Главная / Русский язык и литература / Сборник «Три этюда о любви» издан в 2014 году.

Сборник «Три этюда о любви» издан в 2014 году.

Три этюда о любви

Сегодня первое мая. Когда-то это был долгожданный, радостный день. Трепетали знамена на ветру. Мы, молодые, беззаботные, собранные в группы, маршируем под бравурную музыку по весенним улицам. Колонны нарядных людей, музыка, смех. Все в прошлом. Думаю об этом без ностальгии, потому что все изменилось, на все сейчас смотру по-другому: трезво, чаще всего с горечью. Прошел еще один период в жизни моей страны и моего народа. Все по Промыслу Божьему. Мы на многое открыли глаза и ужаснулись от того, чего мы не знали, о чем не подозревали в своем чистом стремлении к светлому будущему, в основу которого, увы, легли страдания миллионов людей, жизнью заплативших за бредовые идеи «вождей», людей, на себе испытавших их методы. Но довольно об этом. Давайте поговорим о любви.

Почти засыпаю после бессонной смены. Сзади воркующий мужской голос завораживающе вполголоса ласкает телефон удивительными, трогательными словами, обращенными к женщине. О! Сколько слов о любви!

- Милая, я лечу к тебе. Да, пятисотку нашел и вот еду. Голоден! Ох, как я голоден, купил «энергетик» и забиваю им голод. Жди, я еду. Жди, моя любимая, я еду к тебе. Как называется остановка? Нара? Не забыть бы. Да, а ты завтра работаешь? Жаль, а я думал, мы с тобой до обеда поваляемся в кровати… К семи утра? На работу так рано? Ну ладно, пораньше ляжем спать. Да, моя любовь, да, моя милая, мой малыш, моя радость. Да, да, да. Ну ладно. А что мы будем делать сейчас, малыш? Сразу на огород?! А когда в дом? Да? Ну хорошо, солнышко. Какой я? Светловолосый, стройный, худенький и немного красненький. Да, любимая, все по твоему вкусу. Я так тебя люблю.

Я невольно оборачиваюсь назад, заинтригованная мужчиной, способным сказать за несколько минут столько слов о любви, сколько многие женщины не слышат за всю свою жизнь. На жестком сиденье сутулился мужичонка лет сорока, из-за худобы показавшийся мне состарившимся до времени полуподростком. Лицо, окруженное длинными выцветшими волосами, словно вышедшее из почти забытых фильмов детства: горбатый нос, клонящийся к губам, напоминал сказочного Кащея Бессмертного, но там был добрый Кащей, в лице мужчины хищность сочеталась с неуловимыми чертами Дуремара из «Золотого ключика». Мне стало не по себе. Я поспешно отвернулась.

А голос продолжал струиться в телефонную трубку:

- Любимая, скоро я буду. Да. Да. Да. А ты придешь встречать меня одна? С детьми?! У тебя есть дети? Да ладно, хорошо, я почти приехал, следующая остановка – Нара. Думаю, что узнаю тебя. Где ты будешь стоять? Да. Да, хорошо, малышка.

Мужичонка подскочил, резким жестом, глядя в стекло вагонной двери, поправил волосы, надел черные очки, скрывающие неприятный жесткий взгляд, и выскочил на перрон.

У меня сжалось сердце: какие же мы, бабы, дуры!


1 мая 2012 г.



…………..

В электричке холодно и по-зимнему неуютно. Пальто, куртки и шубы разных сортов и достоинств топорщатся на старых деревянных лавках вагона, видевшего, наверное, еще хрущевскую оттепель. Люди стараются сесть подальше от промерзлых металлических стен, кажущихся еще холоднее от оконных щелей. Ох, матушка Россия, ничто не может изменить твоей бесхозяйственности – ни демократия, ни новые рыночные отношения, ни даром обретенная собственность. Все изношено, залатано, топорно забито. Меняется только цена на билеты, уважая себя, она растет, как на дрожжах, увеличивая число «зайцев-бегунов». Я всегда с ужасом смотрю на толпу мальчишек и девчонок, скользящих по платформе, рискующих жизнью ради сохранения бесценных бумажек, именуемых деньгами. Замечаю, что все чаще встречаются люди средних лет, бегут даже беременные молодые женщины, спасая скудный семейный бюджет. При появлении контролеров быстро пустеет вагон, зато заметно гуще становится толпа на перроне, мелькающая за промерзшими окнами.

Втискиваюсь между двумя такими же усталыми, как и я, тетками моих лет, видимо, тоже с ночной смены. Почти сразу начинаем клевать носами, головы непроизвольно падают вниз, я приспосабливаю капюшон пальто на ребро спинки сиденья, так легче переносить усталость, давящую в виски, корежащую полусонный мозг, отдающуюся в ногах и позвоночнике.

Трогается электричка, становится еще холоднее, понимаю, что не смогу даже задремать. Тупо смотрю на сидящих пассажиров.

Их нельзя было не заметить. курносая круглолицая юная женщина аппетитно жует резинку, серый вязаный берет сдвинулся на левое ухо, непослушные русые волосы разлетелись по лбу. Что-то неестественное таится в ее взгляде, сразу стало понятно, что она слепая. Рядом примостился юноша лет двадцати, тоже полуслепой, он гладит ее руки, стараясь согреть, обласкать, сжать в ладонях, защитить от промозглости вагона, он весь состоит из света, любви и заботы о спутнице. Обручальные колечки светятся на молодых пальчиках. Внезапно он соскочил с лавки, подбежал к табло для переговоров с машинистами и взволнованно зашептал в круглую решеточку: «Почему в вагоне так холодно? Почему вы не включаете отопление? Вы что, не понимаете, что едут женщины, дети?» Решетка молчит. Иначе и быть не могло. Какое дело едущим в тепле машинистам, что кто-то там мерзнет в вагоне? Не умрут, зато экономия какая, а может быть, и не экономия, а просто головотяпская неисправность системы отопления. Все по принципу: едем да и ладно. А то ведь и остановиться можем где-нибудь не доезжая до Алабино, вот тогда закукуете!

Юноша вернулся к жене; глядя мимо него, она радостно улыбается. Он положил голову ей на плечо и что-то долго-долго шептал, иногда приподнимая розовощекое лицо и заглядывая в ее голубые слепые глаза.

На душе стало теплее, они освещали все своей любовью, тем счастьем, которое они не могли да и не пытались скрыть от окружающих их усталых, издерганных недовольных жизнью людей. Мне стало стыдно за себя, за свое неумение ценить то сокровище, которое нам дал Бог: радость зрения света, солнца, этого огромного мира, полного лишений и страданий, не коснувшихся нас. У нас было все, кроме такой пронзительной и открытой любви, какая освещала этих, на первый взгляд, обделенных людей. Они почти не видели нас, серых, нахохлившихся, раздраженных. Они видели только друг друга и от этого были богаче и счастливее нас.

Февраль 2012 г.







……..

Неслышно подходит электричка. В вагоне многолюдно. Заканчивается еще один подаренный властью людям выходной: 12 июня – День независимости. По поводу названия народ частенько иронизирует: независимости от чего: от стабильности и уверенности в завтрашнем дне, от гарантированного жилья, от достойной пенсии? Тем не менее, все рады отдохнуть, но у меня рабочая ночь, и я в пути.

Отдохнув за день, я не клюю носом, стараюсь расслабиться перед сменой, отключиться от всех проблем и забот, которые лезут из всех щелей, как тараканы в общежитиях.

Пассажиры в основном молчат, слышен только негромкий диалог за спиной. Два голоса: мужской и женский.

- Я так давно не отдыхала, так рада, что мы наконец-то выбрались к своим,- мягко, почти неслышно говорила женщина.

-Угу, не отдыхала, можно подумать ты уработалась совсем,- пробурчал мужчина.

-Да нет, я не о том, просто все живут как-то просто, легко, и с ними рядом просто и легко. И Света на завтра пригласила нас на день рождения.

-Ну пригласила и пригласила, а ты чего радуешься?

- Хочу после работы забежать в киоск и купить ей цветы, она любит хризантемы.

Голос за спиной словно поперхнулся и зашипел:

-Цветы?! Ты собралась покупать цветы?! Давно ли ты такая богатая стала? А? Давно? А? Ты посмотри-и-и, цветы она для Светы покупать собралась!

Женщина растерянно, виновато прошептала:

- Я работаю, почему я не могу купить цветы?

Мужской голос перешел в зловещий шип:

-Работает! Эта идиотка работает! А давно ли ты работать начала? А давно ли ты слезла с моей шеи?! Вы посмотрите, она работает! Я стараюсь, пашу, как вол, чтобы обеспечить двоих детей и эту дур-ру, а она цветы собралась покупать!

Женщина молчала. А мужской голос, все больше распаляясь от возмущения, продолжал шипеть:

-Богачка, вы посмотрите на эту дуру, цветы ей надо для Светы! Цветы-ы-ы! Дармоедка, она, видишь ли, еще и работает, работает она!

Самые обидные и унизительные слова еще долго вплетались в шум электрички. Женщина молчала, а мужчина до самого Киевского вокзала с садистским упоением возмущался ее безмозглостью и расточительностью. Хотелось встать и закрыть ему рот, чтобы прекратить поток хамства и распущенности. Билась мысль: что заставляет ее терпеть и выносить все это? Что связывает этих людей, которые вместе растят двоих детей? Любовь? Разве любовь и оскорбления, унижение, разнузданное хамство могут жить рядом? И какими вырастут дети от такой отцовской заботы и рачительности о семейном бюджете? И какие нравственные ценности впитают они с детства в такой семье? Да и есть ли там понятия об этих ценностях? А любовь? Есть ли она?

Вокзал. Я невольно оказываюсь почти рядом с этой семейной парой. Белокурая худенькая женщина лет тридцати, пряча за темными очками преступно выползающие слезы, поспешно встала и пошла вперед. Следом поднялся накачанный бритый мужчина, лица которого я разглядеть не успела, да и не хотелось мне смотреть в это лицо, как не хочется смотреть на что-то мерзкое и безобразное. Провожая глазами фигурку женщины, я невольно подумала: что ждет ее дома. Мне стало не по себе. Скорей на работу, к девчонкам, чтобы заботы смыли с души этот грязный осадок и боль за чужое безответное страдание.

2012 г.













Листок

Разрезая серую темень перрона, огромной змеей почти неслышно подходит электричка. Толпа вносит меня во второй вагон. Вжимаюсь в холодное сиденье вагона. Пытаюсь пристроить голову, чтобы подремать: впереди бессонная ночь, юбки, блузки, утюги – моя ночная работа. Неестественный желтый свет заполняет уголки вагона, освещает лица людей, для которых жизнь в электричке стала частью их существования: работа, электричка, дом и наоборот. И так из года в год до самой старости.

Смотрю в окно, мелькают станции, деревьев почти не видно, вдали горят огоньки в домах, все исчезает так же быстро, как и появляется.

Апрелевка. Электричка задерживается чуть дольше. Почти бездумно смотрю в грязное окно – все знакомо и неинтересно. И вдруг я понимаю, что в стекло бьется, царапаясь, пытаясь удержаться под порывами холодного резкого ветра маленький желтый листик. Он цеплялся за сколькое стекло всеми своими хрупкими рубчиками, сжимаясь от холода и ветра, он героически сражался с осенью за свою маленькую жизнь, наивно принимая неживой электрический свет за теплые лучики солнца и тепла, несущие жизнь и возрождение. Он рвался к людям и свету. Он искал спасения и поддержки. Я инстинктивно протянула ему свою руку, холод стекла охватил ладонь, я гладила через грязное стекло маленькую желтую ладошку, которая судорожно билась и рвалась к нам.

Электричка дернулась всем своим холодным металлическим телом, неторопливо поплыла вперед, разрезая вечернюю тьму, не замечая упорного сопротивления ветра. Листок оторвался от стекла и, кружась в последнем грустном танце, исчез в темноте платформы.

Сердце сжалось. Так и мы, маленькие частички огромного вселенского мира, исчезнем в ночной тьме мироздания. И ничто, и никто не сможет ни на мгновение удержать нас от этого стремительного потока смерти, сметающего все на своем пути.

Вот и Москва. Киевский вокзал. Глубины метро принимают людской поток и несут нас туда, где нас ждут, где мы нужны. Переступаю порог КПП, впереди Пансион, там наши девчонки, свет и жизнь, потому что только там, где есть дети, могут жить и любовь, и надежда, и счастье.












Храм

Все как-то навалилось сразу: взносы в Епархию, КДС, КДУ, свет, газ, переделка алтаря. Хотелось, чтобы батюшка послужил в просторном новом, пристроенном к основному зданию алтаре. Мы, неискушенные в переговорных делах с многочисленными желающими заработать, опять попали на самых ловких: понимая, что просят очень дорого за работу, мы все-таки соглашаемся на их условия. Покупаемся на то, что это наши братья-славяне белорусы. Они устраиваются жить в храме, есть, пить, стирать, неспешно начинают работу, настолько неспешно, что поначалу их в храме трудно было застать.

Мы с Татьяной Максимовной (верный друг и кассир, на которой вся лавка держится) начинаем с тревогой подсчитывать все наши «сальдо с бульбой», понимаем, что таких денег наша деревянная коробочка из-под чая, много лет назад привезенная ее мужем-моряком из заморских стран, отродясь не видывала. Все, что туда попадало после служб и треб, было аккуратно уложено, сто раз пересчитано и проверено. Леночку Митяеву, чистюлю, аккуратистку, мы бережем, не тревожа ее нашими проблемами: мы ей настолько благодарны за труд, за порядок, который она навела во всем, начиная от комода с углем и ладаном до книжек с записками, которые она переоформила, переписала своим ровным почерком, таким же красивым и спокойным, как сама Леночка, учительница начальных классов, тоже пенсионерка, только в отличие от нас с Максимовной не работающая. В храме же мы все трудимся во Славу Божью: и староста наша Марина Михайловна, и певчие, и просфорница и трапезница по совместительству восьмидесятилетняя Евдокия, и Анна Свободина, бескорыстнейший, открытый, иногда даже немного грубоватый человек, настолько любящий Бога и храм, что готова все отдать без сожаления ради общего дела, и Вадим с Виктором, и все, все, все, кто приходит к нам и становится родным и близким человеком, делит с нами тяготы и проблемы прихода. Вместе мы уже много лет, со многими нас связывает общая наша работа в школе: с Ярославой Иосифовной, удивительной женщиной, мудрой матерью и женой, педагогом, бесценным для нашей школы, именно ее трудом созданы два замечательных музея, она бережно относится ко всему и всем, кто берег, защищал, обихаживал нашу землю. Благодаря ей родственники погибших воинов, захороненных в братской могиле в Добрино, узнали, где и как погибли их родные. Увидев, как безжалостно выбрасывают на улицу после уничтожения совхоза документы и фотографии тех, кто с основания его трудился на фермах и полях, оставив там не только молодость, но и здоровье, она с ребятами перевозит все в школу и создает там еще один музей – трудовой славы. Татьяна Анатольевна, боевая, часто противоречивая, но оставившая после себя несколько выпусков учеников, для которых понятия дружбы, чести, взаимовыручки не просто слова, а заложенные первой учительницей нормы жизни. Галина Викторовна и Юля Краюшкина (наши бывшие ученицы) еще трудятся в школе.

Выставляем на стол «побирушку» - круглую банку из-под леденцов. Она постепенно наполняется сотнями, пятисотками и тысячными бумажками, сэкономленными из полунищенских пенсий и таких же зарплат наших верных прихожан. Марина Михайловна привозит жертву семьи Черниговских. Эта молодая красивая пара –Олег и Елена – с сыном Антоном нечасто приезжают к нам, но мы считаем их своими, родными, они нравятся всем не только внешне, но и за их такт и желание помочь храму.

Зинаида Митрухина – одна из тех, кто пришел к нам сравнительно недавно, хотя знаем мы эту маленькую рыжеватую женщину много лет. За внешней веселостью, остроумием, красивым голосом прячется мучительное горе матери, потерявшей двоих молодых, полных сил, красивых добрых сыновей. Володя, окончив восемь классов нашей школы, спокойный, темноглазый, немного застенчивый, погиб под колесами электрички: при невыясненных обстоятельствах выброшенный из тамбура, когда возвращался после занятий из Обнинска. Сережа, отслужив армию, женившись, погиб на Киевской трассе, пытаясь пересечь поток машин на стареньком тракторе. Остался Зине только курносый синеглазый внучок Володя, сейчас уже взрослый женатый человек. Возвращается она с богатых дач, где собирала деньги на алтарь, с разным настроением: то наивно удивляясь тому, как недружелюбно встречают их владельцы особняков и высоких заборов, то радуясь бескорыстию тех, кто отдавал «последнюю лепту». У нас есть опыт подобных походов с целью помочь храму, поэтому мы не удивляемся ничему.

Татьяна Анатольевна с Тамарой Куприковой тоже приносят железный ящик с пожертвованиями, Максимовна высыпает на стол бумажки, монетки, пятикопеечные малюпусики (как говорит наша староста Марина). Потихоньку собираем на материал и расчет с братьями славянами.

Но всех тревожит другая беда: батюшка в Калуге – операция на глазах. Умница, идеалист, эрудит, наш восьмидесятилетний отец Анатолий, стал плохо видеть. Тревога за него отдается в бесчисленных звонках-перезвонах, один вопрос несется через километры пространства, и в нем и тревога, и любовь, и желание помочь близкому, родному человеку. «Как батюшка»? – пытают все его дочь. Лида успокаивает: «Нормально».

В субботу отмываем на время храм, рабочие отдыхают, а у нас ЛИТУРГИЯ. Похудевший, с темными кругами вокруг глаз, сопровождаемый радостным гулом приветствий, входит отец Анатолий. Только-только после операции. А тут полная программа: и молебны, и панихида, и крестины шестого внучка Татьяны Анатольевны - крепыша-боровичка шестимесячного Виктора Николаевича, названного в честь деда, любящего своих многочисленных детей-внуков и внучек и, несмотря на оперированное сердце, готового на трудовую амбразуру лечь ради них. Симпатичный малыш радостно агукает, когда батюшка окунает его в купель, с интересом рассматривает еще не готовый алтарь, а все смотрят на отца Анатолия – понятно, что он очень устал, но он радостно улыбается, глядя на «наши дорогие лица» (так говорит наш батюшка после службы: я рад видеть ваши дорогие лица). А лица становятся все тревожнее, мы понимаем, что ему надо отдохнуть, и один за одним после трапезы ныряем к Лиде: бери батюшку и домой. Но выдержанная, интеллигентная Лида отвечает всем одинаково: «Я не могу диктовать ему, что и как делать».

И батюшка опять в больнице. Сильнейшее давление спровоцировало осложнение и повторную операцию. И теперь, как никогда остро, мы почувствовали, что такое «овцы без пастыря» и не просто пастыря, а человека, который в душе каждого из нас оставил свой добрый мудрый след, незаметно, тонко, неназойливо, не нанося ран нашим погрязшим в грехе, в гордыне, в непристойности окружающей действительности душам, чистил их, осторожно вытрясывая внутренний мусор, который мы уже и замечать перестали, так привыкли к нему, сжились, что и расставаться с ним было непривычно. Спотыкались и падали, срывались и вставали только потому, что рядом был человек, способный понять, принять и направить. Слепые пришли мы в храм много лет назад и, потихоньку прозревая, видели рядом отца Анатолия, всегда спокойного, выдержанного, знающего ответ на все наши почему и отчего и зачем. Да и как не знать ему, сумевшему прикоснуться в жизни ко всем сокровищницам мировой мудрости, имеющему энциклопедический кругозор, способному «отсеять зерно от плевел», благодаря еще и жизненному опыту, ведь мы, уже взрослые, были для него всегда еще и детьми, ровесницами его дочери Лиды.

И опять звонки-перезвоны: как? когда?

В воскресенье собираемся в храме, непривычно молчат колокола, притаившись в уголке ремонтируемого притвора. Суетимся, ищем акафисты, по очереди читаем перед пустым еще не готовым алтарем. Только Лик Спасителя, как путеводная звезда, в полумраке серых стен.

Ждем Марину, остро ощущая отсутствие ее уверенного голоса. Глебчик, наш стеснительный, неловкий, но такой любимый человечек, вернее, уже человечище – так вырос он и возмужал за последние годы – появляется в дверях. Вот мы почти в сборе. «Самые верные», - говорит Евдокия.

Храм наполняется родными людьми: Катя Кривопаленко пешком прошагала по трассе почти пять километров, Леночка Новикова после ночной смены торопливо впорхнула в храм, Виктор Алферов с женой Валей и ее сестрой Татьяной из Сибири, по- детски наивная и доверчивая, похожая на состарившуюся девочку Лена Бельтюкова, Антонина Шелепова – бессменная помощница в уборке храма, незаметная, тихая женщина, Шура Кочергина, Тамара Куприкова, Вася и Люда Колчевы с крепышом громогласным Мишуткой - все подходят и подходят наши прихожане, стараясь не оставить Дом Божий в воскресный день в заброшенности одиночества. И у всех один вопрос: как батюшка?

Марина, как всегда, находит верное решение: набирает номер телефона и включает громкую связь. Издалека немного приглушенно звучит голос отца Анатолия. Батюшка к каждому из нас обращается, стараясь ободрить и поддержать. Он чувствует наше состояние оставленности и тревоги. «Пастыря нет, и овцы рассеялись»… Нет, батюшка, не рассеялись овцы, только крепче собрались в малое стадо, потому что Пастырь Небесный и пастырь земной не оставили нас, потому что Любовь побеждает отчаяние и одиночество, потому что Надежда на скорую встречу дает нам возможность жить, побеждать страдание и боль, потому что жертвенный труд Вашей души принес свои плоды, закалил нас, сплотил, спаял нерушимой цепью Веры и Света, потому что мы любим и ждем Вас.

Июль 2012 г.




































Николо-Козинская

В маленьком помещении прохладно и многолюдно. Напряженная тишина прерывается негромкими вопросами входящих людей. Кто последний на свидание? Кто последний на передачу? – вопрос повторяется и повторяется через разные промежутки времени. Подходят в основном женщины – пожилые и молодые, иногда совсем девчонки. Разные по возрасту, по внешности, они в чем-то схожи друг с другом: их делает похожими общий отпечаток неловкости, сознания унизительности нахождения тут, где не хочется встретить знакомых, хочется раствориться, остаться незамеченным, поскорее уйти, бежать, забыть все это. Но поскорее не удается: талоны на приобретение товаров в маленьком магазинчике выдаются неспешно и нечасто. Полная чувства собственного достоинства работница приема передач не спешит, понимая, что никто не возмутится, все будут безропотно ждать, когда откроется небольшое окно и еще одна передача, собранная постаревшими от отчаяния матерями, перейдет еще один рубеж. Задвигается, засуетится очередь, трясущиеся от волнения руки скомкают пакеты, чаще всего купленные в «Магните», и к окошку подойдет следующая женщина.

Матери и жены, чаще гражданские жены опять застывают в ожидании уже назначенного свидания на 9, на 11, на 14 часов. По пять-шесть часов ждут они, когда откроется дверь с улицы, тяжело проскрипит железная дверь, пропуская их на территорию тюрьмы.

На длинной скамье в платках и национальных шароварах смуглые узбечки и таджички, рядом с ними почерневшие от восточного солнца мужчины, в основном молодые.

Наркотики, наркотики, наркотики… Это слово повторяется чаще всего. Постепенно люди начинают негромко разговаривать друг с другом, стараясь узнать, не вместе ли сидят их родные.

Судьбы, судьбы, судьбы. Сколько их, простых, незамысловатых, собрано здесь в один горький ком.

- У вас кто? – присаживаясь на лавку, спрашивает круглолицая, коротко подстриженная женщина, видя растерянность новой посетительницы, отошедшей от окошечка, где она, от волнения забыв число и месяц, бестолково суетясь, только что отдала передачу.

-Сын. Все так неожиданно, - пожилая седая женщина, типичная сельская учительница в очках, за которыми боль и растерянность. – Год назад с одноклассником поехал в Обнинск, около магазина «Дом для дома» встретили бывшего однокурсника, тот попросил найти ему конопли, похохмили, посмеялись, одноклассник моего сына (теперь тоже под следствием) нашел ему один грамм триста миллиграммов, тот попросил еще (он все записывал по распоряжению ребят из наркоконтроля, проводивших эту операцию-провокацию). А наш дурачок ухохатывался над «несчастным», тот к ним потом еще приехал, они ему пакетик сушеной петрушки и укропа дали, потому что быть у них ничего не могло, оба жили своими семьями, а то, что было пять лет назад в лицее, давно забыто. Я ничего об этом не знала. А ночью 30 мая на работу позвонили, что мой сын задержан. В доме все перевернуто, ничего, естественно, не нашли, а сына забрали. Я к следователю, а он меня не принимает, некогда. Звоню, говорит, что его нет на работе, а сам отвечает со стационарного телефона на дежурном посту. Только на второй день дождалась его, все внутри дрожит, неизвестно что, как, почему. Пришлось ему оторваться от упражнений в спортзале, где несколько часов, пока я его ждала, мышцы укреплял. Вышел крепкий, бритый, накачанный, молодой, глаза голубые, холодные. Резко бросил: «Быстро, некогда мне... Ваш сын в прошлом году с целью обогащения вступил в преступный сговор с одноклассником, продал агенту 1 грамм 300 миллиграммов марихуаны и теперь задержан как опасный преступник. Что вы трясетесь? Вы в каком состоянии со мной разговариваете?» Я тихо ему говорю: «Вы по-русски, по-человечески можете мне все объяснить, сердце у Вас есть? Почему год назад я об этом ничего не знала? Почему матери не сообщили?» «На всех вас, - говорит,- сердца не хватит. В два часа суд, будет избираться мера пресечения. Все». Мы с мужем к часу к зданию суда приехали, а он уже закончился. Адвоката ему назначили, бежит молодая темноволосая женщина из здания суда, некогда ей, я за ней, что, как, за что? Нельзя ему в камеру, у него заболевание крови, а она мимо меня второпях: «У вас такой красивый мальчик, умненький, интеллигентный, а какой фигуристый!» В свою машину нырнула, а мы опять ничего не поняли. Настолько быстро исчезла, что я и лица ее не запомнила. Встречу – не узнаю. Адвокат у него сейчас другой. А время тянут, опять следователь не все бумажки собрал, а у сына кровотечения. Стучит в дверь, когда кровью заливается, а ему отвечают: «Заявку в медчасть не давал, никто не придет», а как ему узнать, когда опять кровь пойдет. Опять продлили срок пребывания. А у него проблемы с нервной системой, в детстве страшный стресс пережил, ничего так просто не проходит. А теперь вот это. Групповой сбыт и мошенничество с петрушкой. Пошутили двадцатидвухлетние пацаны. Я, понимая, что нас прослушивают, жене сына позвонила, говорю, хамство такое, словно люди не понимают, что и с их детьми беда может случиться, никто от этого не застрахован. Я своего плохому в жизни не учила, в музеи, театры, на концерты вместе ездили, по святым местам с детства паломничали, в храме в алтаре батюшке помогал. А как попал в лицей, там все и началось, друзья другие, из храма ушел, но потом все-таки спохватился, заложенное в семье даром не проходит, хоть какое-то семечко, но взойдет. Сменился тон после этого, по-человечески умеют, оказывается, говорить. Ладно, мой круженый, бесхитростный, только все налаживаться стало, полюбил женщину, старается, чтобы семья была, малыш у нее замечательный, мы к нему привязались, а второй мальчик идеальный был в школе, в семье, с детства в труде, слова грубого никому не сказал и так влип. Преступная группа.

Женщина, сжимая гибкими пальцами виски, обреченно съежилась на лавке.

- А у меня сын в милиции работал, - оживилась круглолицая. Одну алкашку ее сын сильно избивал, несколько лет в тюрьме отсидел, прибежала ночью домой к нам, мы на одной улице живем, мой и побежал. А утром она заявление написала, что мой их обоих избил. А ее урод ко мне пришел и заявил: «Дашь сто тысяч, заберем заявление…» Какие сто тысяч! Зарплата у моего копеечная, а у меня и того меньше, а он с детства ни у кого копейки не взял, только армию отслужил, в милицию устроился. Еще суда не было, а на работе от него отказались, честь мундира, мол, запятнал. Я его другу, вместе работали, говорю, что же ты не заступился, почему ничего не сказал? Тот глаза отводит: «Я, теть Катя, ничего не знаю, да и работать мне здесь». Три года дали. А вчера тот урод своей мамашке ногу сломал, так бил, и никто не пришел, так в канаве до утра и лежала, пока теть Поля ее не подняла, а я мимо прошла, говорю: «Мало тебе. б…. ты облезлая, за моего сына», а она запричитала: «Пашка меня заставил, деньги ему нужны». «Иди, - говорю,- сучка, пиши заявление, что наврала». Отказалась, своего урода боится. А у моего из армии одни благодарности, горя я с ним не знала, жениться не успел, даже девушки еще не было, а теперь сидит.

Женщина в светлой кофточке, стоящая рядом с хрупкой девчоночкой, устало усмехнулась:

- Мой из армии пришел, вся грудь в орденах, Что в Чечне пережил, одному Богу известно. Характеристики такие, что хоть на выставку посылай. Знала, что употреблял, но ничего поделать не могла, ему тридцать три года, ребеночку четыре, внученька у меня, вот жена, - он кивнула на девчоночку (трудно было поверить, что это мама четырехлетней девочки, сама похожа на удивленного ребенка), - с кем курил, те и сдали. Три года получил.

Полная красивая женщина лет сорока, долго пытавшаяся получить талон, держа драгоценную захватанную ламинированную бумажку, отозвалась из очереди перед окошком магазинчика:

-Мой отличником был, спортом занимался, всегда занят, был, я и не заметила, как это все произошло. Сначала в академии травку попробовал. Все в подъезде с мальчишками хохотали, я их позову, блинов напеку, говорю: «Алешка, что же вы так хохочете, и сколько можно так хохотать», - а они от травки этой веселились. А потом героин пошел, что только я ни делала, в Москве лечила, все без толку. Красивый он у меня, музыкальную школу закончил, а так жизнь свою и мою исковеркал. Да что мою! – из-под накрашенных ресниц поползли слезы. Женщина, не замечая их, продолжала: «С девочкой хорошей познакомился, все она его спасти пыталась, жить вместе стали, я рада, девочка редкая, ничего она не употребляла, а когда милиция к нам пришла, шприцы везде валялись, сына давно, видно, приметили, навели, конечно, она с ним дома была. Обоих взяли. Ему дали три года, а ей два. Ничего не могли мы доказать, не наркоманка она. Ей вменили пособничество наркоману, телефонный разговор представили: она с работы шла, а Алешка ей позвонил, попросил бинты купить и йод. Вот за пособничество и посадили. Теперь двоим передачи ношу, у матери ее магазины и парикмахерская в городе, она от Анжелки отказалась, говорит, что она их опозорила, связавшись с наркоманом. Когда я ее встретила, сказала про приговор, она мне ответила: «Не знаю, куда она после тюрьмы возвращаться будет, к нам ее дорожка закрыта, пусть идет куда хочет». Отец ее иногда тайком от жены передачку принесет, чтоб я Анжеле передала».

В помещение вошла девушка лет двадцати пяти. Видно было, что она здесь впервые. Не зная, как отдать передачу, она нерешительно обратилась к женщине в очках с просьбой помочь и присела заполнять заявление. Тишина опять охватила маленькое пространство, заполненное человеческим горем, шепотом переговаривались мужчины-таджики, женщины сидели не проронив ни слова.

Девушка закончила писать, но передачу отдать не смогла - обеденный перерыв, оба окошечка захлопнулись строго в тринадцать часов. Потянулось бесконечное, словно резиновое, время; ожидание приехавшим из окрестных городов и деревень казалось вечным. Девушка повернулась к женщине в очках:

- А как тут проходят свидания?

- Через стекло, по телефону разговаривают. Вы впервые?

-Я здесь впервые, но свиданий мне не дают, у нас гражданский брак. Хотя мы живем уже несколько лет. С родными у него нет контакта, а мне не разрешают.

Открытое лицо, карие глаза, худенькая, девушка стеснялась расспрашивать и на вопрос рядом сидящей женщины, за что здесь ее муж, сначала промолчала, потом, узнав, что она тоже из Обнинска, сказала:

- Ему тридцать пять лет, я многого о нем не знала, но он очень добрый, у нас всегда были очень спокойные, просто замечательные отношения. Для меня нет лучше друга и человека. Хотя он пережил много. В горячих точках воевал. Он не любил об этом рассказывать, что-то там произошло, но он всегда говорил: «Живи спокойно, у меня нет никаких проблем». Зимой его поймали и вывезли в лес за Малоярославец. Когда хотели пристрелить, видимо, сработал военный синдром: он кинулся на пистолет и начал драться, как произошел выстрел, он не помнит, наверное, контузия сказалась, как вырвался, не помнит. Убил ли, не убил ли, он не знал. Никто его больше не трогал. Мы жили как обычно, спокойно. Но человека того, видимо, с зимы искали, а когда грибники в лес пошли, труп и обнаружили. И телефон моего в его симке был. Стали всех проверять. Мой адвокату поверил, рассказал, как было, а тот все следствию передал. А другой адвокат уже потом ему объяснил, что адвокаты тоже разные функции выполняют, не надо было ему доверять, ведь доказательств не было никаких. Мало ли чьи номера телефонов в чужих симках.

Девушка помолчала, потом произнесла: «У меня к нему отношение не изменилось, я не считаю его убийцей, это самооборона, суда еще не было, следствие идет, я дождусь, хотя понимаю, что срок будет большим». И опять тишина. Женщина в очках с молодой светловолосой спутницей в красивом длинном сарафане вышли на улицу. Молодая женщина не отрывалась от телефона. Тревогу выдавали глаза. Звонки. Звонки. Звонки. Только сейчас ей позвонили из детсада, что у ее малыша температура под сорок. Родные повезли его на скорой в больницу. Ее душа разрывалась между двумя любимыми людьми: сыном и мужем, который мечется в замкнутом пространстве камеры, считая дни, часы, минуты до свидания, которое ей наконец-то разрешили. Ей хотелось броситься к старенькой машине и мчаться туда, где был сынишка, но черные тоскливые глаза мужа, изо всех сил старавшегося казаться веселым, держали ее около тюремных дверей.

Под куцыми спиленными ветвями старого дерева было жарко, но ожидающим казалось, что там они уже ближе к железной двери, откуда выйдет охранница и пропустит их в комнату для свиданий.

Худой юркий таджик что-то быстро-быстро объяснял женщине лет пятидесяти. Бледное лицо, лоб в испарине, наполовину закрытый платком в горошек, тревожные черные глаза. Тоже мать. Думала ли она, рожая и растя сына, что будет здесь, на Николо-Козинской улице в далекой России, сидеть у дверей сизо, да и слов таких она раньше не знала, не ведала.

Женщина в очках присела рядом:

- А ваш сын не с моим сидит? Мой говорил, что с ним два узбека сидят.

- Не знаю, - на сильно ломаном русском быстро ответила та.- Мы таджики. -

Она заговорила волнуясь, торопясь, желая высказаться, посоветоваться, чувствуя общую беду, сближающую ее с этими незнакомыми русскими женщинами:

- Я одна детей растила, я всегда гордилась ими. Я от нужды шестнадцать лет назад приехала сюда, в Балабаново, устроилась в больнице в неврологии, в Боровске в выходные дни подрабатываю, медсестра я. Мыла, убирала, на жилье зарабатывала. Дети всегда поддержкой были. Соседи сейчас только хорошее в характеристике о сыне написали. Ему двадцать семь лет. Строитель он. Сначала жил с русской женой в Ермолино. Не расписывались, а девочка родилась. Я ее растила, у меня она была. Потом его жена нашла себе русского, замуж вышла, но я с ней и ее матерью общаюсь из-за внучки, а так бы не общалась, но внучку люблю. А сына я недавно женила. С узбеками двумя он на стройке сильно поругался, драка получилась. А потом один позвонил, говорит, я к тебе приду, мир делать будем. Сын говорит, что давай, приходи, я тебе полкило героина дам, ты любишь. Пошутил, какой героин, пошутил. А тот в милицию сообщил. Сына на улице в наручники надели и увезли неизвестно куда, дома все обыскали, ничего не нашли. А я всегда через каждый час детям звоню, как они, хоть большие, но душа болит, вдруг что, сейчас все может быть, кто на них как посмотреть будет. Я звоню, а он говорит, что в Калуге, в милиции и все, больше телефон не отвечал. Я с ума сходила, думала, что он из-за драки с узбеками. Ничего не знаю. В милицию пошла, все с участковым обзвонили. А потом ему сказали, что за наркотики калужский наркоконтроль забрал. Вот жду. Хочу передачу дать и хоть что-то узнать. А если он с вашим сидит, скажите мне, я тут ждать буду.

Из двери выбежали две охранницы с автоматами, быстро прошел сержант с лохматой спокойной овчаркой, как-то незаметно организовался живой коридор из прапорщиков. Появился конвой, рука одного из них была пристегнута наручниками к худому запястью молодого парнишки. Матери молча провожали глазами сутуловатую фигурку. Каждая думала о своем.

Лавочка быстро освободилась. Этому способствовало появление высокого упитанного качка в наколках, которые лезли отовсюду: из-под борцовки, носков, шорт. Уверенный, развязный до наглости, он рассказывал молодой курящей женщине сомнительного вида в коротком до беспредела розовом платье:

- Да у Семы все нормально, сейчас сидит за убийство, Фотя тоже замочил кого-то, я не интересовался, а так все фартово.

Таджичка торопливо ушла в помещение для приема передач. Остальные, не вслушиваясь в ужасающие подробности чужой развеселой жизни, стараясь не привлекать к себе внимания, изучали пышущего уверенностью в себе хозяина этой жизни. Под коленом слово из трех букв было обещано не менее известным особам из пяти букв и почему-то активистам. Непонятные слова на английском вылезали из штанов (понятно, человек цивилизованный, не то, что российские лохи), а на плече среди фраз из непотребного мата тянулся к бычьей шее храм с куполами и крестами. Господи, прости нас, не ведаем, что творим, не знаем, к чему прикасаемся. Среди злобы тюрем, уродство мата, опущенности душ все-таки есть Ты, не оставляешь, напоминаешь о Себе тем, кто давно потерял облик Божественного создания, кто годами кружится в страшной уродливой пляске Сатаны, убивая, насилуя, уродуя чужую и свою жизнь. Страшно, что крест и храм для них только оберег, к которому они по-язычески прибегают в трудную для них минуту, не задумываясь о великой силе Любви, Смирения, Сострадания, Жертвы, которую Господь принес и ради них, о Радостной Вести, которая уже столько столетий передается из поколения в поколение ради спасения и их душ тоже. Только Бог и любящие женщины способны понять, оправдать, принять заблудившихся, оступившихся, ждать их покаяния и исправления, часто осознавая, что ждут напрасно, но все-таки ждут, надеются и любят. И эта любовь вне национальностей и возраста, ей безразличны глубины психологии и педагогики, тонкости генетики и влияния окружающей среды. Только любовь понимающая, всепрощающая, вечная движет их сердцами, заставляет их выдерживать ад очередей, унижение получения разрешения на свидание у занятых, часто не замечающих их следователей, не считающихся с их временем, возрастом, здоровьем. Да и кто они в машине судебной системы? Горе-мамаши, не сумевшие воспитать своих детей, не оградившие их от того, что захлестнуло всю Россию с приходом демократии по-русски: от насилия, кричащего о своей победе над человеческими душами с экранов телевизоров, с популярных сайтов, от матов, которыми щеголяют даже избранники народные, не говоря уж о тех, кто Богом назначен нести духовную культуру в народ – служителей искусства, от ведущих телевизионных программ, иронизирующих по поводу надругательства «пусираек» в Божьем Доме, от наркодельцов, заполонивших все места отдыха молодежи своим страшным товаром, от попустительства тех, кто, хватая и пряча в тюрьмах для отчетности мальчишек с граммами конопли, никогда не тронет тех, кто на глупости этих ребят и горе их матерей богатеет, не стыдясь роскоши, оплаченной чужой душой и страданием. А ведь на матерях этих, работающих в девяностые бесплатно, тянущих на себе беспечных опустившихся мужей, а то и совсем без них, пол-России стоит, и мальчишки эти заблудившиеся веру в человека не теряют только потому, что на Николо-Козинской мать, считая последние заработанные, а то и пенсионные копейки, стоит в очереди за замусоленным талоном в тюремный магазин. И каждая надеется, что не напрасно, каждая верит, что поймет, каждая думает, что исправится.

В проеме двери показалась молодая женщина в форме. Торопливо поднялись те, кому достались заветные талоны на свидание. Их провожали глазами усталые люди, внутренне радуясь, что для тех закончился еще один этап неведения и ожидания.

8 августа 2012 года






























Две женщины

Две женщины, никогда ранее не знавшие друг друга, сидели в двухкомнатной квартире на четвертом этаже. Две совершенно разные женщины. Старшая - черноволосая, с остатками былых кудрей на голове. Продолговатое лицо с еще красивыми черными глазами портил рот, который при разговоре как-то неестественно вытягивался. Худые ноги с уродливо вывернутыми пальцами, жилистые руки c повернутыми внутрь фалангами – визитная карточка российских тружениц колхозных и совхозных ферм, на которых они оставили не только молодость, но и практически все здоровье и теперь не нужные стране, которой они верно служили, доживают свой век больные, не получая никакой помощи от родного государства. Другая - полноватая, седая, в очках, которые давно вышли из моды, их и заменить бы надо, но все как-то не получается: то времени нет, то возможности. В ней все: от осанки до манеры слушать собеседницу,- выдавало бывшую учительницу. Две пенсионерки, несмотря на разность воспитания, образования, образа жизни, разговаривали так, словно встретились две подруги после долгой разлуки.

- Любашка моя, Таня, ничего хорошего в жизни не видела, - немного растягивая слова говорила черноволосая. – Ничего. Бил ее мужик, унижал, не жалел никогда. Добрая она у меня была, ласковая с детства, а вот счастья не знала. На крановщицу после восьмилетки пошла учиться, а как встретила своего этого, так словно и надломилась. Старше ее он на девять лет, сразу командовать начал. Говорит: «Не бросишь учебу, замуж не возьму». Она за ним и побежала. Обижать сразу начал, как сошлись. И что бы ей дурочке уйти бы, пока один ребеночек был, А она терпела, все на ней дома было, работала за двоих. А потом еще двое народилось. Как только ни уродовал он над ними, в школу не пускал. «Какая вам школа, - орет бывало,- за дровами все»! Егора и Олюшку его мать забрала, там они и выучились, а последний с ними был, не дал он ему учиться, так с шестью классами и остался. И характером Валерка весь в него, даром что на вид тихий, а если разойдется! Дерутся с папашкой смертным боем. Как Любашка моя умирала, Оля меня позвала помочь за матерью посмотреть. Да и сама она с сыном твоим каждый день приезжала, а ребенок маленький, на ночь домой ехали, а я оставалась бессменно. Так Федька и твоего не стеснялся, а уж что там меня! Мат, ор: «Тудыт-растудыт! Неси воду, неси дрова!» Я приехала, она ведь еще поднималась, а потом совсем слегла, пролежни начались, исхудала до косточек, все рак съел, только водичку пила. В зале она лежала, телевизор орет, я Федьку попросила: «Плохо ей, лихо, сделай потише». А он: «Ничего, она не слышит». А она отвернется и молчит, молчит и все. А потом боли начались! Ой, Таня, какие боли, ничего не помогало, рак уж везде пошел. Кричала она от боли, а они на нее как собаки: «Чего орешь, спать мешаешь!» А оба не работают, спи – не хочу целый день. Вот так-то, Таня. И умерла-то прямо на день рождения Валерки. Подарок ему сделала. Поесть попросила. Я ей супчик с картошечкой быстренько принесла, картошечку потолкла, она три ложечки и съела. В туалет ей нестерпимо захотелось. И пока я вышла, сползла к ведру, рядом с ней стояло. Стыдно ей было при нас-то. Я ее ругала, что ты, мол, стесняешься, а она отвернулась и все. Вот так-то, Таня, вот так. Только и попросила, чтобы похоронили там, где отец ее похоронен. Мы ее, Таня, там и схоронили. А Федька теперь жалеет, ой как жалеет, но поздно, поздно понял. И Валерка работать пошел, все умеет, оказывается, есть-то хочется.

Таня, вытирая гибкими пухлыми пальчиками слезы, негромко, поглядывая на спящего малыша, посапывающего на диване, сказала:

- Здесь, в совхозе, семья жила. Она тихая, безответная, всегда тяжеленные ведра в сарай носила (раньше у всех сараи со скотом были далеко от домов: все ютились в многоэтажках, а огородики-овощники, погреба за тридевять земель, а жить надо было, вот и таскались с ведрами). Я и имени ее не помню, а ее помню, идет всегда как-то медленно, летом как-то с перевязанной головой была – муженек разбил. Молчаливая, ни с кем не останавливалась, знала, что расспрашивать будут, дальше понесут, вот и несла она свою долю сама, без сострадателей. А он боевой красавец – брови густые, черные, высокий, на цыгана похож, ни одну юбку без внимания не оставит. Я тогда после развода к родителям с детьми уехала в Казахстан, приехала зимой, чтобы бумаги на детское пособие оформить. А тут Филлипец (такая, кажется, у него фамилия была) рядом с магазином меня остановил, изменившийся, состарившийся, какой-то потерянный. «Здравствуй, - говорит, - Ивановна. А у меня знаешь, бабка моя умерла. Знаешь вот, взяла и умерла». Слезы вытирает с ресниц черных и как-то неуверенно повторяет: «Умерла она, Ивановна. А ее, наверное, жалеть надо было… Я и не думал, что ее жалеть надо было». Представляешь, Аня, он с ней лет пятьдесят прожил и никогда не задумывался о том, что ее жалеть надо было, И сам вскоре умер, наверное, она его, спивающегося от одиночества и неухоженности, на том свете пожалела, к себе забрала.

Аня махнула рукой:

- Да я, Таня, сама такую жизнь прожила, хоть кино снимай. Всю жизнь на ферме, холод ли, жара ли – мы в резине, на сквозняках, все на себе. Тогда ведь не так, как сейчас. У нового фермера коровы в грязи, в навозе лежат, молоко доят, не моют ничего, несчастная скотина встанет, с нее льется, Никто не проверяет, молоко продают, я не пью такое, брезгую. А раньше коровку вычистишь, молокопроводы стерильные, мы с пяти утра до ночи на ферме. Домой в перерыве прибежишь, намоешь, наваришь, свою скотину обиходишь и опять на работу. А мой-то пьянь пьянью был, достал до такой степени, что я не посмотрела, что двое девчонок у меня (старше Любашки еще одна - Людка, я с ней сейчас живу), не посмотрела и выгнала. Как меня срамили, как стыдили, что бездомный с цыганами лазит, сейчас говорят бомжует, а тогда такого слова не знали мы, не пустила его больше в дом, хоть Любашка его жалела, но я от срама этого: воровать начал, продавать все, что попадется, - не пустила и все. Да и Любашку маленькую совсем стал к вину приучать. На столе бутылка, а она рядом стоит, ждет, когда он ей нальет. Ой, Таня, как я ругалась, как кричала. А что, кроме пинков, ничего не выкричала. А как бил он меня, когда я ему полтора рубля на вино не дала, да не было у меня тогда таких денег. Синяя вся была, как пинал, а сам-то рослый был, здоровый. Вот я и не стала больше терпеть. Выгнала и больше не пустила, смирился и больше не приставал. Так он у цыган что-то стащил и продал, а они мстительные, его в лесопилке заживо сожгли. Только ноги сгореть не успели. Ко мне соседка прибегает и кричит: «Там твой сгорел!» У меня все и оборвалось. Я туда, а там его уже вытащили, только ноги целые, а так головешка. Закрытым и схоронили. Снится он мне до сих пор, сейчас редко, а тогда часто. Все мне помогает, то на ферме, то по дому. То советы дает дельные, то во время отела коровы рядом со мной в самую трудную минуту. Все, о чем мечталось в жизни, потом во сне происходило. Тосковала я сильно. А однажды ночью – стук с дверь, понимаю – он. Дверь распахнула и в темноту говорю: «Постель расстелена, заходи», Тишина, никого нет. Закрыла дверь и заплакала. Утром мамке рассказала, ругала она меня, а что еще. Старшей моей и шестнадцати не было, как гулять начала. Она уродилась здоровая, рослая, сейчас в ней сто кило, тогда поменьше было. С фермы прихожу, она рвет, говорит, что картошкой отравилась. Я ее схватила, думала, удушу, соседка на крик прибежала, оторвала. Что делать, родился малышок, только простудила она его, умер через три месяца крошка совсем. А она опять в разнос пошла. Еще мальчонку нагуляла. Я к тому времени уже не одна жила. Представляешь, Таня, у моей соседки мужика посадили. Так он мой адрес одному там и дал. Письмо мне пришло, культурное такое, умное, так мол и так, хочу с Вами встретиться и ближе познакомиться. Я дура и поехала в Медынь. Свидание дали, Он там на расконвойке был. Вышел – высокий, красивый, слова лишнего не скажет. Прямо сразу в душу запал. Разрешили нам вместе побыть, он попросил фото девчонок моих прислать, все чин чином. А за что сидел, Таня, так и не рассказал. О себе все молчал. Так я к нему и стала ездить на свидания, один раз даже с Любашкой ездила.

Таня неодобрительно покачала головой.

- Да, Татьяна,- смиренно согласилась Анна. – Вот такая я и все. А как освободиться ему, он мне денег прислал на дрова и одежду гражданскую. Ой, каких дров я тогда, Таня, купила – березовых! А ему куртку, помнишь, были такие с шалевыми воротниками, ну и костюм, конечно. Все для жизни взяла и на еду осталось.

Таня оживилась: «Молодец, что деньги выслал, все тебе полегче с двумя девочками».

Но Анна отвернулась, махнула рукой и как-то заговорщицки прошептала:

-Да только после я от него никогда больше денег не видала, от Рыбина этого, фамилия у него такая была. Умный мужик был, Таня, ничего не скажу, умный, слова лишнего никогда не сказал и собой видный. Не скажу, чтоб обижал меня, даже жалел бывало. Как-то картошку копали, он мешок понес, а мне говорит: «Остатки эти не бери, я вернусь и сам унесу». Да куда там, все хочется побыстрее, я их в мешок досыпала и на плечо. Хрясть, Таня, и на колени упала, все мышцы растянула, опущение сильное получила. Так он меня ругал, что, мол, ты себя не жалеешь. Да и когда моя старшая ночью хахаля привела, на койке ну сама понимаешь, что там творили, а мальчонка ее с дивана и свалился, два годика ему было, плачет, а они хоть бы что, я, Таня, хотела встать и послать их подальше, а он не дал: «Молчи, - говорит, - и не лезь». А утром я ее отругать хотела, а она меня, веришь ли, Таня, за грудки схватила и бить начала. Так била, что я еле вырвалась и на ферму убежала. А вечером, как ее не было, мешок свой собрала и к матери в Алтухово ушла. Такая меня, Таня, обида взяла! Такая обида! Я ведь их как могла поднимала, сама растила. А она меня так…

Анна заплакала, но тут же, махнув рукой, продолжила:

-Так Анатолий этот за мной пришел: « Возвращайся, - говорит,- это жизнь. Возвращайся, а то Людка, кобыла такая, мне проходу не дает. Все бока мне обмяла, сучка да и все». Я и вернулась. А что делать, Таня, Любашка еще в школе училась. Растить надо. А Рыбин-то как гулять начал! Пил да гулял, пил да гулял! К городской ушел от меня. Ему сразу в нашей дыре не понравилось. А что – печка, ферма, навоз. А у нее пожил да опять воровать начал, она его и прогнала. Это я потом от его первой жены Веры и от его сына (они в Кубинке жили) узнала, что первый раз его в Омске за воровство посадили. Вера с ним семь лет прожила, а как заметила, что он ворует, с ним и разошлась. Это она мне на его похоронах рассказала, с новым мужем приезжала, очень хорошая женщина, сын тоже самостоятельный, с деньгами приехали, все похороны на себя взяли. Посмотрели, что у меня кроме нищеты в доме никакого добра не было. Все, Таня, на себя и взяли. Ну ладно, Таня дорогая, я отвлеклась. Как эта городская его выгнала, так он ко мне опять и пришел. А у меня такая обида в душе, такая обида, но вида не показываю, говорю: «Что же это ты в мою дыру непролазную вернулся? Не держат тебя в хорошем месте»? А он, Таня, и говорит: «Все, больше я так поступать не буду». Вот так-то, Таня, и приняла я его обратно. И зачем приняла? На позор и горе одно. Людка ведь так под него и легла. Я знать сначала не знала, а соседи-то все знали, а как девочка родилась у нее – копия Рыбина! Да и сам он мне сказал, Таня, стоим вот так возле пилорамы, а он мне и говорит: «Девчонка-то моя…» Я так и обомлела. Но ничего не сказала, а что скажешь, Таня, ничего не скажешь. А девчоночке этой сейчас двадцать пять, хорошая девчоночка, самостоятельная, но копия Рыбин! Копия, Таня, Рыбин. Я в прошлом году с ней к Вальке - сестре - поехала, говорю потихоньку, пока Настюша не видит, говорю Вальке: «На кого похожа»? Она руками всплеснула: «Рыбин, ей-Богу, Рыбин»! Вот так-то, Таня. А девчоночка самостоятельная, замуж вышла, сынок у нее такой же, как Олин, - Аня кивнула на спящего малыша, - в семью хорошую попала, все у нее есть. Рада я за нее, Таня. Да я ей все рассказала. Она спросила, кто ее отец. Людка ей говорила, что Сашка из Оболенского, а я ей все рассказала, заплакала она и говорит: «Как же ты, бабуля, жила после этого»? А вот так, Таня, и жила. Плакала и молчала. А в детстве я боевая была, хоть в детдоме Азаровском сначала росла. У матери пятеро было и все от разных. Мы от первого, от мужа. Ничего о нем толком не знаю. А как мать одна осталась, в работницы к учителям пошла, у них одна дочка была и сын с одиннадцатого года рождения, а сам он с восемьсот какого-то, жили зажиточно, сахар у них, может, помнишь, Таня, большими головками был. Видели мы в окошко, когда мать там была. А как Егор Петрович овдовел, дети его в город уехали, моя мать к нему и стала на чай вечерами ходить Мать у меня с двадцать пятого года, а он такой был! Всю жизнь по бабам шастал, уже потом и дети с матерью общие были, ему за семьдесят стукнуло. Так вот. Я отвлеклась, Таня. Мы маленькие одни, а она там с ним чай пьет. Активисты раньше, Таня, были, вот они и услышали, как мы с Валькой маленькой в нетопленой хате плачем. Они туда, к Егору Петровичу, так мол и так, Катька у Вас? А он поначалу отперся: «Какая, - говорит,- Катька?» «Да вот такая»! - тетка из сельсовета его отодвинула, а мать там сидит. Времена, Таня, были такие, что партейному мужику открыто гулять нельзя было, он с ней и жить стал. Дородный был, лопал все подряд. Да и на учительской работе разве силы потеряешь?

Таня горько усмехнулась:

- Как сказать, Аня. Я все школе отдала: и здоровье, и молодость, и семью, и детей. Нищая на пенсию вышла, ни сил, ни уверенности в завтрашнем дне – ничего.

Анна недоверчиво посмотрела на нее, но спорить не стала. Немного помолчав, она снова с жаром пустилась в воспоминанья.

- А чужие дети-то кому нужны? Вот и отправили нас с Валькой в Азаровский детский дом, я там и в школу пошла. Правда, Таня, Егор Петрович ко мне один раз приезжал, большенькая я уже была. Дал мне восемнадцать рублей. Это богатство для меня было! Я их за резиночку на штанишках засунула да и забыла, а как в туалет пошла, они и выпали. Душа замерла, как заметила через час, я в уборную, а они на краешке лежат, чистые еще. Долго я их берегла. А тут реформа в шестидесятые приспела, так у меня рубль восемьдесят и осталось. Вот так-то, Таня. Да я про Рыбина тебе, про мужика моего не досказала. До того опустился, что перед людьми стыдно. Коров пасти нанялся. А какой пасти! Чуть ему копейку дадут, он уже и пьяный, ненормальный просто, как Людкина предпоследняя говорит, неадекватный. У Людки -то шестеро и все от разных мужиков. Младшей восемь лет. Ой как, Таня, они меня обижают, и матом могут, а Людка хоть бы что. А я ей говорю: «Мне недолго осталось, сдохну я, а они вырастут и будут к тебе так же относиться, как ты ко мне, другого они не понимают, поплачешь тогда за все мои слезы». Так вот, Рыбин коров в поле выгонит, сам в борозду свалится, а скотина на огороды, на посевы. Я женщинам говорю: «Вы бы лучше сами по очереди коров пасли, целее они будут, разве не видите, что не в себе человек». Да куда там! Так в борозде и умер. Уж десять лет как умер. Нашли его вечером. А у меня ни гроша за душой! Пока он в морге лежал, я через милицию его сына и жену нашла. Приехали они и похоронили его. Вера в гости приглашала, да куда я от Людкиной оравы поеду. Вот так-то, Таня,- Анна отвернулась и заплакала.

Таня, стараясь ее отвлечь, участливо спросила:

- А к матери ты когда вернулась? Забрала она тебя из детдома?

Аня махнула рукой:

- Да нет. Как Егор Петрович в шестьдесят четвертом году умер, ей не до нас было. А тут я школу закончила, в Кондрово заканчивала, на стройку в Калугу попала. А Валька, сестра, в Иваново. А я, значит, там и стала встречаться с первым своим. Жениться собрались, вместе жить стали. Ну я и залетела. А он как озоровать начал. А я все-таки решила рожать, пошла, на учет в больнице встала. А вижу, что совсем он меня под себя подминает, уж очень он жестокий был. Я вечерком вещички свои собрала и к матери сбежала. Приняла она меня и нянчить Людку потом помогала, я ведь сразу на ферму пошла. Работать тяжело было, все вручную. У нас свет только в семьдесят четвертом в деревню провели.

Таня покачала головой:

- О мать Россия, все в республики перли, на границе в Казахстане дорога в аулы была асфальтированная с тридцатых годов, мой дедушка строил дороги и мосты, там в семидесятые у всех уже стиральные машинки были, да и машина не была редкостью, а свои деревни в грязи без света существовали, русские женщины все выдержат, все на себе вытянут.

- Да мы, Таня, об этом не думали, жить и работать надо, всему радовались, молодые были, да и жизни другой мы не видели.

Малыш заворочался. Таня, вытянув опухшие больные ноги, прислонила голову к спинке кресла. Молчание наполнило комнату. Обе собеседницы думали о своем. Анна вытирала выступившие слезы, Татьяна с горечью думала о судьбе тех, кто изначально призван нести в мир нежность, тепло, любовь.

Женщины, женщины, русские бабы, битые-перебитые, униженные до беспредела, о себе в этой жизни забывшие, только вы можете пожалеть того, кто вас не жалел, кто жизнь вашу превратил в бесконечное страдание, любить и помнить того, кто не достоин стопы вашей поцеловать, сострадать тому, кто страдания вашего не понимал и человеком вас не считал. И все у нас в России без спасительной серединки, вырвались ваши дочки-внучки в большую жизнь, на мир взглянули другими глазами и зачастую сами стали верховодить в этой жизни, командовать, унижать, бросать близких, иногда и беспомощных на произвол судьбы. А истоки современной жесткости женщин в вашем прошлом, когда за вашей спиной, сидя на вашем горбу, мужики превращались в бесполых, вечно пьяных двуногих, которым все в этой жизни безразлично, хоть трава не расти. И гибрид такой стал, к несчастью, частым явлением в быту. Слава Богу, что остались еще и те, кто жизнь свою за Россию и близких отдаст, кто способен защитить, понять, приласкать, и перевес пока на их стороне. Иначе Россия наша давно бы перестала существовать. А пока существует, пьянствуя и сквернословя, именно существует, не до конца поняв, что жить можно только усвоив Истину Христа, Истину Любви, Истину Милосердия и Сострадания.

15 августа 2012 г Ворсино.


В пути

Лето пролетело быстро. Безрадостные дни не принесли облегчения ни душе, ни телу. Дома, на «фазенде», что-то вяло, без внимания читала, что-то пыталась писать, но все валилось из рук, ощущение внутренней пустоты не давало сосредоточиться хоть на чем-нибудь. Хотелось бросить все, сесть в поезд, как много лет назад, и уехать, скрыться, сбежать. Но верно говорит народная мудрость: от себя не убежишь. Проблемы, нагруженные на мои плечи «сильным полом», не давали возможности исчезнуть, испариться, раствориться в огромном пространстве страны.

Наконец-то звонок от Ольги Васильевны: ждем на работу. Электричка, заполненная полусонными людьми, понесла меня в родную Москву. К сожалению, в Пансионе ждал неприятный разговор о том, что пенсионеров сокращают. Еще одна проблема: что делать дальше? Уволены три сотрудницы, из «старейшин» осталась я. Надолго ли? Горькое это дело – необеспеченная старость.

И опять ночные смены, повзрослевшие наши красавицы-девчонки, загорелые, радостные, полные жизни и надежд. Рядом с ними становится легче, забываются собственные проблемы. Я всегда внутренне благодарю Господа за то, что Он дал мне возможность прожить жизнь в школе, рядом с детьми, потому что никого на свете нет лучше детей, разных по характеру, воспитанию, умственным данным, но еще чистых душой, способных чувствовать и бескорыстно сопереживать. И с каждым годом я еще увереннее в том, что нет плохих детей, есть плохие воспитатели, способные посеять в их душах и равнодушие, и безответственность, и грубость. А воспитывает их все: и семья, и школа, и улица, и телевизор, а сейчас еще и интернет. Тут уже не лебедь, рак и щука тянут детскую душу в разные стороны, а толпа, старающаяся прикоснуться хоть к частичке детского сердечка. Поэтому оно стало еще беззащитнее, ранимее и болезненнее. И горе тем душам, которые попадут под влияние пошлости, подлости, беспринципности, потому что вырваться от такой безнравственной опеки ой как трудно.

А пока я в воскресной электричке, мест нет, дачники возвращаются в Москву, не то что сесть, встать негде. Стою почти у двери, но есть возможность повесить сумку на спинку сиденья. Рядом сидят пожилые люди, едут, видимо, от Калуги, успели познакомиться. Седой мужчина с прической в стиле первого парня на деревне семидесятых годов прошлого века убедительно рассказывает слушающим его женщинам о том, как у них в деревне под Козельском соседка во всяких животных превращается, колдунья натуральная. Видя, что и я навострила уши, он еще громче рассказывает о похождениях шустрой бабки, которую боится вся деревня. Худая остроносая женщина с умными насмешливыми глазами перебивает его: «Да у вас там Оптина пустынь, святые места, съездите, водички святой наберите, окропите все, а вы боитесь чего-то. У вас такие старцы, а вы от колдуньи шарахаетесь».

Мужчина оживился: « Оптина! А вы знаете, что там на Пасху трех монахов убили»?

- Конечно, - кивнула головой женщина.- Читала я об этом.

-Читала?- мужчина посмотрел по сторонам. – А я знаю, как это было и куда пошел убийца после, да я это знаю. Он как одного убил, потом второго, потом третьего, а никто его не видел, он и пошел к одной тетке, у нее дом на отшибе стоял. Это девять часов утра было. Тетка эта ничего про убийство не знала, его в дом пустила, он ей сказал, чтоб никуда не выходила. Она тут и заподозрила неладное, что человек нечистый какой-то. Вроде как по воду пошла, а сама в милицию. Вот так его и взяли. Голоса у него, говорят, какие-то были. А вы кем работаете?- обратился он к собеседнице.

- Я на пенсии давно, а была старшим научным сотрудником в институте.

- Как это старшим? - полюбопытствовал мужчина.

- Да так, сначала идет профессор, потом доцент, потом уже старший научный сотрудник. Все должны регулярно подтверждать свои степени, писать и издавать труды, научные разработки.

- Понятно, - закивал мужчина. – А Вы как у нас в колхозе бригадир, вроде этой должности были.

Женщина рассмеялась:

- Вот уж не думала! А Вы чем в жизни занимались?

- О! У меня много профессий: я и тракторист, и бульдозерист, и экскаваторщик. Все умею. Министру обороны в свое время дачу строил, он от нас недалеко обосновался, вот я и строил.

Духота заполнила все пространство вагона, рядом со мной начинает медленно падать на пол пожилой лысый мужчина в безрукавке. Молодой человек, час не замечавший, как покрывается испариной от переутомления и усталости старик, отрывается от планшетника и вскакивает с удобного места. Мужчина молчит, кажется, что он не дышит, я потихоньку прикасаюсь к руке, пытаясь узнать, не нужна ли помощь. Тот молча отрицательно качает головой.

Вот и Киевский вокзал. Вагон пустеет. Рядом со стариком остаемся я пассажир с рюкзаком, тоже простоявший всю дорогу. Мы предлагаем помощь, но старик отказывается, тяжело поднявшись, выходит из вагона и исчезает в людском потоке.

Смена закончилась поздно, я опять прыгаю по ступенькам эскалатора, торопясь на электричку. Работы было много, ноги словно налиты свинцом, но топать надо. Успеваю на электричку потому, что отправление перенесено на двенадцать сорок три. Даже место удобное досталось, возле окна. Устала так, что даже задремать не могу. За спиной мама уговаривает малыша потерпеть, ехать далеко, до Калуги:

-Сиди спокойно, ты ведь уже взрослый, почти мужчина. Тебе уже четыре года, опусти ножки, видишь, все мужчины сидят спокойно.

Малыш, вздохнув, сел, но потом, поразмыслив над мамиными словами, негромко, сильно картавя, произнес:

-Да, мамуля, мне узе четыле года, а я есе дазе сигалеты кулить не начал. Когда зе начинать, раз узе четыле года.

- Сынуля, не обязательно начинать курить сигареты, многие взрослые не курят совсем.

-Нет, мамуська, это не настоясие, это иглушечные взлослые, а те, котолые настоясие, кулят сигалеты. А я сейчас получаюсь не настоясий.

Мама, не найдя контраргументов, решила перевести разговор на другую тему:

- Лето прошло, зима скоро. А давай мы зимой купим настоящую, живую, не пластмассовую елку!

- Зывую!? – удивился малыш. – С глазами? И с лотом, стобы конфеты ела? А по комнате она бегать будет?

Мама рассмеялась:

-Ну, если ей у нас понравится, то будет.

Малыш замолчал, обдумывая ситуацию. От нетерпения он встал на лавке, почти дыша мне в затылок. Я обернулась. Синие умные глазки в упор смотрели на меня.

- Тебя как зовут?- тихонько спросила я. Малыш молчал, разглядывая мои очки.- Максим?

- Ваня,- шепотом произнес малыш и повернулся к маме:

- Мама, смотли, какая оцьковая тетя сидит, ну смотли, она доблая, она не говолит: «Усадите лебенка на место».

Мама сама попыталась усадить Ваню на место, вернее, уложить:

-Ванюша, нам ехать долго до Калуги первой, сейчас все солдаты ложатся спать, ты ведь тоже солдат, тебе тоже положено спать.

Малыш послушно вытянулся на лавке, но через секунду подскочил:

-Мама, а когда все солдаты плосыпаются? А вдлуг я усну, а всем солдатам плосыпаться надо будет и двадцать пелвая Калуга узе появится, а я сплю. Нельзя мне спать.

-Не двадцать первая, а первая,- исправила мама.

-Тогда почему она так далеко? Пелвая должна быть близко.

За окном промелькнуло Ворсино, скоро Балабаново, народ начинает подтягивать сумки-коляски к выходу. Время пролетело быстро, и я понимаю, что это благодаря маленькому детскому лучику, неожиданно осветившему нашу будничную поездку своей непосредственностью и любознательностью. Мысленно говорю Ванюшке: «До свидания»,- и выхожу на серый перрон.

13 сентября 2012г.









Урджар


Памяти отца моего, Возчикова Ивана Андреевича, посвящаю


Лейтенант неспешно пересек пыльный двор отделения милиции. Лошади, поддерживая легкие дрожки, переминались с ноги на ногу: жара и оводы не давали расслабиться после дороги. В старом глинобитном здании только старшина Николай Кобелев, голубоглазый, курносый, молодой, но тоже фронтовик. Здесь, в степном районном поселке с горячим названием Урджар, не знают, что такое бомбежка, а вот голод знаком. Особенно это заметно по худым лицам согнанных в села района во время войны чеченцев, несмотря ни на что не желающих работать так, как поволжские немцы, тоже волей судьбы оказавшиеся в Семипалатинской области, но сумевшие укорениться и здесь, устроить свои чистые саманные домишки так, что сразу видно было, что руки хозяев не приучены к отдыху.

В маленьком кабинете прохладно. Скрипнул под новым хозяином стул. Лейтенант достал потрепанные папки. На знакомство с делами много времени не надо. Основное неделю назад обрисовал Николай, обрадовавшийся появлению нового начальства. А как не обрадоваться: на весь огромный район был он да еще один милиционер, а теперь их трое – все полегче. Да еще обещают пополнить штат новыми сотрудниками. Позавчера свозил бывшего особиста на хутор Малак, колхоз «Заветы Ильича» называется. Грязь и нищета поразили даже дошедшего до Кенигсберга лейтенанта. В низких мазанках на деревянных лавках копошились чумазые сопливые детишки. Чеченки, отворачиваясь от высокого молодого русского, быстро исчезали в сараях, из которых тоскливо гортанно кричали потревоженные индюки. Рассмешил статный чеченец, несмотря на молодость имевший славу врага народа, в деле ему вменялся бандитизм, была и маленькая бумажонка с доносом, что Гитлера хотел встречать на белом коне. Глядя на нового начальника, ожидая его реакции, Овцемат усмехнулся: «Зузий не боится, только фуфайка трясется». Лейтенант рассмеялся, рассмеялся и чеченец. Обоим стало легко, каждый почувствовал, что рядом с ним не враг. Застенчивая кареглазая жена Мако быстро накрыла на стол и незаметно исчезла.

Лейтенант отодвинул выпитую кисешку, помолчал и негромко сказал: «Спасибо, вчера в Науалах овец увели, это были ваши. Сегодня отдыхай, а завтра я за тобой приеду». Овцемат согласно кивнул: «Хорошо, овец вернем, а там наказывай, как знаешь».

Покоя не давало одно дело: опять убили объездчика. Это не первая жертва. Кто? Мужиков-то нет, кто погиб, кто искалечен. Кто? Казахи? Исключено. Добрые, нищие, они сами голодали, но делились последней лепешкой с прибывшими во время войны спецпереселенцами всех мастей и национальностей. Фронтовики? Вспомнился Акильжанов из села Науалы – разведчик, грудь в орденах, за правду жизнь отдаст. Немцы? Нет среди тех, с кем пообщался лейтенант, способных на это.

Лейтенант достал папку с доносом. Опять пишут о том, что Шнайдер враг народа, что против советской власти высказывался. Вчера вызванный в кабинет немец, не зная, куда девать от волнения большие мозолистые руки, доказывал, что ни в каких делах не замешан, некогда: на них весь колхоз держится. И это было правдой. Лейтенант смотрел на него и понимал, что сказать ему про донос нельзя и оставить его без наказания нельзя. Завтра доносчик напишет свой пасквиль уже про него, как покрывающего врага народа. Пойдут оба. Он в лагерь, а немец дальше березовой рощи не дойдет, после следствия и приговора по пятьдесят восьмой его просто молча расстреляют и закопают под белоснежными стволами деревьев, напоминавших людям о далекой России среди огромных пирамидальных тополей и пыльного корявого карагача. Пришел на выручку Николай: «Мужик он хороший, честный, спасать надо. Вчера в Ириновке ларек ограбили, опять чую, что это одна шайка, это те, кто объездчиков убивает, давай, Ваня, ему этот ларек повесим, так год за воровство получит и вернется, а по доносу ему каюк, только говорить ему не надо, не поймет, и ты с ним загремишь». Лейтенант молча кивнул. Предстоял тяжелый разговор с немцем.

Предъявляя обвинение оторопевшему от несправедливости человеку, лейтенант старался не смотреть ему в глаза. Несколько минут ошарашенный Шнайдер молчал, потом заплакал, упал на колени и тихо выдавил: «Не воровал я, матерью клянусь, не воровал…Нельзя так, человек ты или нет? Нельзя… Не воровал я. Разберитесь… Семья у меня, позор это, жена беременная. Голодать будут… Не я это…». Лейтенант вызвал конвойного. Немец, оцепенев от того, что делают с ним, стоял на коленях, не двигаясь. Лейтенант отвернулся, сдавило горло от подступивших спазм. Он слышал, как волоком потащили немца, как кричал он, вырываясь: «Молодой ты, а сволочь, не воровал я! Будь ты проклят! И дети твои тоже! И внуки! Пусть и они сидят за твое паскудство. » Детей и внуков у лейтенанта не было, но на душе было плохо до тошноты.

Папка с делом по убийству объездчика лежала особняком. Что-то было в этом деле не так. Что-то не так. Понятно было, что в районе орудует банда. И ларьки, и убийства – дело рук одних и тех же. Приезжих в принципе быть не может: каждый человек на виду, расстояния огромные, транспорта нет, люди на быках триста километров и в жару, и в мороз в Аягуз едут, тут каждый чужой заметен. Здесь орудуют те, кто прячется. Надо посмотреть, что принес Николай с места убийства. Опять пыжи. Такие же, какие пылятся в сейфе после прошлого убийства. Лейтенант аккуратно развернул тугой пыж. На клочке корявыми буквами были нацарапаны адрес и фамилия матери трех братьев Хуторных, еще в сорок третьем дезертировавших с фронта, без вести канувших в водовороте войны: толи погибли, толи в плен попали, толи скрылись. Вот так! Живы, значит, негодяи.

Брали братьев ночью. Растерянные, потерявшие чувство опасности от безнаказанности, Хуторные выползали из подвала в маленьком домишке на окраине Урджара. Мать молча смотрела, как на сыновей надевали наручники. Ни слезинки не было в ее глазах. Понимала, видимо, что родила и вырастила упырей, а может быть, просто устала от постоянного страха и вины за то, что творили сыновья. Коренастые, сильные, при задержании они не оказали сопротивления, затравленно глядя в пол, дали себя арестовать. Закончилась мерзкая история преступников, за дела которых год назад были осуждены невиновные люди.

Лейтенант шел по ночному Урджару, темнота разрывалась редкими огоньками из домов. Впереди была жизнь. Долгая и разная.

Через год вернулся Шнайдер. На виду у всех подошел к лейтенанту и плюнул ему в лицо.


12 ноября 2012 г. Ворсино.




























Я знала честь и горькое бесчестье.

Хотя всегда старалась честно жить.

Но вечный грех сухой жестокой вестью

Рвал тишины врачующую нить.


Нелепость совершившихся событий

Сражала неизменной простотой.

И трещина в моем обычном быте

Зияла черной гулкой пустотой.


И я рвалась спасать, искать и слушать

Тех, кто меня по жизни не жалел.

Но боль за них, за их больную душу

Копила суету нелепых дел.


Пороги бесконечных унижений

Я обивала, милости прося.

И сердце от бесчисленных скольжений

Стучало там, где быть ему нельзя.


И снова боль, разорванная сыном,

И снова повторение судьбы.

И снова зло хихикает мне в спину:

«Это за то, что вы - мои рабы».


Прости, Господь, за мой неслышный ропот,

Я понимаю, в чем моя вина.

Моей молитвы тихий робкий шепот

Дает мне знать: я снова не одна.


11 июня 2012 года. Ворсино.















Я постигаю жизни суть,

Карабкаясь и умирая.

Я прохожу свой скорбный путь,

Я не стремлюсь к воротам Рая.


Но я хочу лишь тишины

Для сердца и души усталой.

Хочу я мира без войны.

Такой я не была,

А стала.


Хочу лужайку и цветы.

Хочу смотреть на лучик яркий.

Хочу уйти из темноты

Страданий, где так больно, жарко.


Хочу молиться без тоски.

И, обретая силу Духа,

Смотреть, как жизни лепестки

Уходят, не касаясь слуха.


К чему нелепая борьба?

Она бессильна и жестока.

Опять в тиски меня судьба

Берет и комкает до срока.


29 февраля 2012г.



















Убит в темнице Иоанн,

Учениками похоронен.

Иисус один оставил стан.

Но весть о Нем неслась в народе.

Порывы веры и надежд

За Ним вели толпу в пустыню,

Чтобы хоть к краешку одежд

Припасть – и чудо – боль застынет!

Толпа – пять тысяч перед Ним.

С мольбой к Нему тянули руки.

Он, тихой жалостью томим,

Их исцелял, гасил их муки.

На берег сумрак наползал.

Ночь двигалась без промедленья.

И ученик Ему сказал:

- Поесть их отпусти в селенья.

Им надо хлеба, чтобы жить,

Чтоб стать умнее и свободней…

-Нет, им не надо уходить,

Вы их накормите сегодня.

Две рыбы здесь и пять хлебов.

Всех на траве вы рассадите.

И знайте, вера и любовь

Важнее хлеба, что едите.

Молитву тихую творил.

Она плыла над миром к небу.

Он Господа благодарил,

Он звал людей к иному хлебу.

Хлеб передал ученикам.

Они его несли народу.

Он вверил чутким их рукам

Чужую жизнь, любовь, свободу.

Двенадцать полных коробов

Осталось после насыщенья.

И обнимали всех любовь,

Восторг, всеобщее прощенье.

Ученикам велел отплыть,

Сказал негромко: «Скоро буду».

Хотел с народом чуть побыть.

Мир замер в ожиданье чуда.

Он по домам отправил их.

Ушел, по камешкам ступая.

И ветер над пустыней стих,

А ночь надвинулась слепая.

30 июля 2012г.

По водам

Страх, одиночество, разброд.

Неверные, больные души.

Христос отпустит весь народ.

Он сна их снова не нарушит.

Молитва жаркая в тиши.

А лодка дальше – в море, в море...

И вечер сумрачный спешит.

И только чайки ветру вторят.

Крепчает встречная волна.

Они все дальше – маловеры.

Боятся бездны, зла и дна,

Не зная Истины и меры.

Господь вступает на волну.

Она Его слегка качает.

Он видит цель и цель одну:

Спасти тех, кто Его встречает.

Но ужас души их объял.

Они кричали: «Призрак это»!

- Нет, это Я,- Иисус сказал.

Он излучал потоки света.

И только Петр произнес:

- Господь, вели пойти по водам.

-Иди,- велел ему Христос. -

Дай веры знак слепым народам.

Шагнул, пошел, словно по дну.

И вдруг шатнулся он в испуге.

-Господь! Спаси! Спаси! Тону!-

Cтал исчезать в прозрачном круге.

Тот сразу руку протянул:

-Эх, маловер, ты усомнился.

Ты веру чистую спугнул…

А Петр перед Ним склонился.

-Воистину Ты Божий Сын,-

Ученики шептали в лодке.

А Он стоял опять один –

Святой, таинственный и кроткий.

………

Мы в одиночестве бредем,

Шагая через тьму и муки.

Когда мы по водам идем,

То держат нас благие Руки.


23 июля 2012 г. Ворсино.


Сбежали крысы с корабля


Сбежали крысы с корабля,

Сижу одна в пустой квартире.

И мокнет за окном земля,

Застыла боль в холодном мире.


Молчит забыто телефон.

Молчат друзья, молчат подруги.

И только жизнь, как зыбкий сон,

Хранит от смерти в хрупком круге.


Усталость от нелепых дел

Сковала душу цепкой хваткой.

Неужто это не предел?

Опять судьба играет в прятки.


Манит покоем, тишиной,

Но открывается оскалом.

Мне легче быть сейчас одной,

Ведь души близких – словно скалы.


Сбежать куда глаза глядят

Хочу, но словно белка в клетке

Мечусь, и теплая слеза

Мне ставит горестные метки.

…………….

Сбежали крысы с корабля.

Да кто их тронет…

Но есть причал, и есть земля…

И он не тонет.



15 ноября 2012 г.










Мы бьемся в скорбях и во лжи

И потому черна дорога.

Нас окружают миражи

Без мира, без любви, без Бога.


А скорбь мирская тяжела.

Она нас незаметно рушит,

На углях тлеющего зла

Дотла сжигает наши души.


Мы ищем деньги и почет

И красим мир в иные краски.

А жизнь без любви течет,

И бьется в сатанинской пляске.


И забываем мы, спеша,

Что на земле и нас не станет,

Что только светлая душа

Перед Спасителем предстанет.


Срывая путы бытия,

В терпенье силу обретая,

Душа вселенская твоя

Поймет, что Истина простая.


Что мы сильны только в любви

И только с ней легка дорога…

Пока не опоздал, зови

Любовь, смирение и Бога.


18 января 2013. 1ч 12 минут.















Не оставляй нас, Господи…


Наконец-то я в отпуске. Я люблю Пансион, девчонок, с которыми работаю, своих милых бескорыстных коллег и благодарю Господа за то, что дал мне возможность поработать здесь. Но работа с детьми – всегда ненормированный труд, физическая и душевная усталость, я вижу, как выкладываются все, стараясь сделать для воспитанниц все, что в их силах, часто в ущерб своему отдыху и здоровью. Вижу, как к концу года устала красавица, умница, несущая на себе бремя ответственности за все в Пансионе Наталья Анатольевна Макшакова, хотя внешне остается все такой же строгой и требовательной. Наша Ольга Васильевна, начальник курса, стоически держится под грузом ежедневных проблем с девчонками и коллективом. Классные руководители разрываются между детьми и горой отчетов, которые должны представить к концу года. Выматывающая бессонная работа и у ночных воспитателей отняла все силы, довела до опустошения, казалось, отдыха не будет никогда. Но мир, Слава Богу, устроен так, что все когда-нибудь заканчивается.

Дома накопилось куча дел, я бросаюсь на амбразуру: в жару пытаюсь осилить окучивание картошки на огороде. Не осилила, конечно, тороплюсь еще и потому, что завтра в храм, к своим обязанностям, которые за меня выполняют Елена Леонидовна и Татьяна Максимовна. Таня, к нашей радости, закончила обмен квартиры, они с сыном Петром будут жить в двушке, но нужен ремонт, и она не сможет завтра прийти: будет ждать сантехников. Леночка после больницы, ей очень тяжело, но она стойко выручает нас, работая одна. На Троицу она до такой степени устала от потока людей, оформления записок, молебнов, что вспомнила, что не подошла к Чаше во время Причастия только тогда, когда служба закончилась.

Воскресенье. Бегу в храм пораньше, наши бабулечки приходят рано, надо все приготовить, оформить, да и самой хочется помолиться до начала службы, поставить свечи, потом будет некогда.

Первой приходит Лена. За ней неспешно появляется Валентина Павловна, устало садится, чтобы отдышаться: утро, но на улице жара под тридцать.

Потом, громко обсуждая какую-то проблему, заходят две Кати: Кривопалено и Лепешова. Живут они далеко, в Ивакино, там как работницы фермы много лет назад получили в зеленом деревянном бараке, пользующемся недоброй славой, квартиры без удобств. Так и живут под гул машин на Киевской трассе, до Ворсино добираться далеко, но в храм приходят первыми.

Постепенно помещение заполняется, все радуются встрече, я смотрю в их много лет знакомые мне лица и понимаю, насколько прав батюшка, говоря, что это самое большое счастье – видеть дорогие лица.

До пенсий еще далеко, конец месяца, я вижу, как женщины выкраивают на еще одну свечку, как вытряхивают кошельки, стараясь принести Господу свою скромную, но с любовью отданную лепту. Состоятельных людей в храме нет. Но здесь все от души, от сердца, с любовью.

Выставляем «побирушки»: на ремонт алтаря, на строящийся в Жукове храм, просто ящики для пожертвований. Ни одна из них не пустует, понемногу заполняясь десятками, пятидесятками, редкими сотнями.

Приходит Лена, фамилии ее мы не знаем, знаем только то, что ее и мать из центра Москвы обманом вывезли в неотапливаемый барак без света, воды и прочего. Поверили негодяям, что в обмен на квартиру получат дом в дачном поселке и подписали бумаги. Мать умерла в первую зиму, а Лена, грязная, седая, нечесаная, без документов, с большими странностями, голодная, каждое воскресенье приходит в храм. На кухне тетя Дуся и Ярослава Иосифовна кормят ее, дают с собой кашу, хлеб, печенье. В храме женщины стараются дать ей немного денег на неделю. Лена смотрит на всех равнодушным, ничего не выражающим взглядом, молча берет все, что ей дают, кладет за свечной ящик лист, на котором написан набор слов на разных языках, какие-то адреса в Париже и Лондоне, имена святых, названия улиц и уходит. Ее пытались определить в интернат для инвалидов, но она категорически отказывается, мотивируя это тем, что свой дом она не оставит, и опять зимует в бараке без света и тепла.

Литургия проходит на одном дыхании, народу немного, только к обеду появляются молодые мамы и папы с детьми, в комнате воскресной школы начинается веселая детская возня.

Наша староста Марина зачитывает послание из епархии о бедственном положении народа Сирии, где идет война, гибнут люди, нет медикаментов и продуктов. В конце послания просьба оказать помощь бедствующим сирийцам и благословление на церковный сбор средств. Мы с Еленой Леонидовной переглядываемся, ставим еще одну «побирушку», не надеясь, что она заполнится. Но от амвона одна за другой заспешили наши женщины, в железную банку из-под печенья полетели десятки, пятидесятки, рубли, пятаки.

Я смотрела и думала, насколько велик душой наш народ, мягко говоря, небогатый, привыкший обходиться малым, экономить на себе, отказывать себе во многом, но способный поделиться с незнакомым народом, о котором многие из них раньше и знать-то не знали, отдавать, даже не задумываясь о том, дойдут ли до страждущих эти средства, помогут ли бедствующим их рубли и пятаки, нормально ли это в стране, где Ксюша Бородина купается в шоколаде, где господин Прохоров одаривает баснословными зарплатами зарубежных игроков толи в футбол, толи в хоккей, тратятся миллионы на дорогие авто и наряды, тусовки слабо мерцающих «звезд», бросаются деньги на сомнительные лекции новоиспеченных политиков со старыми пороками мошенников, но наши женщины об этом не думают, слово «беда» для них сигнал: надо помочь, надо поделиться, надо отдать.

Банка заполняется, пустеет храм, из трапезной звон колокольчика приглашает всех на обед. Только вселенские лики святых и непостижимый взгляд Христа смотрят на нас, задержавшихся за свечным ящиком. И одна мысль бьется в усталых мозгах: Спаси нас, Господи, не оставляй нас Своей милостью и попечением, Своей жертвенной Любовью и состраданием, не дай охладеть нашим сердцам, не оставляй нас…


30 июня 2013 г.









































Все суета. Мы все под Богом.

Все мирозданье – в простоте.

С Ним мир, и с Ним легка дорога.

Все остальное – в пустоте.


Все суета: богатство, сила.

Все канет в будущем, в веках.

Каких гигантов смерть косила,

Ведь все только в Его Руках.


Все суета. Настанут сроки.

Жизнь человека коротка.

Вы правы, древние пророки,

Что все вершит Его Рука.


16 марта 2013 года


































Когда же кончится зима.

Душа застыла.

От холода схожу с ума.

Ничто не мило.


Когда же кончится зима

С сырою стужей.

В комок я съежилась сама.

И мир все уже.


Когда же кончится зима

И ветер зыбкий,

Тепло любви войдет в дома,

Вернет улыбки.


А реки скованы до дна.

Гудит стихия.

В вагоне съежившись одна,

Пишу стихи я.


Когда же кончится зима.

Скользка дорога.

Уйдет мороз, исчезнет тьма

Во Славу Бога.


Март 2013 г.
























На книгу пророка Исайи

Вам нужно, чтобы вас снова били,

упрямые бунтовщики?

…Земля ваша разорена,

города сожжены огнем.

У вас на глазах чужаки

опустошают вашу страну.

(Исайя 1:7)





Ночь мир накрыла. Полоса косая

Отброшена луною, чертит землю.

Иерусалим во сне. И лишь Исайя

Застыл перед виденьем, Слову внемлет.


-Внемли, земля, Меня послушай, небо, -

Так говорит Господь, - вас Я питал,

Я сыновей растил, давал им хлеба,

Но Мой народ против Меня восстал.


Бык и осел своих хозяев знают,

Ведь те дают им воду, стойло, пищу.

Но Мой народ Меня не понимает,

Не помнит и не ведает, не ищет!



И тяжела вина того народа,

Племен преступников и сыновей-злодеев.

Оставив Господа, отступники из рода

Исчезнут в мраке, тишину развеяв.


Бунтовщики, вам нужно, чтоб вас били,

Пусть в ранах голова и кровоточит.

Кровоподтеков, ссадин изобилье!

Только душа принять Меня не хочет.


Не перевязаны, не смазаны, не мыты.

Вас зло с упорством к бездне уносили.

От пят до темени вы струпьями покрыты,

Не внемлете святой великой Силе.


Земля разорена, и города в костирищах,

И на глазах у вас чужие люди

По виноградникам и по посевам рыщут.

Судьба Гоморры всем, живущим в блуде.


Вожди Содома, Господу внемлите,

Народ Гоморры, обратись к законам.

Внемлите, в послушании примите,

Тогда ваш мир не обернется стоном.


Не надо Мне обильных приношений,

Не нужен жир сожженного скота

И кровь быков, и дым от их сожжений,

Когда в душе народа – пустота.


Напрасны в Храме все ваши старанья:

Никчемных приношений дым не в радость.

Субботы, новолунья и собранья

Возненавидел Я, они Мне в тягость.


Устал терпеть Я вас и ваши руки

В крови, готовые убить, обидеть.

Очиститесь, отмойтесь, бойтесь муки,

Чтобы Мне зла, неверности не видеть.


К добру оборотитесь, зло забудьте,

Стремитесь к справедливости, кто смел.

Вдове и сироте защитой будьте,

Не повторяйте ваших мерзких дел.


Ваши грехи как ткань багровой тенью

Сойдут за снег? Скажу вам на суде:

Пурпур за белизну сойдет в виденье.

Не покоритесь – будете в беде.


Плоды земли в великом изобилье

Насытят вас, но если вы крича

О жизни, милосердии забыли,

Добычей станете могучего меча.


Ты прежде верная великая столица,

Когда-то справедливости полна,

Теперь ты стала грязною блудницей,

Пристанище убийц, испитая до дна.


Изгарью стало серебро, нет места чести.

Вино водой разбавлено, к великому стыду,

Отступники-вельможи, воры – вместе

Подарков жаждут, взяток ждут и мзду.


Поэтому так говорит Владыка:

-Очищу от изгари, переплавлю,

Окалину твою Я удалю.

Судей Я честных, праведных поставлю

И милостью столицу окроплю.


Спасетесь справедливостью, молитвой,

Я покаянья жду, знай, весь народ:

Бунтовщиков и грешников за битву

Со Мной и правосудьем гибель ждет.

Забывшие о Господе исчезнут:

Деревья, рощи принесут позор.

Им бездны пасти страшные разверзнут,

Погибнет грешник, бунтовщик и вор.


И паклей вспыхнет сильный. Его тело

От искры загорится. Тем не жить,

Кто в жадности и зле не знал предела.

И их никто не сможет потушить.



27 марта 2013г








.












Мещовск.


Мне давно хотелось побывать в Мещовске. История этого города неразрывно связана с Великой Династией Романовых, определившей духовный и исторический путь величайшего Государства Российского. А с обителью Свято-Георгиева мужского монастыря я знакома заочно много лет: от имени прихожан нашего храма поздравляю ее насельников с двунадесятыми Праздниками, слышала выступления игумена Георгия на чтениях в Боровске. Славилась обитель многими начинаниями, горели глаза у настоятеля, когда он рассказывал о просветительском центре, о работе с молодежью, о подворье, о стройке, которая преобразила заброшенный уголок, превратив его в цветущий оазис в духовной пустыне провинциального городка, когда-то славившегося именитыми горожанами, оставившими след в развитии российской культуры, науки, реформаторства. История монастыря неотделима от родоначальницы Дома Романовых Евдокии Стрешневой, Петра Первого, князей Лопухиных, Голицыных, Урусовых, Троеруковых и целой плеяды великих имен, украсивших нашу историю и с корнем вырванных из нее после переворота семнадцатого года. Но, Слава Богу, все становится на круги своя.

Лет пять назад ребятишки из нашей воскресной школы побывали в монастыре. Сколько восторженных впечатлений привезли они оттуда! Чего стоили только лошади, на которых им позволили покататься! А экскурсия, проведенная игуменом монастыря, неоднократно пересказывалась и взрослыми, и детьми. А образ святого великомученика Победоносца Георгия! А история его появления в обители! А дух монастыря! Даже муж мой невоцерковленный, возивший наших прихожан в обитель на «Газели», долго рассказывал о том, что там увидел и почувствовал.

К стыду своему, я, прожив тридцать четыре года в Калужской области, половины ее не видела. Не знала, что есть такие Куровские шахты, серо-черной горой громоздится шлак вдоль полуразбитой трассы. Но поля, Слава Богу, засеяны, зеленая гречиха и внешне крепкий, несмотря на затяжные дожди, картофель вселяют надежду на то, что не все для нашей земли потеряно, не все захватили «самсунги» и собачье-кошачие «нестле».

За разговорами дорога легка, не заметили, как въехали в городок. По ходу движения экскурсию проводила Татьяна Анатольевна, учившаяся молодости в местном педучилище. Впечатление не из лучших, дома требуют ремонта, как-то хаотично разбросаны улицы, видно, что земли у нас в России много и заполнено пространство широко и раздольно, но скромно, даже бедновато. Просторные полупустые улицы, транспорта немного, чаще встречаются мальчишки и девчонки на велосипедах.

Едем на окраину городка. Вот и монастырь, окруженный еще не законченным кованым забором. Нас встречает монахиня Наталья, сразу показавшаяся мне почему-то настолько знакомой, что хотелось ее обнять как родного человека. Она суетится, торопится разместить нас, видя, что приближается дождь. Поражает небо, почти лежащее на куполе храма; впечатление неземной застывшей картины, написанной темно-синими и дымчатыми красками настолько зримо, что кажется, что попал в какой-то другой мир, таинственный, космический, далекий от нашей реальности.

Нас ведут в трапезную. Чисто, просто, уютно. Все настолько вкусно, что даже водитель-мусульманин Алик с восторгом качает головой.

Ночуем почти с комфортом, нет только постельного белья. Наталья извиняется, но нам все нравится, мы понимаем, что стройка, непомерные коммунальные платежи (бич всех храмов и монастырей) не дают возможности все устроить как хотелось бы.

Утром акафист в честь святого великомученика Георгия Победоносца. В храме малолюдно, сверкает позолота дорогих подсвечников, радует обилие ковчежцев с мощами святых угодников Божиих. Наполненные вселенской скорбью глаза Божьей Матери, в них все: и боль, и мудрость, и смирение, и страдание. Матерь Божия, не оставляй нас. Большие, в дорогих окладах иконы в честь святителя Николая-чудотворца и Георгия Победоносца. Святые Царственные страстотерпцы, святая Матрона Московская, все святые, молите Бога о нас.

За клиросом певчими руководит молодой монах, поют по нотам, правильно и красиво, легко льются слова молитвы, наполняя храм светом божественного напева.

Начинается исповедь. К невысокому худенькому священнику с простым, типично русским лицом выстраивается очередь. Мы тоже пристраиваемся к исповедующимся. Волнуемся. Но от отца Серафима идет незримый свет такого добра, спокойной мудрости и понимания, что постепенно тревога уходит, исповедь приносит душевное облегчение и равновесие.

Божественная Литургия подходит к концу. Отец Серафим произносит проповедь, словно составленную именно для нас, рефреном проходит очень важная мысль: не лезьте в учителя. Татьяна Максимовна шепчет мне: «А как же мы, училки с таким стажем, ведь Господь нас поставил учить…». «Не учить, а обучать, тебя – математике, меня – русскому языку, а мы и в самом деле лезем учить». Таня соглашается.

После обеда Наталья ведет нас по территории. В обители нет многого из того, что было несколько лет назад. Все пришлось свести на нет из-за долгов. Все как-то грустно, чувствуется, что монастырь переживает сложные времена в плане устроения, духовно держится на подвижниках, несущих все тяготы на своих плечах. Часовня Андрея блаженного сияет мрамором и новой плиткой. Тихо, чисто, черепа на полках напоминают о бренности нашего существования. Наталья показывает нам строящуюся часовню блаженного Никифорушки, местного досточтимого святого, еще не прославленного официальной Церковью. А наша староста Марина (организатор и вдохновитель наших паломнических поездок) вдруг вспоминает об отце Вениамине, с которым наши прихожане познакомились несколько лет назад. Все наперебой начали говорить о нем: он им иконочки раздавал, с каждым поговорил, такой свет шел от этого человека, что забыть его не смогли никто из тех, кто приезжал раньше. Олечка Сытова встрепенулась, с трудом объясняя нам, что он читал акафист святому Уару, просил молитв за себя и обещал молиться за нее, прикованную от рождения к инвалидной коляске. Наталья сказала, что он упокоился три года назад.

Удивительный был человек, Божий, жизнь прожил нелегкую, а добра и любви после себя оставил столько, что помнят его все, кто хоть раз пообщался с ним. Он пришел в Мещовск из Хабаровска. Да, именно пришел, пешком. Десять лет шел. Благословение у него было пешком дойти до Украины. Был он в Хабаровске человек известный, образованный, жил как все тогда без мыслей о Боге и зыбкости нашего бытия, пока не умер у него сын, умер некрещеным из-за нерадения к вере родителей. И так эта потеря его потрясла, что места себе не находил, боль за неприкаянную душу любимого сына не давала ему сил жить по-прежнему, просто жить не давала. Стремление хоть как-то облегчить неземную участь сына направило его в храм. Душа его, деятельная, сострадательная, не могла быть спокойной, не отпускала боль и вина за то, что не привел сына в Дом Божий, не крестил, не уберег. К старцу пошел, и тот, видя, что ничто в этот момент не поможет человеку, пока он не поймет, что мир велик, полон страдания и только духовный подвиг может помочь устоять в этом водовороте зла и равнодушия, дал ему такое послушание: пешком дойти до Украины. За десять лет дошел путник до Мещовска, и Господь устроил ему встречу с игуменом, который бился над восстановлением обители, людей не было, помощи как таковой тоже. Знаменательно то, что по плодородию сходна мещовская земля с украинской, вот и благословил его настоятель остановиться здесь. Работы невпроворот, пригодился новый инок, а акафист святому Уару он читал за людей, умерших без святого крещения и покаяния. Читал днем и ночью, молясь за их души, и за души живых боролся, как мог. Наталья рассказала о брошенных детишках, которых он приводил в обитель, не только кормил, но и занимался ими, учил с ними уроки, ходил на родительские собрания в школу, был им и отцом, и наставником, и другом, которому можно было открыть все беды маленьких, но уже хлебнувших страдания душ. И пенсию свою по тем временам не маленькую, он всю раздавал тем, кто нуждался. В пятницу, в базарный день, монах Вениамин шел в город и там покупал необходимое бедствующим старикам и старухам, знал, где многодетные не сводят концы с концами, и им помогал по мере сил. Все, кто бывал в обители, были знакомы с Вениамином, кому-то совет ненавязчиво даст, кого-то просто добрым словом одарит, детишек подарками радовал. Светлой душой своей притягивал к себе тех, кому было плохо, и свет этот долго помогал ищущим путь к Богу не отойти, не остыть, не впасть в отчаяние. И умер он так, как умирают праведники: творя крестное знамение, именно в этот момент Господь забрал его чистую душу. Очень не хотелось ему переходить в новую келью, все тянул, отговаривался тем, что ему недолго осталось здесь быть. Но все-таки переехал, ночь переночевал, а утром не пришел в храм. Такого никогда не было. За ним пошел послушник, а он уже холодный, и пальцы, сложенные для крестного знамения, приложены ко лбу. В келье его, кроме стопок книг, ничего не было. Вот так он жил.

Наталья повела нас к некрополю, невысокий холм, крест. Упокой, Господи, душу раба Твоего Вениамина. Нестройно, но с любовью поем: «Царствие небесное…». Я не встретила этого человека в земном мире, но словно у родной могилы почувствовала, что ничто и никто не уходит бесследно, только память обо всех остается разная. И только подвиг любящей души может оставить после себя такой след, какой оставил после себя отец Вениамин.

Экскурсия продолжается. У ступеней храма появляется свадебная пара. Красивая невеста в белом подвенечном платье и нарядный, немного смущенный от нашего внимания жених – пришли приложиться к святым образам в этот важный в их жизни день. Мы окружаем молодых, поздравляем Ирину и Дмитрия, поем новобрачным «Многая Лета». Каждому хочется сказать им самые добрые слова, пожелать счастья, любви, чадородия. Вот и еще одно прикосновение к человеческой радости, любви, дарованной нам Господом.

Надо уезжать. Прощаемся с Натальей, все настолько умиротворены, или из-за чистого воздуха, или из-за святости, с которой мы соприкоснулись, все почти засыпают на ходу, на душе тихо и спокойно, словно чистое покрывало, сотканное из любви и тепла, ложится на наши задерганные житейскими проблемами души. Еще раз оглядываемся на небо, укрывающее нас от великого Космоса дивными застывшими белесовато-голубыми волнами, за которыми непостижимая и таинственная Вечность. Спасибо Тебе, Господи, за все: за жизнь, за свет, за эти облака и людей, с которыми Ты позволил нам пройти наш земной путь, за Твою незримую помощь и Любовь.


21 июля 2013 г.


















В моей душе нет света и тепла.


В моей душе нет света и тепла.

Я холодна, сама к себе жестока.

И сеть былого призрачного зла

Меня из жизни заберет до срока.


И холод моей маленькой души

Уже моих любимых не остудит.

Я говорю себе: «Спеши, спеши

Нести любовь, а то тебя не будет».


Я говорю, и плачу, и молюсь:

«Я виновата в этой жизни очень…»

И мной еще не высказана грусть,

И горькое раскаяние точит.


Простите все, кого когда-то я

Задела резким и жестоким словом:

Друзья мои, родные, сыновья,

Кто здесь еще и те, кто под Покровом.


Боюсь я в этой жизни не успеть

Сказать слова любви и покаянья.

Ведь жизнь проста, а еще проще смерть,

Которая отмерит расстоянья.


Примите все последний мой поклон.

Я перед вами преклоню колена.

И жизнь моя, как тонкий легкий сон,

Растает в глубине большой Вселенной.


24 июля 2013 г.















Оставить все.


Уныние, отчаяние, боль –

Все вместе разрушают мою душу.

И тает, растворяясь, жизни соль,

А океан беды надежду рушит.


Оставить все, оставить все, как есть,

Уйти, забыть, перечеркнуть былое,

В смирении поруганную честь

Сложить к стопам простого аналоя.


И не могу. Грешна я и слаба.

И возвращаюсь вновь к своей решетке.

Души моей отчаянной борьба

Стучит в висках, отсчитывая четки.


А маловерье душит ясный свет,

А приземленность снова скверной мажет.

Ведь не поможет тем любой совет,

Кто горькой правды сам себе не скажет.


24 июля 2013 г.

























Мы прошлого не можем возвратить:

Ни часа, ни мгновения, ни йоты.

А солнце и без нас будет светить

И в небе синем плавать самолеты.


Нам не вернуть любви, исправить зло.

Все кануло, ушло, как сновиденье.

И только память все хранит тепло

Любимых рук и лиц родных виденье.


Нам не пойти назад, река смела

Теченьем жизни все, что было светом.

Все громче нам звонят колокола,

О том, что скоро встанем для ответа.


А мы спешим, торопимся схватить

Надежд и радости играющие блики.

Но с каждым мигом тоньше жизни нить

И ярче свет в спасающем нас Лике.



23 августа 2013 года


























Мы получаем в жизни то,

Что заслужили.

И каждый миг дает итог,

Как мы прожили.


Как мы по миру пронеслись,

Чего хотели:

Так воплотились в нашу жизнь

Мечты и цели.


Не хуже быть других хотим –

Как же иначе?

Но почему же мы грустим

Потом и плачем?


Мы очень поздно познаем:

Пусты кумиры.

Машины, роскошь, новый дом –

Не ориентиры.


А впереди один итог,

По крайней мере

Измерит жизнь Спаситель Бог

По нашей вере.



24 августа 2013





















Наши любимые


Олечку Сытову привозят к нам в храм чаще всего летом. Инна и Николай (ее родители) давно живут в Москве, в Климкино остался отчий дом, давно превратившийся в дачу. Вместе с ними приезжает и бабушка Оли – Раиса – пожилая добрая женщина, раньше она помогала Инне завезти инвалидную коляску с внучкой. Последние годы катастрофически ухудшающееся зрение не позволяет ей трудиться и дочку завозит Николай. На службу он не остается, разворачивает коляску прямо по направлению к алтарю и быстро уходит. А мы все как один смотрим на Олечку. Не смотреть на нее нельзя: счастливая улыбка настолько неповторима и обаятельна, что всем становится радостно. Словно луч любви и добра врывается в храм, хочется смотреть в ее умные синие глаза и улыбаться. Она знает всех и любит всех. Ее душа не способна скорбеть, обижаться, унывать. Терпеливая, молча несущая свой крест, Олечка старается не быть обузой, переживает за маму, которая уже сорок лет неотлучно рядом с ней. Худенькая до полупрозрачности, она просит Инну не поднимать ее лишний раз, тихонько, с трудом выговаривая слова, шепчет: «Мама, тебе тяжело…», - когда та пытается ее приподнять, чтобы удобнее посадить.

Мы понимаем, какой душевный и физический подвиг несет Инна все эти годы: одеть, обуть, обиходить почти неподвижную дочку, вытерпеть больницы, выстрадать судьбу своей умненькой, красивой, но изломанной недугом девочки. Но и Олечка несет свой нелегкий крест, излучая любовь, сострадание и благодарность за все то, что для нее делают. Инна смогла не закрыться в своей беде, не превратить жизнь дочки в унылый затвор, нет. Она побывала с ней там, куда не всякий здоровый соберется, зарывшись в свои проблемы и болячки. Какая бы поездка ни организовывалась в храме, даже многодневная – Олечка и Инна едут. Сначала это вызывало недоумение: куда везти человека, который из коляски сам не выйдет? А трудности ночлега? А неустроенность маршрутки, в которой мы чаще всего паломничаем? А ступени храмов и бытовые неудобства? Но Олечка ведет себя так, что как-то сразу все становится на свои места, все идет своим чередом, она не доставляет проблем и неудобств окружающим. Зато как она умеет радоваться! В Дивеево, где мы побывали недавно, после посещения каждого храма, сияющая, она говорит, радостно улыбаясь: «Какая я счастливая!» И с этим нельзя не согласиться, потому что она умеет видеть счастье в каждом дне, в соприкосновении со святынями, в Божьем Промысле, которого не замечаем мы, издерганные, замученные проблемами, которые сами себе и создаем, болячками, которые сами себе и наживаем, неурядицами, которые мы возводим в ранг трагедии, и переживаем их, не замечая нелепости и ненужности того, к чему стремимся мы, наделенные Господом всем тем, чего нет у Олечки. А она, словно не замечая своего недуга, радуются всему, что дает ей Господь. Конечно, ей трудно, но этого практически не видит никто.

В Дивеево мы приехали почти в два часа ночи: долго простояли в пробке на МКАДе, в довершение ко всему у маршрутки полопалась некачественная резина на трех колесах, водителю Володе пришлось ночью при свете телефонного «фонаря» ремонтировать машину, потом не сразу вышли на нужную трассу – в результате в палаточный городок попали ночью. Дождь, холод, нет света. Все натянули на себя все, что было из теплых вещей и рухнули на деревянные нары, рассчитанные человек на шестьдесят. Спали почти все. А Олечка потихоньку старалась размять свое усталое тело, двигала руками, точно на физзарядке. Утром никто не увидел ее усталости, перед нами была улыбающаяся радостная Олечка. Ей интересно все, ей везде хочется побывать, она с мамой окунается в источник и мокрая, радостная ловит наши взгляды, стараясь выразить благодарность за все, что с ней происходит. Три Татьяны: Якушина, Лоскутова, Назарова, - стараются помочь Инне, вытаскивают Олечку из машины, поднимают на ступеньки храмов, передают ее расслабившейся от всеобщего участия Инне.

А я думаю о том, почему люди, испытавшие страдания, физическую боль, на первый взгляд, обделенные Господом, так любят Его, мир, окружающих людей? И несут они в мир именно позитив, свет любви Божьей, не заставляя окружающих тяготиться их присутствием, а наоборот, дают возможность людям почувствовать их любовь и радость от общения с ними. Глеб Никонов, с детства переживший мучительные операции, застенчивый, добрый, чистый душой, не способный хитрить, приспосабливаться, лгать, несущий вместе с мамой подвиг любви и жертвенности, почти с рождения в нашем храме, именно он дает нам возможность понять милость Божью по отношению к нам, степень нашей неблагодарности за все, что мы имеем, почувствовать суетность и ненужность наших амбиций и запросов. Без Глеба в храме образуется какая-то пустота, появляется ощущение отсутствия родного, очень нужного нам человека, потому что это идет от него, от его восприятия мира и людей. Конечно, подвиг матерей, которым Бог дал своих любимых, но не способных защититься от проблем этого мира детей, - самое основное в их жизни. Этот подвиг выше любого послушания в мире, потому что он сопряжен с каждодневным напряжением душевных и физических сил, стремлением сделать все, чтобы родной человек был не просто счастлив, но сумел нести ощущение радости другим. Не знаю статистики, сколько матерей приняли дар Божий, дающий им понять сопричастность своей жизни к Промыслу Творца, а сколько за блага мира, комфорт временной своей жизни отвергли этот дар, бросив своих детей или принявших их как обузу, мешающую им жить, но только то, что Любовь не оставила нас, помогают нам понять и Олечка, и Глеб, и тысячи матерей рядом с инвалидными колясками, в больницах, в храмах, в нашем огромном и непостижимом мире, полном равнодушия и участия, жестокости и милосердия, жадности и бескорыстия, зла и любви. А побеждает все-таки Любовь!

Ворсино. 2013 г.


Игорек


В электричке как всегда многолюдно. Дачный сезон закончился, но аномально теплая погода в ноябре не дает возможности пожилым людям расстаться со своими огородами и огородиками, позволяя насладиться свежим воздухом загородных деревень, остаться наедине со своими мыслями и отдохнуть от сутолоки Москвы и проблем родных и близких. Они все еще везут какие-то кусты и саженцы для своих любимых «фазенд», как с легкой подачи мыльных сериалов многие стали называть свои шесть соток, выданные им еще при советской власти, или деревенские домишки, оставшиеся после отцов и матерей. Я потому и говорю «домишки», потому что те, кто сумел построить хорошие дома, в электричках на старости лет не трясутся, они гордо простаивают в пробках на МКАДе или лихачат, обгоняя законопослушных водителей на трассе. Пристраиваюсь на жесткой лавке, недалеко от плохо, как во всех наших электричках, закрывающейся двери. Хочется спать, но место у окна занято, сажусь с краю. Через минуту напротив усаживаются два шумных пассажира с пивом. Ничего не поделаешь, придется потерпеть. Богатырь с шумом плюхается на лавку, занимая почти все свободное пространство. Рядом пристраивается бородатый, неопрятный на первый взгляд мужичок в очках, с внешностью человека, ведущего неопределенный образ жизни, что-то от юродивого в его лице, поведении, косноязычной речи, сопровождаемой ужимками, и в то же время доброта и ум видятся в его взгляде, не соответствующем его внешнему виду. Оба веселы, я понимаю, что они давно знакомы, но сейчас случайно встретились на вокзале. Бородатый оглядывается, не носят ли пиво, но сегодня почему-то ходят только продавцы мороженого и воды.

Электричка трогается. Богатырь говорит громко, смеется раскатисто, бородатый поворачивается к товарищу одной стороной, пытаясь расслышать то, что слышат все вокруг. Я понимаю, что его второе ухо не слышит ничего.

- Я рад, что тебя встретил, как я только заметил, вижу – Игорек чешет, я сразу за пивком и к тебе, - расплываясь в улыбке, басит богатырь.

Игорек блаженно улыбается и согласно машет головой:

- А чего ты на день десантника не приезжал? Ох и покутили мы. Нас, правда, сразу в какую-то дальнюю секцию отправили, но нам и не нужны фонтаны, пусть молодежь купается, а нам вместе погулять веселее. Мы оттуда выползали, кто как мог, но выползли, домой все добрались.

-Проблемы были, - богатырь похрустывает над ухом товарища сжатыми в кулак пальцами,- работа, Наташка говорит, что я и ртом и …. гребу, а сама утром после свадьбы торговать вышла, - глядя на меня, как на давнюю знакомую, он поясняет: конкурентка, дело свое у меня, хруст от глины, игрушки, посуду делаем.

Я говорю, что думала, только в Каргополе еще остался этот народный промысел.


-Да вы что! Загляните в Интернет, там наши данные, а в Каргополе я был. Да, где-то в июле, белые ночи, представляешь, Игорек, ночь, а кругом жизнь. А рыба чуть ли не из домов ловится, это лет двадцать назад было.

Я усмехаюсь:

-Лет двадцать назад, может быть, и ловилась, только пять лет назад, когда мы с прихожанами нашего храма возвращались из паломнической поездки, не только поймать, купить нигде не могли, люди боялись ловить и продавать, а в магазинах все мороженой импортной залежавшейся рыбой было завалено. Зато воду из нашего Обнинска (за тридевять земель от Каргополя изготовленную на улице Красных Зорь) там купили.

Игорек неуклюже прошел, спотыкаясь о ноги сидящих, помог открыть дверь в тамбур безуспешно пытавшимся сделать это двум молодым людям и остался там покурить.

Богатырь уже негромко обратился ко мне:

- Игорек он ведь герой, десантник, вместе весь Афган прослужили, армейская разведка – здесь он непревзойденным был. А что такой – контузия, слух почти потерял, зрение, уволили по ранению майором. Но ничего, семеро детей, как-то живет, к монастырю прибился, но закладывает, срывается, потом не пьет, подторговывает мелочевкой, этим и кормятся. Доброта, душа, как ребенок. Вот так у всех по-разному после Афгана и складывается.

Вернулся Игорек, приглаживая седую бороду, расплываясь в улыбке, словно оправдываясь, шепчет другу:

-Видеть я, Славик, почти ничего не стал, как телевизор посмотрю, так все – ничего не вижу.

Славик засмеялся:

- А помнишь, как ты негра с трех километров шлепнул?

-Конечно, красиво шлепнул, целил в лоб, а попал в переносицу. Нам ведь приборы стрелковые привезли, ночью за три километра видим, а нам интересно, как они устроены, вы не подумайте (Игорек как-то виновато покосился на меня) не сломать хотели, а посмотреть, вот мы его и разобрали. А там, где оптика, значок такой маленький, радиактивность обозначает. Все, кто там были, постепенно зрение потеряли. Вот такие дела, Но видимость была! За три км кого хочешь поймаешь! А ты помнишь китайца этого? Ну который на тебя нарывался? Он не китаец, чукча или еще кто-то, глаза у него были узкие. Помнишь?

- Еще бы. Я человек добрый, я ни на кого не злюсь, просто характер у меня такой, не обижаюсь и не злюсь. А этому щелчок дал. Да у него фляга дырявая была, мозгов в ней не было, вот и нарывался. А ведь он через четыре дня погиб, с ножичком воевать пошел, вот и получил в живот своим же ножичком. А ты знаешь, у вашего монастыря мужик милостыню просил, с Мотовинихой жил, он ведь тоже из наших, из афганцев, капитаном по ранению уволили. Тот, который сгорел, помнишь? Он ведь молчал, никому не говорил, что бывший летчик, сидел за что-то потом, вернулся и там, у монастыря, как-то существовал, а друг мой, он большой начальник в ГАИ нашем, областном, как-то пересеклись, он и узнал, тот за стаканом разговорился, а так скрывал. Умер страшно, сгорел. Там выжил, а здесь сгорел, Духи не убили, а жизнь наша мирная убила. Многие, кто там флягу попортил, здесь не смогли жить, без башки в такое время нельзя, без нервов тоже, а они там остались, в Афгане.

Сослуживцы переговаривались, вспоминая тех, с кем служили в Афганистане, и судьбы, одна уродливее и трагичнее другой озвучивались с какой-то спокойной обреченностью, словно иначе и быть не должно, что один спился, другого убили в драке, третий живет в нищете. Слава Богу, вспоминали и тех, кто выстоял, не сломался, остался в строю и без «дырявой фляги», по выражению Славика. А я смотрела на них и думала: ведь это те, на кого мы, их спинами и сердцами прикрытые, молиться должны, отдавать им все, чем богата наша страна, а они оказались самыми незащищенными не от врага, не от войны, а от мира, от равнодушия, от черствости паркетных генералов, чьи приказы они выполняли, погибая, получая неизлечимые контузии, теряя близких, уродуя свою психику и душу.

Игорек с надеждой смотрит на вошедшую продавщицу: ждет пиво. Та долго копается в грязной сумке, потом достает четыре металлических баночки. Но уже объявили Балабаново, я поняла, что ему тоже выходить, а Славику ехать дальше. Уже поднимаясь, Игорек торопливо говорит другу:

-Я жду тебя, приезжай без машины, мы с тобой оторвемся, только без машины, иначе я тебе стакана не налью, грех на душу брать не буду. Один уже приезжал ко мне, как я его просил, не садись за руль после стакана, да какой стакана, мы с ним так оторвались по полной, но сел, пятьсот метров проехал и все, нет его. А ты без машины, ладно?

Славик раскатисто смеется, пожимая ему руку.

Я выхожу вместе Игорем. Скоро его черная замасленная куртка скрывается в толпе за поворотом. Неуклюжий, глухой, полуслепой, с невнятной речью, он идет в свой мир, в который он пришел другим: сильным, красивым, умным. Ведь это все ребята пятьдесят девятого, шестидесятого года рождения, когда офицерами становились лучшие из лучших, цвет страны, мальчишки идеалисты, замуж за которых мечтала пойти каждая девчонка Советского Союза. Что сделали с ними? Зачем? Ради чего выбивали из жизни самых достойных, кому нужна была эта страшная жертва из лучших наших ребят? А потом? Что потом? Их сыновей бросили на убой на Кавказ. Зачем? Те, кто не погиб там, погибали уже здесь, искалеченные тем, что пережили, перенесли, вернувшись с нарушенной психикой, принеся с собой страдания родным, которые и так пережили ужас ожидания сыновей из зон боевых действий, когда по телевизору без стеснения показывали, как отрезали головы солдатам, демонстрировали поля, усеянные телами бойцов. А рефрижераторы, в которые были навалены трупы солдатиков в первую чеченскую бойню? Я, чужой человек, не могу забыть это много лет. А матери? Кто подумал о них? А детей тех, кто выжил после бойни на Кавказе, сейчас уничтожают наркотики, которые тоннами везут к нам выходцы из бывших наших республик и, пользуясь нашей продажностью, под защитой тех, кому выгодно уничтожить нас, практически открыто торгуют под носом власти, которой доверено сохранить нашу страну, сберечь наш генофонд, наше будущее. Тюрьмы забиты молодыми ребятами и девчонками, деградирующими там до предела без работы, без должной психологической помощи, в которой так нуждаются они, впитавшие в себя угар телевизионной вседозволенности, жестокости, культа денег без морали, без патриотизма и любви. Зло как норма прививается от рождения сценами постоянного насилия, возведенного в ранг развлечения. А почему бы не убить, если на экране убивают так легко и красиво, а почему бы не украсть, если высокопоставленные воры свободно разгуливают по улицам Москвы, а почему бы не смошенничать, если аферист Полонский показывает тем, кого обманул, кого обобрал, голый зад и развлекается без совести, зачем она? Мы видим на улицах спившихся, опустившихся людей, старух и детей, просящих милостыню, и идем мимо. Кто они? Почему так сложилась их жизнь? Кто бросил их за борт жизни? Кто ответит за это? Не знаю. Нет ответа мой вопрос, как и на многие другие, рвущие душу своей безответной обыденностью и жестокостью.


7 ноября 2013 г. Ворсино































Мне скоро шестьдесят,

А мама мне все снится:

Красива, молода,

И лишь тоска в глазах,

И отстраненный взгляд,

И темные ресницы,

И нежный завиток –

И нет пути назад.


14 февраля 2014г.


Сборник «Три этюда о любви» издан в 2014 году.
  • Русский язык и литература
Описание:

 

Сборник «Три этюда о любви» издан в 2014 году. Автор представила путевые заметки, эпизоды жизни знакомых и незнакомых людей, стихотворения, отражающие наиболее сложные вопросы, переживания, искания нравственной опоры в зрелый  период жизни.

 

Три этюда о любви

 

Сегодня первое мая. Когда-то это был долгожданный, радостный день.  Трепетали знамена на ветру. Мы, молодые, беззаботные, собранные в  группы, маршируем под бравурную музыку по весенним улицам.  Колонны нарядных людей, музыка, смех. Все в прошлом. Думаю об этом без ностальгии, потому что все изменилось, на все сейчас смотру по-другому: трезво, чаще всего с горечью.  Прошел еще один период в жизни моей страны и моего народа.  Все по Промыслу Божьему.  Мы на многое открыли глаза и ужаснулись от того, чего мы не знали, о чем не подозревали в своем  чистом стремлении к светлому будущему, в основу которого, увы,  легли страдания миллионов людей, жизнью заплативших за бредовые идеи «вождей»,  людей, на себе испытавших  их методы. Но довольно об этом. Давайте поговорим о любви.

Автор Абрамова Татьяна Ивановна
Дата добавления 20.12.2014
Раздел Русский язык и литература
Подраздел
Просмотров 302
Номер материала 8535
Скачать свидетельство о публикации

Оставьте свой комментарий:

Введите символы, которые изображены на картинке:

Получить новый код
* Обязательные для заполнения.


Комментарии:

↓ Показать еще коментарии ↓