммуникантов – типом тех речевых жанров и коммуникативных стратегий, которые представляют интенциональную устремлённость участников общения и реальное соотношение их позиций в коммуникативном взаимодействии. Вопрос о характеристике типа коммуникатиного пространства влечёт за собой поиск единиц измерения последнего. На основе чего и с помощью чего можно установить, что учебный диалог реально складывается, что учащиеся пошагово осваивают коммуникативную компетенцию; каков репертуар речевых жанров и коммуникативных стратегий, освоенных учителем и учеником, – эти и подобные вопросы составляют специфику разработки проблем, связанных с описанием коммуникативного пространства. Получая ответ на эти вопросы, педагог получает в руки инструментарий анализа коммуникативного пространства урока, возможность осознанного, профессионального, методически зрелого управления процессами коммуникации, формирования коммуникативных способностей учащихся.

Коммуникативное пространство урока разворачивается на основе устанавливающихся предметно-содержательных позиций участников учебного диалога. Соотношение этих позиций реализуется в речевых жанрах – репликах учащихся, актуализирующих взаимопереходы внутренней – внешней речи, значения – смысла. Специфические для данного коммуникативного пространства речевые жанры характеризуются модальностью понимания42 и выполнением функции смыслопорождения.

В плане коммуникативной составляющей урока выделяются два важнейших речевых жанра, свидетельствующих о том, что складывается некая культурная норма коммуникации, разворачиваются её базовые процессы. Это жанр двунаправленной реплики и жанр метаречевой реплики.

Двунаправленная реплика (понимание которой восходит к «двунаправленному слову» М.М. Бахтина) представляет собой такую вербальную структуру, которая имеет двойную референцию. С одной стороны, устанавливается соотнесённость с предметным смыслом учебного диалога (с темой, предметом обсуждения); с другой стороны – соотнесённость с какой-либо другой репликой (коммуникативной позицией, представленной одной из предшествующих авторских реплик). Одновременность двух референций (развитие собственно предмета обсуждения и отношение к чужой точке зрения) – ключевой признак двунаправленной реплики как ядра диалогического взаимодействия. Умение строить такую реплику лежит в области коммуникативной компетенции и составляет её достаточно продвинутый уровень. Появление на уроке двунаправленных реплик, инициируемых учителем, а тем более учащимися, – знак развитого коммуникативного пространства, наличия процессов диалога. Двунаправленная реплика лежит в основе различных диалогических коммуникативных стратеги, которые и есть типизированные разновидности двунаправленного слова.

Метаречевая реплика представляет собой такое высказывание, которое в качестве своей референции имеет собственно коммуникативные процессы, происходящие в учебном диалоге. Такая реплика минимально продвигает предметный смысл, минимально соотносится с развитием содержательной стороны предмета обсуждения (или соотносится опосредованно). Основная функция метаречевой реплики – функция управления процессами коммуникации: прояснение коммуникативной позиции (Так ты что, возражаешь или, наоборот, приводишь аргументы?); толкование позиций (Как я понимаю, ты говоришь вот о чём:…; или: Поясни, что ты имеешь в виду, когда говоришь…); соотнесение коммуникативных позиций (Получается, что Х. понимает это как…, а У. высказывает иное понимание…); оценка коммуникативных действий и под. Метаречевая реплика возможна тогда, когда участники диалога способны занять по отношению к процессам коммуникации метапозицию, характеризующуюся содержательным участием в коммуникации, с одной стороны, и параллельной рефлексией её формы, структуры, отстранением и занятием по отношению к коммуникативному пространству внешней позиции – с другой. Появление метаречевой реплики на уроке – свидетельство развитости коммуникативных процессов. Как показывают наблюдения, метаречевыми репликами, несмотря на их сложность, учащиеся овладевают уже к концу 1 – 2 классов – при условии, что работа с формой коммуникации учителем выводится в отдельную образовательную задачу и последовательно организуется на протяжении всего процесса обучения. Анализ педагогического опыта учителей показывает также, что в классе регулярно выделяются дети, имеющие выраженную склонность к осуществлению коммуникативных действий из метапозиции. По отношению к двунаправленным репликам как наиболее общему понятию можно говорить о том, что учащиеся склонны занимать при осуществлении двунаправленного слова ту или иную коммуникативную позицию, связанную с типом коммуникативной стратегии (отрицания, применения, развития и др.). Несмотря на то, что учащиеся естественнее овладевают предпочитаемым ими типом коммуникативной стратегии, образовательная задача состоит в наращивании репертуара диалогического взаимодействия, укоренении всех базовых коммуникативных стратегий. А одна из дальнейших исследовательских задач может состоять в изучении соотнесённости типа предпочитаемого коммуникативного поведения ребёнка и других параметров его общего развития.

В качестве единиц измерения коммуникативного пространства выступают коммуникативные стратегии – определённые типы действий участников общения по достижению понимания в учебном диалоге. В учебном диалоге коммуникативную стратегию можно определить в том же ключе, что и выше, – как значимую для речевого поведения соотнесённость типа позиции в коммуникации и соответствующего способа выражения этой позиции при помощи слова (или другого знака).

Проиллюстрируем коммуникативные стратегии в учебном диалоге, обратившись к книге И.Е. Берлянд «Загадки числа», имеющей подзаголовок «Воображаемые уроки в 1 классе Школы Диалога Культур». Замысел книги связан с выделением содержания диалогического взаимодействия, предметом которого являются математические проблемы числа, счёта, измерения, и в демонстрации некоторой нормы такого взаимодействия, участниками которого являются ученики первого класса (реальные и воображаемые). Форма книги заимствована у И. Лакатоса («Доказательства и опровержения») и представляет собой форму диалога-размышления учителя и учащихся (обозначенных как Альфа, Бета, Гамма, Ламбда, Эта, Каппа и др., с закреплёнными за ними содержательными и коммуникативными позициями). Второй составляющей содержания книги является методический комментарий, связанный с сопоставлением смысловых позиций учащихся и научных математических концепций (отсылка к последним в приводимых нами примерах не воспроизводится, а само её наличие в авторском тексте обозначается нами знаком *).

1) КС-развитие, отличительной особенностью которой является наличие двух различных точек зрения и их согласование, синтезирование:

Каппа. Я согласен. Число – это то, чем мы считаем.*

Учитель. Значит, мы теперь знаем, что такое число? Число – это то, чем мы считаем, правильно?

Бета. Я не совсем согласен. Конечно, числа нужны для того, чтобы считать. Без чисел мы бы не смогли считать. Но число – это не совсем то, чем мы считаем. Это то, что получается, когда мы уже посчитали. Вот вы мне показываете несколько стульев, спрашиваете, сколько их. Я посчитал и говорю: четыре. Четыре – это число.

Каппа. Но как ты посчитал? Ты про себя считал: один, два, три, четыре. Ты числами считал, про каждый стул. А когда посчитал последний стул, сказал: четыре. И то, чем ты считал, и то, что у тебя получилось, когда ты сосчитал, - это числа, и то и другое.*

Эта. Число четыре так устроено, что у него внутри как бы есть другие числа: один, два, три.*

Высказывания Каппы (первое) и Беты представляют собой различные точки зрения (соотносящиеся как тезис и антитезис); высказывания Каппы (второе) и Эты стремятся к синтезу, согласованию двух предшествующих точек зрения.

2) КС-толкование, где исходное высказывание (тезис) характеризуется затемнённостью и в то же время ценностной значимостью смысла, а последующие высказывания истолковывают его, стремясь к смысловому тождеству исходного тезиса и тезиса-толкования.

Гамма. Нет, они все <числа> появляются из единицы. И два, и другие. И потом обратно исчезают в единицу.

Дельта. Как это – обратно исчезают?

Гамма. Ну, помнишь, ты сам говорил, что когда мы начинаем считать по два, мы два превращаем в один. Помнишь, два ботинка – в одну пару, четыре – в одну четвёрку. Мы и по десять считать можем, тогда десять мы превращаем в десяток. Один. Любое число, когда мы его берём, может опять превратиться в единицу. Только более сложно устроенную.

Альфа. И что, все числа, по-твоему, не только получаются из единицы, но и сами могут быть единицами?

Гамма. Да, в каком-то смысле, в с е ч и с л а – е д и н и ц ы.

3) КС-переоформление, где процесс смыслообразования связан с поиском новой, более выразительной, точной формы для выражения того же (исходного) смысла:

Гамма. Я думаю, они <числа> появляются из единицы. Единица самая первая.

Бета. Как же они появляются?

Гамма. А так: один и один – два; два и один – три; три и один – четыре. И так далее.

Каппа. Значит, единица всё-таки не число? По моему определению, один – это число. Но, честно говоря, я вначале сомневался.

Гамма. Один – это число. Это, наоборот, самое первое, самое главное число. Из него все числа получаются.* О д и н - это самое-самое числовое число, гораздо числее, чем, например, половина.

Кульминацию переоформления составляет, как правило, нестандартная (оригинальная) форма, которая в примере представлена в последнем высказывании Гаммы (все выделения сделаны автором), при этом автор книги И.Е. Берлянд делает сноску, указывающую на то, что данное высказывание не «придуманное», оно принадлежит реальному первокласснику, зафиксировано в его речи.

4) КС-отрицание, при которой по отношению к исходному тезису разворачивается антитезис и приводится аргументация к последнему:

Учитель. Гамма на прошлом уроке сказал, что человек сначала придумал число один, причём ничего не считая, а сразу увидел, что он один, и сказал: один.

Каппа. И что, разве это было число? Число одно не может быть.

Учитель. Почему число не может быть одно?

Каппа. Потому что одно число – это не число. С ним ничего нельзя делать из того, что мы делаем с числами, - нельзя прибавлять, отнимать, пока оно одно. Нельзя даже пересчитывать предметы. Гамма ведь сам сказал, что это первое «число» не получилось от пересчитывания, а просто сразу человек увидел: один. Пока число одно, оно не число. Должны быть другие числа, чтобы оно стало числом. И нужно, чтобы с этими числами можно было что-то делать, а с одним числом ничего делать нельзя.*

В приведённом примере смысловые позиции Гаммы и Каппы соотносятся как тезис («Один – это число») и антитезис («Одно число – это не число»), развёрнутое аргументирование Каппы составляет норму построения аргумента к антитезису при развёртывании ЛСП и осуществлении КС-отрицание.

5) КС-применение, при осуществлении которой исходное синтезирующее высказывание (выражающее нечто общее, целое и в высшей степени авторитетное для коммуниканта, реализующего данную позицию) находит применение к новому (частному) случаю. Так, в приводимом ниже примере общее утверждение Каппы о том, что «число – это то, с чем можно что-то делать», подтверждается новой операцией с числом, а именно операцией сравнения; переход к этому тезису и составляет процесс применения, лежащий в основе иллюстрируемой КС:

<Обсуждается равенство / неравенство чисел: «когда числа одинаковые, они равны… когда числа разные, они не равны (Бета).>

Каппа. Значит, с числами, просто числами, о которых я всё время говорю, ещё вот что можно делать: сравнивать. Не только складывать и отнимать, но и сравнивать, узнавать, одинаковые они или разные. Ведь это можно делать просто с числами, без всяких предметов: два всегда равно двум и никогда не равно четырём, какие бы предметы мы ни считали.

6) КС-оценивание, где высказывается оценка по отношению к чужому, положительная или отрицательная:

Эта. Я думаю, что эти числа, устроенные, имеющие форму, они и складываются не так, как те, о которых Альфа говорил. Я думаю, что от того, как устроено число, зависит и то, что с ним можно делать. Мы пока ведь мало знаем о том, что можно делать с числами. Я буду думать над этим.

Учитель. Мне нравится определение Каппы. Не потому, что я с ним согласен, а потому, что из этого определения понятно, над чем нам с вами надо думать дальше, когда мы занимаемся числами; понятно, что надо знать для того, чтобы решить, число или нет, например, единица или очень большие числа, о которых говорит Дельта. Мы с этим определением можем не просто согласиться или нет просто так, потому что оно нам нравится или не нравится, а можем с ним спорить или уточнять его.

Высказывание Учителя носит оценочный характер, однако это не в чистом виде оценка, а оценка с метаречевым комментарием к ней: Учитель демонстрирует, что значит построить рациональную оценку, каковы её основания.

7) КС-переопределение, где известное понятие / представление определяется заново, вводится в новый контекст дифференциальных признаков. Так, по отношению к представлениям, высказываемым о числе на первых уроках, Каппа определяет число заново – так, как оно учащимися ещё не определялось, с одной стороны, и в то же время на основе того контекста, который в их обсуждении сложился, – с другой.

Учитель. Каппа, ты придумал, что такое число?

Каппа. Да. Число – это то, что можно складывать и отнимать. Может быть, ещё какие-нибудь вещи можно делать с числом, мы пока не знаем. Но число – это то, с чем можно делать определённые вещи.* Если с единицей можно их делать – значит, это число.

8) КС-комментирование, где предметный смысл строится на основе какого-либо частного (по отношению к ядру обсуждаемых тезисов) логико-смыслового компонента, подвергающегося комментарию, в данном случае – метаречевому (почему число называется числом):

Ламбда. Число – это то, чем считают. Я согласен с Альфой. Оно даже так поэтому и называется – число.

Учитель. Почему так называется?

Ламбда. Потому что им считают.

Учитель. И поэтому оно называется числом?

Ламбда. Конечно, поэтому. (Дети смеются.) Ну, что вы смеётесь? Вы разве не слышите, когда говорите: число – чем считают. Мыло – чем моют, рыло – чем роют, шило, чем шьют, крыло – чем кроют, число, чем числят, то есть считают.

(Для речевого поведения Ламбды КС-комментирование является одной из значимых.)

Выделенные КС не только регулярно, но и логически точно разворачиваются в «воображаемых диалогах». В данном случае обращение к такого рода иллюстративному материалу позволяет решить задачу представления, прежде всего, логико-смыслового, интенционального образа каждой из КС, реализуемых в них коммуникативных позиций.

Каждая из восьми стратегий может быть представлена вариативно – с доминированием форм вопроса, побуждения (императива) или повествовательной формы. Кроме того, осуществление стратегий сопровождается специфическим для каждой из них набором тактик (логико-смысловых вариантов реализации КС), а также образованием переходных, контаминированных форм.

Наложение «сетки КС» на коммуникативное пространство урока (а также на индивидуальное речевое поведение того или иного участника учебного диалога) может выполнять диагностическую функцию. Параметрами диагностирования при построении стенограммы урока являются следующие: 1) наличие / отсутствие в коммуникативном пространстве урока КС понимания как таковых, 2) какие КС являются на данном этапе доминантными, 3) их принадлежность к базовым / периферийным КС, 4) параметр динамики, заключающийся в фиксации и сравнении разновременных этапов обучения. Последний параметр нужно выделить особо, поскольку именно с ним связано отслеживание постепенного наращивания и укоренения базовых КС и поэтапного формирования коммуникативной компетенции учащихся.

В образовательной практике используется следующая таблица (выбирается удобный способ занесения показателей и таблицу заполняется на основе метода педагогического наблюдения).

Таблица-7. «Становление компонентов

коммуникативной компетенции»

Возможные параметры и компоненты коммуникативной компетенции

Контрольный

Период

Контрольный

период

(например, через

полгода)

Контрольный

период

(например, через год)

Умение порождать версии в учебном диалоге




Умение содержательно аргументировать свою и чужую версию




Умение соотносить содержание своей и чужой версии




Владение стратегией толкования чужой версии




Владение стратегией переоформления чужого




Владение стратегией отрицания чужой версии




Владение стратегией оценки




Владение стратегией применения чужой идеи




Владение стратегией развития чужой версии




Владение стратегией комментирования




Владение стратегией переопределения





Кроме того, можно выделить следующие параметры анализа учебной коммуникации.

1. Наличие / отсутствие и учебный потенциал контекста понимания как основы развёртывания коммуникативного события.

2. Попадание в зону «посильной трудности» (удерживание учащимися содержательного конфликта разных версий, степень включённости учащихся в этот конфликт).

3. Развитие предмета разговора, главного вопроса, задачи в течение всей учебной ситуации, аргументация версий.

4. Опора на «детскую актуальность»: обращение к детским представлениям и актуализация исходного опыта ребёнка.

5. Возникновение, удерживание и рефлексия точек удивления.

6. Логика переходов от одного этапа учебной ситуации к другому: кто инициирует переходы от одного этапа к другому – учитель или ученики.

7. Наличие / отсутствие и степень содержательности горизонтальных связей (ребёнок – ребёнок): какие коммуникативные стратегии понимания осуществляются детьми, каким из них специально учит педагог.

8. Видят ли участники учебной ситуации сам процесс коммуникации: рефлексия коммуникативных позиций в учебной ситуации и процессов управления коммуникацией.

9. Согласование (синтез) различных точек зрения и моделирование наиболее существенных отношений в предметном материале.

10. Рефлексия состоявшегося коммуникативного события.

11. Технологичность учебной коммуникации, возможность построения её технологической карты.

Коммуникативное пространство урока имеет социокультурные проекции. Одной из важнейших характеристик социокультурной ситуации и формирующихся в ней ценностей является тип взаимодействия с Другим – то, как строит общение говорящий, когда обращается к чужой точке зрения, чужой позиции. Доминирующая в текстовом массиве говорящих коммуникативная стратегия позволяет диагностировать обусловливающий характер социокультурного пространства.

В образовательном пространстве переход от КС-отрицание к КС-развитие обусловливается не только факторами коммуникативными, но прежде всего – факторами содержания образования, а именно, монологичностью / диалогичностью собственно предметного содержания. Пока передаётся «идеологическое» знание, где нет места иной точке зрения, позиции Другого, появление таковой вытесняется по принципу стратегии «отрицания» (чем собственно заняты практически все современные учебные образовательные технологии). Организация контекста понимания, с обязательностью предполагающего две различные смысловые позиции, требующие – в пределе – конфигурации по типу синтезирования, развития, – представлены (как попытки, само наличие которых характеризует изменения в современных социокультурных ценностях) в концепциях диалога. Но с важнейшей оговоркой: диалог понимается не как форма коммуникации на уроке, а как принцип развёртывания предметного содержания.


4.3.2. Обучение сочинению-рассуждению на основе коммуникативных стратегий ментатива (ЕГЭ, часть С; ГИА, часть С)

Известно, что нарративный текст, как более архаичный, появляется в детском восприятии раньше (сказки, рассказы, повести, романы и другие жанры фольклора и художественной литературы). И создаётся в детском словесном творчестве повествование раньше и проще. В отличие от текста-рассуждения, более трудном для ученического понимания и текстопроизводства. Эта разница в освоения двух типов текста характерна не только для школьника, но и для взрослого человека. Как показывают наблюдения, тексты-рассуждения вызывают заметные трудности как их восприятия, так и их создания, например, у учителей-словесников (до 60-70% испытуемых показывают низкую степень развитости текстовой компетенции при работе с текстом-ментативом; тогда как при работе с нарративным текстом тот же показательварьируется в пределах 10-20%). Основная причина неудач при понимании и создании рассуждения находится в области формирования текстовой концепции: специфики смыслопорождения и текстообразования в ментативе. Этот факт обусловлен не просто какой-то методической недоработкой обучения, но является культурно обусловленным фактом. Культура ментатива в русской словесности зарождается в более поздний период: постепенное текстовое развёртывание форм ментатива складывается в XIX в., а собственно расцвет культуры ментатива приходится на XX вв. (Кузнецов 2007: 279-297).

Коммуникативные стратегии, описываемые в настоящей монографии, являются важнейшими составляющими его текстовой культуры ментатива. Эти стратегии являются глубинной основой текста, в поверхностной же его структуре в зависимости от жанра актуализируются те или иные способы оформления этих стратегий. Так, в поверхностной структуре жанра эссе невозможно обойтись без стратегии переоформления, которая является приметой этого жанра; критическую статью, отзыв, рецензию невозможно представить без оценки и отрицания; воспоминания и размышления – без комментария и толкования, а научную статью, тем более монографию – без стратегий применения и развития. Чаще всего наблюдается та или иная комбинация стратегий, определяющая норму развёртывания текста в том или ином жанре. Коммуникативные стратегии составляют своего рода азбуку ментатива, которой необходимо учиться и учить.

С этой точки зрения школьный текст, предлагаемый сегодня на итоговой аттестации (ЕГЭ, часть С; ГИА, часть С), является ядром ментатива. Это и есть ответный текст-ментатив, специфика которого обусловлена жанровыми рамками учебного сочинения и параметрами его анализа и оценивания.

Необходимо использовать сложившуюся ситуацию с современной итоговой аттестацией по русскому языку как повод прививать текстовую культуру диалога при выполнении части «С». Необходимо опираться на принцип культуросообразности и сформировать у учащихся выработанные культурой русского письменного текста стратегии ментатива, на основе которых они бы и строили свои тексты. Система работы над формированием такой культурой составляет альтернативу «натаскивания» учащихся перед экзаменом, в основе которого лежит набор шаблонных формул, имитирующих взаимодействие с исходным текстом и внешнее соответствие структуре работы и параметрам её оценивания. При этом отсутствие личностных смыслов, оригинальности мысли и способов её развёртывания, свободы и индивидуальности письма свидетельствуют о создании псевдотекста, текста-фантома, неживого текста. Часто именно этот результат и получается, поскольку культура ответного текста-ментатива не освоена.

Логику освоения культуры написания текста-рассуждения можно представить в виде нескольких этапов и сквозных линий.

Сквозные линии, составляющие образовательный контекст развития диалогической способности языковой личности.

1. Формирование на протяжении всего обучения коммуникативной компетенции, понимаемой как освоение в учебном диалоге основных коммуникативных стратегий, свободное владение спектром КС (см. выше 4.3.1).

2. Формирование культуры цитирования на основе семантической категории «своё – чужое», структурного принципа обособленности / проницаемости, системы базовых значений «чужой речи» при изучении в систематическом курсе русского языка синтаксических тем «Конструкции с чужой речью» (5 – 9 классы): см. выше разделы 1.3 – 1.5.

3. На протяжении всего обучения развитие способности понимания текста: актуализация умений понимания чужого текста, встраивания в позицию автора, диалога с ним – на основе приёма «клоуз-тест» и технологии, описанной в (Максимова 2011; Клоуз-тест и формирование…).

4. На протяжении всего обучения написание учащимися большого объёма творческих письменных работ с установкой на выражение личностных смыслов, создание оригинального замысла и его текстового воплощения, на индивидуальные предпочтения стилевого и жанрового характера.1)

Основные этапы формирования культуры ответного текста-ментатива.

1) Мотивационный этап. Формирование мотивов ответного, совместного действия, отношения к чьей-то мысли, развития содержания за счёт своего участия в диалоге.

2) Наблюдение за неординарной мыслью и оригинальными способами её выражения. Работа соответствующей с рубрикой Дневника речевого наблюдения («Интересная мысль!» или под.).

3) Попытка вступить в диалог и создать ответный текст. Фиксация разрывов (содержательных, формальных…) между желанием и умением написать текст, чужим и своим оригинальным содержанием, внутренним планом замысла и внешней текстовой формой его выражения. Постановка учебной задачи научиться создавать ответный текст-ментатив.

4) Актуализация имеющихся знаний (см. сквозные линии) и выделение областей необходимого нового знания: различение нарратива и ментатива, их специфика; различение ответного и инициирующего текста, их структурных особенностей; различение текста и высказывания: зачем и как разворачивается текст?

5) Общее представление о типах КС. Схема типологии КС.

6) Оценивание и отрицание как КС. Анализ и создание текстов на основе этих стратегий. Выделение норм и языковых особенностей данных КС.

7) Комментирование и толкование как КС. Анализ и создание текстов на основе этих стратегий. Выделение норм и языковых особенностей данных КС.

8) Толкование и переоформление как КС. Анализ и создание текстов на основе этих стратегий. Выделение норм и языковых особенностей данных КС.

9) Отрицание и применение как КС. Анализ и создание текстов на основе этих стратегий. Выделение норм и языковых особенностей данных КС.

10) Развитие как КС. Анализ и создание текстов на основе этой стратегий. Выделение норм и языковых особенностей данной КС.

11) Развитие и переопределение как КС. Анализ и создание текстов на основе этих стратегий. Выделение норм и языковых особенностей данных КС.

12) Базовые и пограничные КС. Контаминации в сфере КС.

13) Диагностика освоенности базовых КС (клоуз-тест «Узнай стратегию»). Самооценка и выделение перспектив изменения, совершенствования своего опыта по созданию текста-ментатива.

14) Рефлексия своих предпочтений в сфере КС. Написание текстов по исходному афоризму (использование материала рубрики Дневника речевого наблюдения «Интересная мысль!»).

15) Создание ответного текста-ментатива по исходному тексту (постепенное увеличение объёма исходного текста) на основе разных комбинаций КС.

16) Создание текстов, подобных требуемым на ГИА или ЕГЭ. Их анализ на основе а) успешного применения разных комбинаций КС и б) на основе параметров оценивания на экзамене.

17) Итоговая предметная, операциональная и личностная рефлексия обучения.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ


Как было показано, один из существенных аспектов понимания, рассматриваемого в текстовом и коммуникативном планах, связан с диалогической природой ментатива. На этой основе определены и разработаны основания концептуального лингвистического представления о системе и функционировании чужой речи. Выявленные процессы смысло- и текстообразования, связанные с осуществляемыми коммуникативными стратегиями, обеспечили возможность целостно интерпретировать широкий и внешне разнородный круг фактов чужой речи, объяснять закономерности структуры, семантики, процессов стабилизации форм ЧР в современном русском языке.

Таким образом, изменение объекта и метода лингвистического исследования предопределило и конкретику его результатов. Прежде всего, это предпринятое описание текстовых способов передачи ЧР, до сих пор не исследовавшихся специальным образом. Текстовая рамка в осмыслении способов передачи ЧР стала важнейшим условием их целостного описания, фактором, обеспечившим внутреннюю дифференциацию различных способов передачи ЧР, контекстом понимания ЧР как коммуникативной стратегии диалогического взаимодействия.

Квалификация текстовых форм чужой речи исходит из того, что обязательным признаком такой формы является ядерность отношений своё / чужое для её семантической структуры. Описываемые текстовые формы чужой речи – главным образом, сложное синтаксическое целое с инициальным чужим – формируются и функционируют в ответном тексте-ментативе как области речепроизводства, порождающей подобные разновидности текстовых форм чужой речи и составляющей их функциональную среду. Именно здесь процессы диалогического взаимодействия своего и чужого наиболее равёрнуты. Выделенная специфическая для текста-ментатива модель сложного синтаксического целого с чужой речью выражает одно из его базовых содержаний – сентенционность диалогического типа.

Основанная на функционировании текстовых форм чужой речи типология коммуникативных стратегий чужой речи включает описание базовых (Развитие, Применение, Отрицание, Толкование, Переоформление), пограничных (Оценивание, Комментирование, Переопределение) стратегий. Важнейшими внутритипологическими связями являются антитезы, которые отражают глубинность типовых содержаний ЧР, проявляющихся как в области системных отношений, так и в области её функционирования: «КС-применение – КС-отрицание» – проекция прагматической интерпретанты системы ЧР; «КС-толкование – КС-переоформление» – проекция референциальной интерпретанты; «КС-развитие – КС-оценивание» – проекция рецептивной интерпретанты.

Выработано понимание КС – значимой для речевого поведения говорящего соотнесённости типа коммуникативной позиции (в данном случае – позиции по отношению к чужому / Другому) и способа её вербализации (в данном случае – представленного той или иной текстовой формой ЧР). Такая трактовка позволяет применять метод коммуникативных стратегий к процессам понимания, разворачивающегося в диалоге разных точек зрения. Типы коммуникативных стратегий являются моделями диалогического взаимодействия, представляющими фрагмент языковой картины мира говорящего, связанный с его ценностными приоритетами в выборе способов общения с Другим.

Методику реконструирования коммуникативных стратегий чужой речи на основе функционирования её текстовых форм составляет последовательная реализация принципов 1) анализа в пределах границ выделенной области речепроизводства с учётом динамики признаков ответного текста-ментатива, 2) сбалансированности описания интенционально-смысловой и собственно-языковой сторон коммуникативной стратегии, 3) единства логических и диалогических отношений как основы осуществления КС, 4) соотнесённости коммуникативной структуры ТФ (как собственно языковой составляющей КС) и логической структуры позиции (как внеязыковой составляющей) при квалификации типа КС, 5) динамического взаимодействия своего и чужого в структуре КС и типологии в целом.

Выделенные модели КС ЧР позволяют описывать процессы диалогического взаимодействия: дифференцировать его характер и типы; квалифицировать компетентностные характеристики в умении осуществлять КС; квалифицировать процессы понимания в учебном диалоге; обучать тексту-рассуждению с опорой на положение о понимании в диалоге и на выработанную культурой русского текста систему текстовых форм ментатива.

Основная перспектива работы видится в дальнейшем развитии выработанного лингвистического подхода к анализу закономерностей речевого поведения говорящего и системно-функциональных свойств языка – в их единстве. Перспектива работы также состоит в применении и конкретизации исследованной типологии коммуникативных стратегий чужой речи. С одной стороны – в уточнении по отношению к учебному, политическому, научному и др. типам диалога жанрового компонента типологии коммуникативных стратегий. С другой стороны – в применении выработанного подхода к целостному речевому поведению той или иной языковой личности, в исследовании персонологического уровня ценностной иерархии КС, раскрывающей коммуникативно-стратегические доминанты и приоритеты речевого поведения говорящего.

СПИСОК ИСПОЛЬЗУЕМЫХ СОКРАЩЕНИЙ И УСЛОВНЫХ ОБОЗНАЧЕНИЙ


ИСС – интегральная семантическая структура

КПР – конструкция с прямой речью

КС – коммуникативная стратегия

КС ЧР – коммуникативные стратегии чужой речи

ССЦ – сложное синтаксическое целое

ТФ – текстовая форма

ТФ ЧР – текстовые формы чужой речи

ЧР – чужая речь


При анализе примеров:

Т – тезис (как логический компонент структуры позиции)

Т (ч.) – тезис, маркированный как чужой

Т (св.) – свой тезис

А – антитезис

С – синтезирующее высказывание (то есть компонент-синтез в логической структуре позиции)

Арг (А) – аргумент к антитезису

Арг (Т) – аргумент к тезису

Топ – тезис-топик, вводящий тему ССЦ и не маркированный с точки зрения своего или чужого

Т (доп) – дополнительный тезис, выходящий за пределы развёртывания логической структуры позиции данной КС

ЛСП – логическая структура позиции


В примерах:

# – знак абсолютного конца абзаца

## – знак абсолютного конца отдельной записи, в оригинале отделённой автором от последующего текста пропуском строки

ИСТОЧНИКИ ЯЗЫКОВОГО МАТЕРИАЛА


Анциферов Н.П. «Непостижимый город…» – СПб: Лениздат, 1991.

Баткин Л. 33-я буква: Заметки читателя на полях стихов И. Бродского. – М.: РГГУ, 1996.

Берлянд И.Е. Загадки числа (Воображаемые уроки в 1 классе школы диалога культур). – М.: Изд. центр «Академия», 1996.

Берлянд И.Е. Игра как феномен сознания. – Кемерово: «АЛЕФ», 1992.

Бродский И.А. Набережная неисцелимых: Тринадцать эссе. – М.: СП «Слово», 1992.43

Булгаков М.А. Самоцветный быт. – М., 1992.

Гандлевский С.М. Порядок слов: стихи, повесть, пьеса, эссе. – Екатеринбург, 2000.

Гинзбург Л.Я. Человек за письменным столом (Эссе. Из воспоминаний. Четыре повествования). – Л.: Сов. писатель, 1989.

Довлатов С. Записные книжки. – СПб: Искусство, 1992.

Дунаев М.М. Вера в горниле сомнений: Православие и литература в XVII-XX вв. – М.: Изд. Совет Русской Правосл. Церкви, 2003. – 1056 с.

Историческая поэтика. Литературные эпохи и типы художественного сознания. – М.: Наследие, 1994.

Костюков Л. Невыносимая лёгкость стихописания. – http: // poesis.ru /poeti-poezia / kostuk / frm_vers.htm

Лихачёв Д.С. Письма о добром и прекрасном. – М.: Детская литература, 1989.

Лозинский М. Примечания к Божественной комедии Данте // Данте Алигьери. Божественная комедия. – М.: Интерпракс, 1992. – с. 514-616.

Лотман Ю.М. Роман А.С. Пушкина “Евгений Онегин». Комментарий: Пособие для учителя. – Л.: Просвещение, 1983. – 416 с.

Мандельштам Н.Я. Воспоминания. – М.: Книга, 1989.

Мандельштам О.Э. Слово и культура: Статьи. – М.: Сов. писатель, 1987.

Погодин М.П. Письма к П.Я. Чаадаеву // Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. В 2-х т. – М.: Наука, 1991. – Т.2.

Рейн Е.Б. Заметки марафонца: Неканонические мемуры. – Екатеринбург: У-Фактория, 2003.

Розанов В.В. Полное собрание «опавших листьев». Кн. 1. Уединённое. – М., 2002.

Свиридов Г. Из книги «Музыка как судьба» // Наш современник, 2003, № 5-7.

Троицкий Ю.Л. Статьи // Дискурс, № 2. – Новосибирск, 1996.

Тургенев И.С. Повести. – М.: Правда, 1982.

Тургенев Н.И. Письма к П.Я. Чаадаеву // Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. В 2-х т. – М.: Наука, 1991. – Т.2.

Тюпа В.И. Статьи // Дискурс, № 2. – Новосибирск, 1996.

Хомяков А.С. Письма к П.Я. Чаадаеву // Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. В 2-х т. – М.: Наука, 1991. – Т.2.

Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. Т. 1-2. М.: Наука, 1991.44

Чехов А.П. Скучная история // А.П. Чехов Повести. Пьесы. М.: Правда, 1987.

Шатин Ю.В. Статьи // Дискурс, № 2. – Новосибирск, 1996.

Шкляревский И.И. Поэзия – львица с гривой. – М.: Сов. писатель, 1986.



ЛИТЕРАТУРА


Арутюнова Н.Д. Некоторые типы диалогических реакций и «Почему»-реплики в русском языке // Филологические науки, 1970. № 3. – С. 44-58.

Арутюнова Н.Д. Показатели чужой речи де, дескать, мол. К проблеме интерпретации речеповеденческих актов // Язык о языке. – М.: Языки русской культуры, 2000. – С. 437-449.

Арутюнова Н.Д. Язык и мир человека. – М.: Языки русской культуры, 1999. – 896 с.

Баткин Л. 33-я буква: Заметки читателя на полях стихов И. Бродского. – М.: Изд. центр РГГУ, 1996. – 333 с.

Бахтин М.М. К философии поступка // Бахтин М.М. Работы 20-х годов. – Киев: Next, 1994. – С. 9-68.

Бахтин М.М. Проблема речевых жанров // Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – М.: Искусство, 1979. – С. 237–280.

Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. – М.: Сов. Россия, 1979а.–318 с.

Бергельсон М.Б. Речевые стратегии и формирование пропозициональной структуры в диалоге // Труды Междунар. семинара «Диалог-98 по компьютерной лингвистике и её приложениям». Т. 1. – Казань, 1998. – С. 47-58.

Библер В.С. М.М.Бахтин, или Поэтика культуры. – М.: Прогресс, 1991. – 176 с.

Большунова Н.Я. Ответчивость как механизм развития субъектности // Коммуникативная педагогика: от «школы знания» к «школе понимания». – Новосибирск: НИПКиПРО, 2004. – С. 215-225.

Борухов Б.Л. Введение в мотивирующую поэтику // Филологическая герменевтика и общая стилистика. – Тверь, 1992. – С. 5-28.

Бройтман С.Н. Диалог и монолог (от «Проблем творчества Достоевского» к поздним работам Бахтина). Материалы к системному словарю научных понятий М.М. Бахтина // Дискурс, № 11. – М., 2003. – С. 40-59.

Бубер М. Я и Ты // Бубер М. Два образа веры. – М.:Республика, 1995. – С.15-92.

Волошинов В.Н. Марксизм и философия языка: Основные проблемы социологического метода в науке о языке. – М.: Лабиринт, 1993. – 191 с.

Вольф Е.М. Функциональная семантика оценки. – М.: Наука, 1985. – 228 с.

Гамкрелидзе Т.В., Иванов Вяч.Вс. Индоевропейский язык и индоевропейцы. – Тбилиси: Изд-во Тбил. ун-та, 1984. – Т. 1-2. – 1328 с.

Гаспаров Б.М. Язык, память, образ. Лингвистика языкового существования. – М.: Новое лит. обозрение, 1996. – 352 с.

Гоготишвили Л.А. Философия языка М.М. Бахтина и проблема ценностного релятивизма // М.М. Бахтин как философ. – М.: Наука, 1992. – С. 142-174.

Горский Д.П., Ивин А.А., Никифоров А.Л. Краткий словарь по логике. – М.: Просвещение, 1991. – 208 с.

Гудков Д.Б. Прецедентные феномены в языковом сознании и межкультурной коммуникации. Автореф. дисс. …д-ра филол. наук. – М., 1999.

Дейк Т.А. ван, Кинч В. Стратегии понимания связного текста // Новое в зарубежной лингвистике, вып. 23. – М.: Прогресс, 1988. – С. 153-211.

Добжиньская Т. Метафорическое высказывание в прямой и косвенной речи // Теория метафоры. – М.: Наука, 1990. – С. 456-475.

Дымарский М.Я. Проблемы текстообразования и художественный текст. – СПб.: Изд-во С.-Петербургского университета, 1999. – 284 с.

Дымарский М.Я., Максимова Н.В. Диалогический синтаксис: принцип «Не только… Но и…» // Дискурс, № 1. – Новосибирск, 1996. – С. 88-101.

Дэвидсон Д. Что означают метафоры // Теория метафоры. – М.: Прогресс, 1990. – С. 173-193.

Еемерен Ф. ван, Гроотендорст Р., Хенкеманс Ф.С. Аргументация: анализ, проверка, представление. Уч.пособие. – СПб.: Филологич. фак-т СПбГУ, 2002. – 160 с.

Золотова Г.А. Синтаксический словарь. – М.: Наука, 1988. – 440 с.

Золотова Г.А., Онипенко Н.К., Сидорова М.Ю. Коммуникативная грамматика русского языка. – М.: Ин-т русского языка им. В.В. Виноградова, 2004. – 544 с.

Ильенко С.Г. От категории «речь персонажа» к категории «речевое поведение персонажа» // Слово. Словарь. Словесность. – СПб.: Сага, 2004. – С. 3-13.

Ильенко С.Г. Русистика: Избранные труды. – СПб.: Изд-во РГПУ им. А.И. Герцена, 2003. – 674 с.

Иссерс О.С. Коммуникативные стратегии и тактики русской речи. – Омск: Омский гос. ун-т, 1999. – 285 с.

Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. – М.: Наука, 1987.

Китайгородская М.В. Чужая речь в коммуникативном аспекте // Русский язык в его функционировании. Коммуникативно-прагматический аспект. – М.: Наука, 1993. – С. 65-89.

Китайгородская М.В., Розанова Н.Н. «Своё» - «чужое» в коммуникативном пространстве митинга // Русистика сегодня, 1995. № 1. – С. 93-116.

Клоуз-тест и формирование текстовой и коммуникативной компетенций // www.kgo.ucoz.ru

Кожина М.Н. О диалогичности письменной научной речи. – Пермь: Изд-во Пермского гос. ун-та, 1986. – 91 с.

Койт М.Э., Ыйм Х.Я. Понятие коммуникативной стратегии в модели общения // Психологические проблемы познания действительности: труды по искусственному интеллекту. – Тарту: Тартуск. гос. ун-т, 1988. – С. 97-111.

Коммуникативная педагогика: от школы знания к школе понимания. – Н., 2004. – 292 с.

Котюрова М.П. Описание эксперимента в научных текстах XVIII-XX вв. // Функционально-стилистический аспект различных типов текста. – Пермь: ПГУ, 1991. – С. 23-28.

Красных В.В. Структура коммуникации в свете лингво-когнитивного подхода (коммуникативный акт, дискурс, текст). Автореф. дисс. …д-ра филол. наук. – М., 1999.

Кузнецов И.В. Историческая риторика: Стратегии русской словесности. – М., 2007.

Кузнецов И.В. Коммуникативная стратегия притчи в русских повестях XVIIXIX веков. – Новосибирск: НИПКиПРО, 2003. – 165 с.

Кузнецов И.В., Максимова Н.В. Диалектика «чужого» и «своего» и типология коммуникативных стратегий чужой речи. // Дискурс, № 12. – М., 2006. – С. 131-141.

Кузнецов И.В., Максимова Н.В. Обособленность / проницаемость речевых автономий текста как его типологический признак // Сибирский филологический журнал, № 2. – Новосибирск, 2007. – С. 110-123.

Кузнецов И.В., Максимова Н.В. Текст в становлении: оппозиция нарратив / ментатив // Критика и семиотика. Вып. 11. – Новосибирск – Москва., 2007. – С. 54-67.

Куликова И.С., Салмина Д.В. Введение в металингвистику (системный, лексикографический и коммуникативно-прагматический аспекты лингвистической терминологии). – СПб: Сага, 2002. – 352 с.

Лакан Ж. Функция и поле речи и языка в психоанализе. – М.: Гнозис, 1995.

Литературный текст: проблемы и методы исследования. «Своё» и «чужое» слово в художественном тексте. Вып. 5. – Тверь: Изд-во Тверск. гос. ун-та, 1999. – 219 с.

Логический анализ языка. Истина и истинность в культуре и языке. – М.: Наука, 1995. – 202 с.

Лосев А.Ф. Античный космос и современная наука // Лосев А.Ф. Бытие. Имя. Космос. – М.: Мысль, 1993. – С. 61-306.

Лотман Ю.М. К структуре диалогического текста в поэмах А.С. Пушкина (проблема авторских примечаний к тексту) // Лотман Ю.М. Избранные статьи. Т.2. – Таллинн: Александра, 1992. – С. 381-388.

Лотман Ю.М. Культура и взрыв. – М.: Гнозис, 1992а. – 272 с.

Лукин В.А. Противоречие и согласие: языковые концепты, дискурсивные стратегии, текстовые свойства // Вопросы языкознания, 2003, № 4. – С. 91-109.

Ляпон М.В. К изучению семантики парадокса // Русский язык в научном освещении, 2001, № 2. – С. 90-106.

Ляпон М.В. Оценочная ситуация и словесное моделирование // Язык и личность. – М.: Наука, 1989. – С. 59-72.

Макаров М.Л. Основы теории дискурса. – М.: Гнозис, 2003. – 280 с.

Маккормак Э. Когнитивная теория метафоры // Теория метафоры. – М.: Прогресс, 1990. – С.358-386.

Максимова Н.В. Понимай текст, действуя с ним: клоуз-тест // Русская словесность, 2011, № 6. – С. 8-11.

Максимова Н.В. Сфера языковой семантики «своё – чужое» и её освоение языковой личностью // Естественная письменная русская речь: исследовательский и образовательный аспекты. Ч.3. – Барнаул: АГУ, 2004. – С. 97-104.

Максимова Н.В. Функционирование чужой речи в письмах-откликах: Автореф. дисс. …канд. филол. наук. – СПб., 1995. – 19 с.

Максимова Н.В. «Чужая речь» как коммуникативная стратегия. – М., 2005.

Михайлюк Т.М. Тактические и стратегические проявления специфики адресованности научного текста // Стереотипность и творчество в тексте. – Пермь: ПГУ, 1999. – С. 180-193.

Михальская А.К. Русский Сократ: лекции по сравнительно-исторической риторике. – М.: Academia, 1996. – 192 с.

Москальская О.И. Грамматика текста. – М.: Высшая школа, 1981. – 183 с.

Нечаева О.А. Функционально-смысловые типы речи. – Улан-Уде: Бурятское книжное изд-во, 1974. – 261 с.

Никитина Л.Б. Семантика и прагматика оценочных высказываний об интеллекте. Автореф. дисс. …канд. филол. наук. – Барнаул, 1996. – 21 с.

Образование человека. Философия образования. Семинар. – СПб., 2011.

Образовательные системы современной России. Справочник. М., 2010. С. 226-382.

Падучева Е.В. О модернистской технике в нарративе с лингвистической точки зрения // Структура и семантика художественного текста. – М.: СпортАкадемПресс, 1999. – С. 279-295.

Пеньковский А.Б. О семантической категории «чуждости» в русском языке // Проблемы структурной лингвистики. 1985–1987. – М.: Наука, 1989. – С. 54-82.

Пиотровская Л.А. Эмотивные высказывания как объект лингвистического исследования. – СПб.: Языковой центр филол. фак-та СПбГУ, 1994. – 146 с.

Подорога В.А. Метафизика ландшафта. Коммуникативные стратегии в философской культуре XIX-XX вв. – М.: Наука, 1993. – 320 с.

Проблемы интерпретации в лингвистике и литературоведении. Материалы 2-х Филологических чтений. – Новосибирск: НГПУ, 2002. – 186 с.

Пятигорский А. «Другой» и «своё» как понятия литературной философии // Сборник статей к 70-летию проф. Ю.М. Лотмана. – Тарту: ТГУ, 1992. – С. 3-9.

Рубо И.Г. Психологический анализ стратегий чтения научного текста. Автореф. дисс. …канд. психол. наук. – М., 1988. – 25 с.

Руднев В.П. Словарь культуры XX века. – М.: Аграф, 1997. – 384 с.

Русская философия собственности: XVIIXX вв. (П / ред. К. Исупова, И. Савкина). – СПб.: СП «Ганза», 1993. – 512 с.

Рябцева Н.К. Ментальный модус: от лексики к грамматике // ЛАЯ: Ментальные действия. – М.: Наука, 1993. – С. 51-57.

Рябцева Н.К. Коммуникативный модус и метаречь // ЛАЯ: Язык речевых действий. – М.: Наука, 1994. – С. 82-92.

Сахно С.Л. «Своё – чужое» в коцептуальных структурах // ЛАЯ: Культурные концепты. – М.: Наука, 1991. – С. 95-101.

Семёнова Н.В. Цитата в художественной прозе (На материале произведений В. Набокова). – Тверь: Твер.гос. ун-т, 2002. – 200 с.

Славгородская Л.В. Научный диалог. – Л.: Наука, 1986. – 166 с.

Смирнов И.П. Порождение интертекста (Элементы интертекстуального анализа с примерами из творчества Б.Л. Пастернака). – СПб.: Языковой центр фил. фак-та СПбГУ, 1995. – 191 с.

Степанов Ю.С. Константы. Словарь русской культуры. Опыт исследования. – М.: Языки русской культуры, 1997. – 824 с.

Структура предложения в истории восточнославянских языков (П / ред. В.И. Борковского). – М.: Наука, 1983. – 303 с.

Труфанова И.В. Прагматика несобственно-прямой речи. – М.: Прометей, 2000. – 568 с.

Тыщенко В.П. Философия культуры диалога. – Новосибирск: Изд-воНГУ, 1993. – 211 с.

Тюпа В.И. Модусы сознания и школа коммуникативной дидактики // Дискурс, № 1. – Новосибирск, 1996. – С. 17-22.

Тюпа В.И. Нарратология как аналитика повествовательного дискурса («Архиерей» А.П. Чехова). – Тверь: ТГУ, 2001. – 58 с.

Тюпа В.И. Основания сравнительной риторики // Критика и семиотика. Новосибирск, 2004. Вып. 7. – С. 66-87.

Тюпа В.И. Фрейм-анализ и анализ символов // Базовые ценности россиян: Социальные установки. Жизненные стратегии. Символы. Мифы. – М.: Дом интеллектуальной книги, 2003. – С. 300-314.

Тюпа В.И. Теория как дискурсивная практика // Гуманитарная наука сегодня: Материалы конференции. – М.-Калуга: Эйдос, 2006.

Тюпа В.И., Тамарченко Н.Д. Архитектоника (материалы к системному словарю научных понятий М.М. Бахтина) // Дискурс, № 11. – М., 2003. – С. 10-13.

Философский энциклопедический словарь (П / ред. Л.Ф. Ильичёва и др.). – М.: Сов. энциклопедия, 1983. – 840 с.

Фоменко И.В. Введение в практическую поэтику. – Тверь: Лилия Принт, 2003. – 180 с.

Фрейденберг О.М. Поэтика сюжета и жанра. – М.: Лабиринт, 1997. – 448 с.

Цейтлин Б.М. Кос(т)ность языка // Человек, 1996, № 1. – С. 121-133.

Цейтлин С.Н. Язык и ребёнок: Лингвистика детской речи. – М.: Владос, 2000. – 240 с.

Чумаков Г.М. Синтаксис конструкций с чужой речью. – Киев: Вища школа, 1975. – 220 с.

Шаймиев В.А. Дискурсивность и метадискурсивность текста научного произведения // Говорящий и слушающий: языковая личность, текст, проблемы обучения. – СПб.: Союз, 2001. – С. 491-492.

Шатин Ю.В. Живая риторика. – Жуковский: ЛИНК, 2000. – 96 с.

Шатин Ю.В. Эстетика агиографического дискурса в поэме В.В. Маяковского «Владимир Ильич Ленин» // Дискурс, № 2. – Новосибирск, 1996. – С. 24-30.

Шаховский В.И. Языковая личность в эмоциональной коммуникативной ситуации // ФН, 1998, № 2.

Штайман А.Л. Возможные коммуникативные стратегии, скрывающиеся за употреблением пересказывательных частиц в русском языке // Языковое сознание и образ мира. – М., 1997. – С. 172-173.

Щедровицкий Г.П. Избранные труды. – М.: Школа Культ. Полит., 1995. – 800 с.

Энквист Н.Э. Стили как стратегии в моделировании текста // Изв. АН СССР. Сер лит. и яз. Т. 47, 1988. № 4. – С. 329-339.

Язык – система. Язык – текст. Язык – способность. – М.: Ин-т русск. яз. РАН, 1995.

Янко Т.Е. О понятиях коммуникативной структуры и коммуникативной стратегии // Вопросы языкознания, 1999. № 4. – С. 28-55.

Янко Т.Е. Коммуникативные стратегии русской речи. – М.: Языки славянской культуры, 2001. – 384 с.


1 В этой связи из последних необходимо отметить монографию Труфанова 2000, посвящённую прагматике несобственно-прямой речи, а также литературоведческую монографию Семёнова 2002, посвящённую цитате в художественной прозе.

2 По разным оценкам, одними из «самых интертекстуальных» произведений являются «Доктор Фаустус» Т. Манна, «Поэма без героя» А. Ахматовой (Руднев 1997: 113-114), произведения В. Набокова (Семёнова 2002: 5), Б. Пастернака (Смирнов 1995) и в целом поэтических школ и течений конца ХIХ – начала ХХ вв. Феномен интертекстуальности предстал наиболее явно, ярко, концентрированно, превратившись в способ построения художественного текста, в литературе модернизма и постмодернизма; в этом смысле тексты модернизма действительно явились провокацией, толчком к разработке теории интертекстуальности, заставив осмыслить категорию интертекста как онтологического свойства художественной литературы.

3 Данное типовое значение связано сопоставимо с выражением смыслов «диалогического согласия / диалогического разногласия», рассматриваемых в работе (Тюпа 2004: 82-86).

4 Цит. по: Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. Т.2. – М., 1991. – С. 511-512.

5 См. статью: Кузнецов, Максимова 2007.

6 Как отмечают исследователи, миф-наррация принципиально невозможен, поскольку функция мифа связана не с изображением действительности, а с самим установлением действительности, не опосредованным в своей форме каким-либо коммуникативным действием (Фрейденберг 1978: 227-234).

7 Соотношение референтной и коммуникативной составляющих обладает исторической динамикой, особенно заметной с конца XIX столетия. В современных текстах коммуникативная составляющая приобретает все большую значимость.

8 Под расхожей номинацией микротекста в данном случае понимается текстовая форма, представленная одной из строевых единиц текста и выражающая концептуально значимый смысл (Дымарский 1999).

9 «В художественном тексте инвариантная структура ССЦ значительно усложняется, но подчиняется, тем не менее, некоторым строгим закономерностям. К их числу относится, например, следующая: значение субъектных, объектных и, главное, хронотопических компонентов ИСС сохраняется – по умолчанию – неизменным на всём протяжении ССЦ. Изменение какого-либо из этих значений обязательно маркируется. В классической повествовательной традиции даже возникла особая модель хронотопической организации ССЦ, в основе которой лежит оппозиция прежде vs. теперь <…>» (Дымарский 1999: 118-119).

10 Уточним, что КС в данной нарратологической концепции понимается как тип жанрового содержания; соответственно, КС – понятие первичное по отношению к жанру. Жанровая разновидность оформляет содержание КС (соотнесённость авторской интенции, текстовой конвенции и адресации) и тем самым конкретизирует характер развёртывания общего содержания КС. Один и тот же тип КС может быть реализован в разных жанрах. См.: Тюпа 2001; Кузнецов 2003 и др.

11 См., например (Фрейденберг 1997; Волошинов 1993; Библер 1991; Тюпа 1996).

12 См., например, нашу работу (Максимова 2004).

13 Об исходности когнитивной стороны построения высказывания и более позднем формировании на её основе коммуникативных составляющих свидетельствуют факты и выводы исследований в области онтогенеза (Цейтлин 2000: 216-220 и др.), сходные же процессы описываются и при исследовании синтаксической диахронии: ср., например, анализ развития категории модальности и описание реализации моделей простого и сложного предложений в (Структура предложения... 1983).

14 В данном случае названные синтаксические компоненты понимаются как понятийно однородные на основании типа их синтаксической семантики – семантики синтаксем в соответствии с типологией Г.А. Золотовой, см. определение этих понятий субъекта, предиката, локатива, темпоратива, авторизатора в (Золотова 1988: 20, 43, 430-432).

15 С точки зрения типов позиций в диалоге и способов отношения к Другому, ключевым является параметр, связанный с противопоставленностью субъект-субъектных и субъект-объектных отношений. Возникающая диалогически значимая оппозиция имеет философскую традицию её рассмотрения в контексте проблем диалога. Это прежде всего оппозиция отношений «Я – Ты» / «Я – Оно», являющаяся сквозной, центральной для философских сочинений М. Бубера (Бубер 1995), оппозиция объектного и диалогического слова у М.М. Бахтина (Бахтин 1979), диалектика субъект-объектных отношений Я – Другой – Ты в работе (Подорога 1993: 18-25) и др. Ср. также в работах В.И. Тюпы содержательно близкое противопоставление авторитарного / конвергентного модусов сознания в четырёхчленной типологии, развивающей представление о способах диалогического взаимодействия (Тюпа 1996).

16 Данная схема была построена нами в совместной работе (Кузнецов, Максимова 2006), где представленная при помощи схемы типология КС ЧР обоснована с позиции диалектического метода – «диалектики тетрактиды» (Лосев 1993): «чужое» мыслится как одно; существование этого одного оказывается возможным, когда оно обретает себя в ином – в поле «своего», «своей» речи; становление «своего» и «чужого» есть момент их взаимодействия, порождающий текст / высказывание; порождаемый текст видится как факт, несущий на себе целостность триады. Характер соотнесения этих начал определяет 4 различных и в то же время соотнесённых между собой семантических квадранта, в которых попарно располагаются 8 обозначенных КС ЧР.

17 Ср. выделенные И.В. Фоменко типы отношений: «чужое как своё», «своё, полемизирующее с чужим», «своё, противопоставленное чужому», «своё как переструктурированное чужое», «присвоение чужого» (Фоменко 2003: 113-125). В книге (Куликова, Салмина 2002) при описании таких «текстовых металингвистических коммуникативных ситуаций», как «использование термина», «поиск термина», «введение термина в парадигму», «разграничение терминов», «уточнение термина», «этимология термина», «оценка термина» и др. можно достаточно явно наблюдать связь с семантическими типами диалогического взаимодействия.

18 Два названных вида отрицания – негативный и позитивный, ведущий к скептицизму или же, напротив, к «созданию нового», - являясь универсальными, рассматриваются по отношению к поэтическому языку, и в частности, по отношению к поэтике В.В. Маяковского, в работе (Шатин 1996).

19 Одна из типичных ошибок в диалоге называется «подменой тезиса»: «Иногда двусмысленность тезиса ведёт к бесплодным спорам, возникающим по той причине, что стороны по-разному понимают доказываемое положение» (Горский, Ивин, Никифоров 1991: 181).

20 Обращаем внимание на уже отмеченное выше явление пунктуационной выделенности текстовой формы ментатива двусторонним тире. Обрамляющие (до и после тире) высказывания носят в данном случае яркий нарративный характер.

21 Фрагмент из письма, в котором Чаадаев зовёт В.А. Жуковского, как учителя, в гости.

22 Аргументация, основанная на симптоматическом отношении, описывается (наряду с другими типами аргументации), например в (Еемерен и др. 2002: 67-69). При симптоматической аргументации внутренний шаг, устанавливающий принадлежность признака к тезису и аргументу, как правило, опускается: *Оно (откровение) само есть слово. Оно вызывает слово, а не безмолвие. (А слово вызывает слово…) В таком случае нового шага к Реме-3 не происходит. Чаадаев же строит аналогичный симптоматический аргумент, но иначе – проговаривая именно само основание и тем самым делая логические отношения (при всей сложности мысли) более явными. Вывод же (*Откровение вызывает слово…), возвращающий на шаг (рематический) назад и становящийся очевидным, избыточным, автором, вероятно, именно в силу этого опускается.

23 Приведём характерный пример (подчёркнуто нами; в этом примере Т(ч.) – гипотетический: ‘Читатель может подумать / сказать: место «о соседях» – выпад против мещанства’): В «Путешествии в Армению» есть место, которое могло бы показаться выпадом против мещанства. Речь идёт о соседях по Замоскворечью… Но это не мещанство с его устойчивым бытом и привычками, а косная мрачная толпа безрадостных людей, которая добровольно и охотно пошла в новое рабство. Здесь он солидарен с Бердяевым, который заметил, что «после первой мировой войны народилось поколение, которое возненавидело свободу и возлюбило авторитет и насилие»*. (Н.Я. Мандельштам)

24 Последний случай представлен в следующем Примере-10, где «Почему» открывает абзац собственно толкования.

25 Приём рематизации не только ремы, но и темы вообще очень характерен для И. Бродского; ср. следующий пример рематизации темы: Пьяный человек, особенно иностранец, особенно русский, особенно ночью, всегда немного беспокоится, найдёт ли он дорогу в гостиницу, и от этого беспокойства постепенно трезвеет. (Посвящается позвоночнику)

26 Мы уже говорили о более позднем, по сравнению с другими КС, формировании стратегии переоформления. Ср. в следующем примере типичный (скобочный, вкраплённый, в целом свёрнутый) характер её оформления в более ранних текстах: «Кто, например, не знает, что в таком случае один долг уплачивается всегда при самых обременительных условиях [Долги порождают долги],–- известная формула и в государственном хозяйстве и в частном» (П.Я. Чаадаев. Письма).

27 О диалогической функции данной конструкции см. (Максимова 1995). Переход от «конструкции» к принципу Не только / но и и, по сути, к соответствующей стратегии связан с работой (Дымарский, Максимова 1996).

28 Таковым является отчасти и последнее высказыаание Примера-8: Всякое сознание есть самосознание.

29 В данном случае рассматривается оценочное высказывание как принадлежащее области аксиологической модальности, которая предполагает различение негативных, позитивных и нейтральных оценок и входит в типологию шести основных модальностей: алетической, деонтической, аксиологической, эпистемической, временной, пространственной (Руднев 1997: 174-177).

30 Аргумент, в свою очередь, определяется как «суждение (или совокупность взаимосвязанных суждений), посредством которого обосновывается истинность какого-либо другого суждения (теории)» – Там же: 17).

31 Переход к оценке рефлексивно отмечается говорящими именно как выход в новую, по отношению к ментативу, смысловую плоскость, что отражается в регулярно функционирующих в текстовых формах ментатива концовках следующего типа (подчёркнуто мною): «Разумеется, в театре вовсе не всякая вещь специфически театральна. Актёр может ходить с живым цветком в петлице и есть настоящий суп, и это никого не задевает. Всё дело в том, что это моменты, во-первых, традиционные, во-вторых, случайные, то есть вводимые не с тем, чтобы на них было обращено внимание, – вода же у Мейерхольда нова и введена именно с тем. А как только чужеродный, то есть заимствованный из естественного мира, элемент становится в данной искусственной конструкции принудительно заметным – он тотчас же ощущается как элемент для неё неестественный. Хорошо ли это, или плохо – это вопрос другого порядка». ## (Л.Я. Гинзбург)

32 Исследователями особо отмечается, что принцип Юма «не означает, однако, ни того, что между описательными высказываниями и оценочными высказываниями нет вообще никаких связей, ни того, что оценки не способны иметь эмпирическое обоснование». С этой точки зрения, гуманитарные науки и структура гуманитарной мысли особенно специфичны: в качестве её референции выступают (практически на равных) как «описательный» (фактический), так и собственно этический компоненты.

33 «Оценочное высказывание не является не истинным, ни ложным. Истина характеризует отношения между описательным высказыванием и действительностью; оценки не являются описаниями» (Горский 1991: 142).

34 7-9 В твоей утробе стала вновь горящей

Любовь, чьим жаром райский цвет возник,

Раскрывшийся в тиши непреходящей.

94-96 Единый миг мне большей бездной стал,

Чем двадцать пять веков – затее смелой,

Когда Нептун тень Арго увидал.

(Данте. Божественная комедия. Перевод М. Лозинского)

35 115-120 Я увидал, объят Высоким Светом

И в ясную глубинность погружён,

Три равноёмких круга, разных цветом.

Один другим, казалось, отражён,

Как бы Ирида от Ириды встала;

А третий – пламень, и от них рождён.

127-132 Круговорот, который, возникая,

В тебе сиял, как отражённый свет, -

Когда его я обозрел вдоль края,

Внутри, окрашенные в тот же цвет,

Явил мне как бы наши очертанья;

И взор мой жадно был к нему воздет.

(Данте. Божественная комедия. Перевод М. Лозинского)


36 В книге Е. Рейна «Записки марафонца» это специальная главка «Мой экземпляр “Урании”» (с. 390-410 по указанному изданию). Среди разного рода пояснений, которые даёт Е. Рейн к текстам, посвящениям, отдельным строкам, строфам, словам, датам, пометкам, рисункам И. Бродского, доминируют модели толкования и комментирования, последняя составляет ядро макроконтекста этой главки в целом.

37 Если в КС-комментирование такой, «скобочный», характер носит «своё» – по отношению к чужому, то в КС-переопределение – «чужое».

38 Напомним, что одну из интереснейших попыток социокультурной интерпретации способов передачи ЧР можно видеть в работе В.Н. Волошинова «Марксизм и философия языка»: «линейный» и «живописный» стили передачи ЧР описываются автором через соотношение с «литературными эпохами» и «эпохами социального устройства».

39 Речь идёт о концепции коммуникативной дидактики, где один из приоритетов сформулирован как «приоритет диалога согласия над дискуссией» (Коммуникативная педагогика… 2004: 13-14).

40 Можно говорить об общей способности строить высказывание диалогического типа и о разных её сторонах, порождающих разные виды проблем.

41 В качестве варианта разработки одной из таких категорий укажем, например, на оппозицию «копиальный – креативный», описываемую в работах Н.Д. Голева, Т.И. Киркинской по отношению к реконструктивной деятельности учащихся при создании ими текстов изложений. Данная оппозиция обладает признаками предельности, выражения ценностных отношений, типизации языковых черт; в то же время её описание характеризуется возможностью процедурного измерения и диагностирования различных типов копиальности / креативности.

42 Речевые жанры различаются по отношению к четырём основным компонентам познавательного процесса – знанию, мнению, убеждению и пониманию. Ядерной характеристикой коммуникативного пространства является развёртывание процессов понимания.

43 В качестве языкового материала выступают эссе, написанные автором на русском языке.

44 Используются тексты, написанные П.Я. Чаадаевым на русском языке.

206


Текстовая культура: модели рассуждения в русском тексте. Монография
  • Русский язык и литература
Описание:

Книга адресована учителям-словесникам, студентам-гуманитариям, аспирантам, а также самому широкому кругу читателей и исследователей языка. В ней раскрываются наиболее универсальные механизмы диалога, понимания текста-рассуждения (ментатива). В результате знакомства с методом анализа коммуникативных стратегий читатель получает инструмент понимания текстовых и в целом коммуникативных процессов, осваивает способ интерпретации целого ряда типичных ситуаций диалогического взаимодействия, с опорой на диалоговые доминанты речевого поведения овладевает способами действия в современном коммуникативном и социокультурном пространстве. Монография поможет при написании сочинения-рассуждения и при обучении этому виду творческой работы.

Автор Максимова Наталия Викторовна
Дата добавления 04.01.2015
Раздел Русский язык и литература
Подраздел
Просмотров 1182
Номер материала 26564
Скачать свидетельство о публикации

Оставьте свой комментарий:

Введите символы, которые изображены на картинке:

Получить новый код
* Обязательные для заполнения.


Комментарии:

↓ Показать еще коментарии ↓