Главная / Русский язык и литература / Сборник «Дорога домой» представляет и стихотворения, и прозу, основанные на жизненном и нравственном опыте автора.

Сборник «Дорога домой» представляет и стихотворения, и прозу, основанные на жизненном и нравственном опыте автора.

В своей словесной пустоте,

В усердии не зная меры,

Мы забываем о Христе

И попираем Символ Веры.


Схем, папок, умных диаграмм

В трудах научных множа груды,

В рекламе методов, программ

Не видим зернышек Иуды.


На любованье и на суд

Свои суждения выносим.

Но все они нас не спасут.

И не о том мы Бога просим.


Он на Кресте, он на Крови

В страданье вечном и печали.

Любви, не жертвы, а любви!

Все, все потом – Любовь вначале.

8. 11. 2007 г.



































Простите нас, святые страстотерпцы,

За подлость ночи,

За кошмар подвала,

За детское растерзанное сердце

И за кольцо, что с пальчика упало.


Простите за жестокость поруганья,

За дикость тех, в неведенье творящих,

Не знал давно нам не изестный Ганя,

Что мир здесь покаяние обрящет.


Простите за истерзанные лица.

Как знать зверью, не ведавшему милость,

Что здесь за тех, кто продолжал глумиться,

Незримо Царская Семья в тот час молилась.


Ганина Яма. Июль. 2008 г.




























Захлопнуть дверь. Закрыться ото всех:

От пустоты ненужных разговоров,

Ехидной нуди бестолковых споров,

Стереть из памяти острот тяжелый смех.

И видеть в небе только облака,

Что падают на землю воздухами,

И, мир лаская нежными стихами,

Смотреть, как тихо пенится река.

Там, где уснули голые поля

И кладбище застыло на пригорке,

Открыть души невидимые створки,

О милости Спасителя моля.

Припасть к земле, заплеванной, сырой,

Услышать колокол, далекий и тягучий,

Смотреть, как робко торопливый лучик

Играет с почерневшею корой.

Понять Вселенной бесконечный ток,

Жизнь ощутить, как ощущаешь воду,

Чтоб на мою греховную свободу

Упал любви незримый лепесток.

И, с ветром мая радуясь весне,

Как богомолец древний, на тропинке

Цветов жалея крохотные спинки,

Стоять и плакать, словно в детском сне.


10.03. 2007





















Озера и реки до солнечной Сии.

Пройди по Голгофе распятой России.

Почувствуй стук боли и горя до дна.

Ведь Родина эта для всех нас одна.

Архангельск. Шум ветра. Особенный гул.

Причал опустевший под солнцем уснул.

И крик из двадцатых не слышен несмелый:

Здесь Кедров лютует. Расстрелы. Расстрелы.

На площади Павших привычная тишь.

Но помни, на крови убитых стоишь.

Здесь корчилась злоба, краснела заря.

Монахов казнили из монастыря.

Здесь реки широки, закаты красивы.

Но здесь у обочин – массивы, массивы –

Убитых, казненных, растоптанных тел –

Здесь ад с беззаконьем вели передел.

Корелы встречают узорчатой сенью.

Постой, поклонись, попроси здесь прощенья

У немцев поволжских, здесь крымских – горой,

Ведь адом для них был тогда «Мечкастрой»!

Стоянки, машины, ромашки – красиво.

Лежат под ногами два жутких массива.

Здесь нет ни имен, ни помет, ни крестов,

Лишь тропки бегут среди нежных цветов.

Мир прост и обычен. Он мудр и стар.

Здесь пасть открывал для беды Черный Яр.

Кололи штыками, стреляли сквозь мрак.

И падал под пули небритый кулак.

Смешно – Бабанегово – бабам здесь сласть.

Но здесь лютовала безбожная власть.

Безвинный здесь подал, а рядом легли

И те, кто других на расстрелы вели.

Псарево (Царево). Постой, задержись.

Здесь рушилась вера. Здесь корчилась жизнь.

Здесь тысячи тел вперемешку, вразброс.

Но нет обелисков, надгробий и роз.

Уютные дачки. Проулки кривы.

В тридцатых здесь рылись огромные рвы.

Мальчишки-солдаты, безусый курсант,

Старались успеть для расстрельных команд.

Ершовка. Пригорок. Искрится река.

Приказ подписала когда-то рука.

Огромные баржи набиты людьми,

Затоплены были. Господь, их прими.

А в Лявленском храме Голгофа, Распятье.

Здесь нет ни обид, ни угроз, ни проклятья.

Кровавые капли – Господне страданье:

- Опомнитесь, люди… Я жду покаянья.


13.07.2006 г. 18 ч.








































На 89 псалом.

Прибежище из рода в род

Из ничего создал народ.

Чернела бездна без земли,

Трава, деревья не цвели

И не родились горы.

Не плыл еще за веком век,
Не появился человек –

Ты создавал просторы.


Ты в тленье возвращаешь нас,

Все видит Твой предвечный глаз.

Перед Тобой и тьма, и свет,

И череда вселенских лет –

Исчезнут все в смятенье.

Все унесется, словно сон:

И радость, и печаль, и стон,

Поля, луга и пашни.

И век, как день вчерашний,

Уйдет в своем цветенье.


Ты видишь беззаконья мрак

И злобу гнева, мерзость драк.

Ничтожность и уродство мук

Исчезнут, словно слабый звук:

Дни наши – в Твоей воле.

Дни наши – только краткий миг.

Кто эту истину постиг –

Тот проживет без боли.


Дай волю нам Твою познать,

Нас научи так дни счислять,

Чтоб только мудрость в сердце

Нам открывала дверцы.

Не поражай за лета.

Насыти милостью до дна

Ведь эта жизнь у нас одна.

Дай нам любви и света.









Облигации

Ворсино. Маленький поселок, затерявшийся в бескрайних просторах огромной России. Настя устало присаживается на холодное бревно. Долгий рабочий день позади. Высокая, синеглазая, она выделяется среди подруг и осанкой, и независимостью характера. Кажется, все самое трудное позади: война, бомбежки, ужас оккупации, смерть маленькой дочурки, родившейся после ухода Максима на фронт. Подрастает смышленая, рассудительная Надя, пережившая с матерью военное лихолетье. Помощница, как взрослая нянчится с младшими, послевоенными ребятишками: красивым, крепеньким, как боровичок, Колей, робкой, нерешительной Любочкой, тоже помощницей по дому, старательной и аккуратной. Настя прислушалась к чему-то, ей одной ведомому, грустно улыбнулась: скоро в доме еще пополнение будет, под сердцем забился маленький комочек, словно вместе с матерью радуясь долгожданному отдыху. Разве думала она тогда, в сорок первом, что так разрастется ее семья, когда она, получив извещение, что ее муж, раненый, искалеченный, будет высажен из санитарного вагона на полустанке Ворсино, леденея на сквозном холодном ветру, долго стояла, ожидая прибытие состава.

Его спешно выгрузили на старые санки два молоденьких санитара, сунули ей в руки документы, которые она машинально прижала к себе. Не оглядываясь, вскочили в серую теплушку. Максим молча смотрел на жену. Тяжело раненный в ноги, ходить он не мог. Настя гладила его небритые холодные щеки, сдерживая подступивший к горлу крик, шептала: «Ничего, выдюжим, ничего…».

Задыхаясь от слабости, она тащила санки два километра до маленькой избы, построенной Максимом еще до войны.

Вечером, грустно глядя на молодую, не потерявшую тонкой красоты жену, Максим попросил: «Спой, Настя».

Давно, работая прорабом на стройке, впервые он не увидел, а услышал ее. Среди разнорабочих, собранных со всех уголков голодной страны, странно и нереально было услышать удивительно правильный оперный голос, взвившийся над группой женщин во время перерыва. Красивая синеглазая девушка пела старый забытый романс. Люди, многие из которых никогда не бывали в театре, замерли перед этим голосом, вьющимся над грязью и неустроенностью окружающей их жизни.

Тогда он и представить себе не мог, что эта девушка, моложе его на двенадцать лет, станет не просто его женой, станет его спасением, когда он, искалеченный, вернется домой.

Он всегда был опорой семьи. Едва оправившись от ранения, Максим на костылях будет плотничать, налаживать колхозную жизнь, строить фермы и бараки в поселке. Везде нужны были его ловкие умелые руки. Но основной кормилицей разросшейся семьи станет Настя.

Катя Легчикова тихонько толкнула Настю в плечо: «Опять уполномоченный приезжал, опять вместо денег облигации брать заставят. Когда же этому конец будет? Скоро все с голодухи пухнуть будем».

Настя резко поднялась. Дома муж, дети, всем кусок хлеба нужен, облигациями их не накормишь. В сердцах бросила: «Не буду брать. Надоело! Детей одевать, обувать надо». И осеклась под пристальным взглядом молчаливой молодой женщины, недавно появившейся в их бригаде.

Утром на пороге дома неожиданно появилась бледная Катя. Настя пила кипяток, удивленно глядела на испуганную соседку, пытавшуюся дрожащей рукой перекреститься перед почерневшей от времени иконой в углу и вдруг вместо «Отче наш» запевшую: «Три танкиста, три веселых друга…». Катя зажала рукой рот и замолчала. Только через несколько минут она сказала: «В сельсовет вызывают…».

За столом, заваленным бумагами, сидел председатель, словно не замечая вошедших женщин, разговаривал с уполномоченным из района.

Пристально глядя в глаза то одной, то другой, уполномоченный негромко спросил:

- Это вы против политики партии?

Побелевшими, одеревеневшими губами женщины выдохнули разом:

- Нет, мы не против политики партии, мы за…

Чуть громче, впиваясь взглядом в испуганные лица, он, чеканя каждое слово, проговорил:

- Значит, вы против политики товарища Сталина?

- Нет,… мы не против политики товарища Сталина…

-Так почему же вы отказываетесь брать облигации?

-Нет, мы не против, мы не отказываемся, мы возьмем, мы обязательно возьмем, - умоляюще почти прошептала Настя.

Уполномоченный криво усмехнулся. Председатель махнул рукой, отпуская женщин.

Катя повернулась и медленно открыла коричневую дверь, спеша, немея от пережитого ужаса, пыталась переступить деревянную планку, ноги не попадали в свободное пространство. Она, как слепая, нащупывала выход. Настя подталкивала ее сзади, не понимая, почему та медлит. И только когда белая, как полотно, Катя остановилась, Настя поняла, что они вместо двери пытались залезть в огромный, набитый бумагами шкаф.

Не оглядываясь, женщины рванулись к двери. И только на улице, прислонившись друг к другу, обе тихо заплакали.










Паломническая поездка в Сибирь


Покаяние за грехи наших предков может стать залогом нашего духовного и нравственного возрождения, необходимым условием для водворения в Отечестве нашем мира и согласия.

Святейший Патриарх Московский и Всея Руси Алексий Второй.

2008 год. Июль. Скорбная дата в истории России: девяносто лет со дня убиения Царской Семьи, со дня начала величайшего и беспрецедентного по своим масштабам уничтожения цвета российского народа, геноцида собственного народа, попрания святынь и православия, длившегося несколько десятилетий, но нанесшего непоправимый урон стране, допустившей подобную вакханалию жестокости и насилия.

Путь нашей паломнической поездки благословлен Его высокопреосвященством владыкой Климентом неслучайно: Тюмень, Тобольск, Екатеринбург, Ганина Яма, Алапаевск, Царский Лог. Это путь крестного страдальческого пути святых страстотерпцев.

Нас двенадцать человек: шестеро взрослых и шестеро детей. Марина Михайловна Никонова, неутомимая староста нашего храма, организатор и «мозг» нашей группы. Она второй раз везет прихожан и учащихся воскресной школы храма Успения Пресвятой Богородицы из села Ворсино по этому необыкновенному маршруту. Виктор Викторович Алферов, незаменимый помощник во всех хозяйственных и бытовых проблемах во время пути, с ним мы чувствуем себя как за каменной стеной, зная, что мельчайшая деталь в нашей жизни будет продумана и претворена в жизнь. Лидия Анатольевна Матвеева, регент нашего храма, надежна и спокойна, мы знаем друг друга много лет, интеллигентная и немногословная, она верная опора в трудную минуту. Наталья Ивановна Громова, человек новый в нашей группе, мы видим ее впервые в вагоне поезда, но не проходит и часа, как мы понимаем, что это человек, близкий нам по духу и взглядам, с ней просто и комфортно, она умна и интересна. Неля Александровна Грибачева моложе нас, но мы рады, что она с нами, спокойная, мудрая и добрая, она наш умелый оператор, видеокамера в ее руках превращается в свидетеля необыкновенных событий, которые ожидают нас. Людочка Дубровская, студентка Московского вуза, «выросшая» в нашем храме, умница и красавица, человек, на которого можно положиться в любой ситуации, это будущее нашего православия и страны, достойное будущее. Яна Грибачева и Маша Лоскутова впервые в такой длительной поездке, они школьницы «среднего звена», уже не маленькие, у них свои секреты и разговоры, но еще и не взрослые, многое в их взглядах изменится во время паломничества, мы увидим, как постепенно они станут взрослее, мудрее, терпимее. Петр Назаров перешел в седьмой класс, подвижный и непосредственный, хочет во все вникнуть, везде быть первым, дух соревнования живет в нем, открытый и шумный, он не в первый раз в длительных паломнических поездках, но впервые едет в такую долгую поездку без мамы, поручившей его строгому надзору Виктора Викторовича. Глеб Никонов – ровесник Петра, но в нем живет необыкновенная мудрость пережившего физические страдания человека, он философ по складу своего ума, немногословен и застенчив. Надюша Тарасюк самая младшая среди детей, но по-взрослому самостоятельна, спокойна, рассудительна, строго выполняет предписания врачей, у нее полный пакет лекарств, которые необходимо употреблять. Мы внутренне переживаем, как она перенесет такой тяжелый путь, но она молодец, не подводит нас нигде, розовощекая и загорелая, никогда не отстает и не унывает. И я, Татьяна Ивановна Абрамова, школьная учительница со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я много лет мечтала об этом паломническом пути, слова покаяния за допущенное нашим народом злодеяние давно живут в моей душе. Это и дань памяти моим расстрелянным тоже в далеком восемнадцатом году родным, нижегородским дворянам, разделившим горькую участь сотен тысяч соотечественников.

Третье июля. Ярославский вокзал. Шум. Сутолока. Грязный перрон. Ждем свой поезд. Вечер теплый, но иногда моросит мелкий, почти незаметный дождик. Подходят и уходят поезда, висит над перроном разноязыкая речь, непривычно видеть курящих «женщин Востока», которых здесь почему-то очень много. Прощаясь с девушками, на память фотографируются мальчишки-солдаты (новобранцы). А в стороне на всю эту сутолоку смотрит старый пятиэтажный дом с кривыми балконами, затянутыми пленкой окнами, какой-то убогой тоскливой грустью.

22 часа, сорок минут. Медленно подходит наш поезд «Москва – Томск». Лавируя в толпе, ищем свой вагон. Наконец-то места заняты, устраиваемся поудобнее, расталкиваем под столики многочисленные сумки с провиантом, осматриваемся. На боковых местах рядом с нами разместились солдаты, которых мы видели на вокзале.

Крепкие, здоровые, все как на подбор мальчишки уважительно посматривают на своего маленького щуплого капитана. Позднее мы узнаем причину такого отношения: прошел две чеченские войны, десантник. Лида интересуется: «Давно служите»? И слышим дружный ответ: «Давно. Уже шестой день». Нам смешно, но мы чувствуем напряжение призывников, понимаем – их страшит неизвестность, пугает десантное солдатское будущее.

За окнами поезда пролетают города, деревеньки, сады, речушки. Как в быстром кино раскрывается наша Россия, красивая и неухоженная, огромная и неповторимая.

Темнеет. Затихает шумный плацкартный вагон. Спят солдаты, по-детски причмокивая губами. И только громада поезда прорывает ночную мглу, унося нас дальше от Москвы.

Четвертое июля. За окнами город Шахунья. Нижегородская область. Восемь часов сорок пять минут. Как-то по-другому выглядят люди: загорелые, коренастые, с утра спешат на работу. На дорогах не видно дорогих иномарок, проворно мелькают «Москвичи», иногда покажется гордый старый «Жигуленок».

И опять стучат колеса. Следующая остановка – город Киров. Окрашенный в голубой цвет старый вокзал, наверное, видел еще «мальчика из Уржума». Обычный провинциальный город, старые дома, типичная архитектура.

После Зуевки большая остановка – город Глазов, известный своей атомной промышленностью.

Все ближе движемся к Уралу. Ярче зелень листвы на березках, мелькают серые деревеньки, окруженные плантациями борщевика, заполонившего незасеваемые пространства полей.

Показались и пролетели мимо серые многоэтажки Перми. Пересекаем красавицу Каму. Плавная, широкая, она лениво несет свои воды, искрясь и переливаясь в последних закатных лучах уральского солнца.

И опять редкие деревеньки с огородиками, засаженными картошкой. Нигде нет садовых деревьев и кустов. И как в инопланетном измерении громоздятся над маленькими домишками телевизионные тарелки.

Пятое июля. Тюмень встречает нас солнечным утром. Это областной центр Тюменской области. Расположен на обоих берегах реки Туры, левого притока Тобола. Город необыкновенно красивый и чистый. Здесь старина переплетается с красивыми высотными зданиями, украшенными мозаикой и современными орнаментами. Нет привычной городской серости. Улицы сливаются с цветниками, зелеными газонами, нет привычного для больших городов мусора в подворотнях и у магазинов.

Вся история Тюмени со времени основания связана с татарами. Вопреки распространенному мнению, сибирские татары отличаются от казанских и говорят на другом языке. Этнически они являются потомками выходцев из Средней Азии, которые селились тут с двенадцатого века. В шестнадцатом веке на территории Западной Сибири находилось татарское мусульманское государство, один из осколков империи Чингисхана. В пятнадцатом веке столицей его была Чимги-Тура, расположенная на правом берегу Туры. В конце шестнадцатого века столица была перенесена в Искер на Иртыше, около современного Тобольска, а Чимги-Тура постепенно приходила в упадок. Боясь сильного в то время Кучума, выходца из Бухары, в 1552 году правитель Едигер обратился к Ивану Грозному, ища защиты и покровительства. Но Кучум все же объявил себя сибирским ханом и разорвал вассальные отношения с Москвой. Началась военная кампания против Сибирского ханства. В 1582 году отряд Ермака, сплавившись вниз по рекам Тагил, Тура и Тобол, разбил войско Кучума и занял Искер. За ним последовали подкрепления. В июле 1586 года отряд Василия Сукина и Ивана Мясного поставил на правом берегу Туры, недалеко от Чимги-Туры, Тюменский острог. Таким образом, Тюмень стала первым русским городом в Сибири. Через год экспедицией под командованием Данилы Чулкова был основан Тобольск, а в 1594 году Тюмень оказалась у него в административном подчинении – до 1918 года. В 1593 году на месте острога началось строительство деревянного города. В семнадцатом и восемнадцатом веках Тюмень в силу своего удачного расположения, защищенная с двух сторон оврагами от нападения, расположенная на торговых путях из Москвы в богатую пушниной Сибирь, в Китай и Среднюю Азию, быстро богатела. В 1601 году был учрежден первый в Сибири ям. В восемнадцатом веке началось массовое каменное строительство. При учреждении губерний Петром Первым в 1708 году Тюмень, хотя и оказалась в Тобольской губернии, скоро начала обгонять губернский город по промышленному развитию. Развивалась кожевенная промышленность, затем тяжелая индустрия, именно здесь был спущен на воду первый сибирский пароход – город становится центром сибирского судостроения. В 1885 году в Тюмень из Екатеринбурга пришла железная дорога. В 1900 году был построен чугунолитейный завод Машарова, и 1917 году Тюмень стала крупным индустриальным центром. Нет ничего удивительного в том, что стазу после установления советской власти губернский центр в 1918 году был перенесен из Тобольска в Тюмень. С июля 1918 года город был занят Чехословацким корпусом и Белой армией, а в августе 1919 года здесь окончательно установлена советская власть. Во время Великой Отечественной войны сюда были эвакуированы с запада многие промышленные предприятия, часть которых потом осталась тут. Во время войны в городе находился саркофаг с телом Ленина, который в марте 1945 года увезли обратно в Москву. При сталинских административных реформах Тюмень побывала в составе Уральской, Омской областей, а в 1944 году была образована Тюменская область, включавшая два автономных округа: Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий. В 1953 году в Ханты-Мансийском округе было обнаружено крупнейшее тогда в Сибири месторождение природного газа. За ним последовали другие нефтяные и газовые месторождения, включая самое большое – Самотлорское. Наличие денежных средств чувствуется: в городе идет строительство, К сожалению, многоэтажные комплексы постепенно уничтожают исторические памятники архитектуры.

Марина с Виктором договариваются с водителем маршрутки. Сделку «контролирует» юркий мужичишка из местной транспортной мафии. Понимаем, что плата непомерно велика, но соглашаемся, так как нет времени на поиск другого транспорта. Наша основная цель – пристань. Четвертого августа 1917 года в Тюмень прибыли два специальных поезда, в которых ехала Царская Семья. Поезд сразу же отправили по железнодорожной ветке на станцию Тура, расположенную прямо у пристани. Здесь же стояли пароходы «Русь», «Кормилец» и буксир «Тюмень». Романовы не сразу разместились на «Руси». Только ранним утром 5 августа погрузка была закончена, и суда взяли курс на Тобольск.

Едем по чистым, просторным улицам, которые при советской власти не избежали общей беды всех русских городов – тотального переименования. Основные достопримечательности расположены по правому берегу реки Туры. Выше всех находится Троицкий монастырь, ниже – Ямская слобода, она отделена от центра оврагом с рекой Тюменкой и впадающей в нее слева Барабынкой. Ниже Тюменки начинается городской центр. Железнодорожный вокзал, откуда начинается наш путь, южнее центра, к нему ведет Первомайская улица (раньше она называлась Голицынской). Едем вниз вдоль берега Туры. В бывшей Ямской слободе стоит Крестовоздвиженская церковь, двухъярусная; одиноко возвышается большой купол, окруженный четырьмя маленькими куполами. Двигаемся дальше вдоль берега Туры, переезжаем Тюменку и оказываемся в старом Посаде. Сейчас это центр города. Мелькают дома, переулки, едем по улице Ленина (раньше Спасской). Проезжаем двухэтажный дом купца Мальцева, затем каменный дом Высоцкого (1880-е годы девятнадцатого века), вдали исчезает польский католический костел, на перекрестке с улицей Тургенева виднеется церковь Архистратиги Михаила, следующий за ней – дом купца Машарова, на том же перекрестке сохранился одноэтажный дом купца Альтшуллера. Проезжаем медленно большую часть центра, движемся вдоль берега Туры, сворачиваем на Пристанскую улицу. Это промышленная зона. Попадаем на Гаспаровскую улицу. Понимаем, что заехали в тупик, возвращаемся к частным гаражам, ремонтирующий машину мужчина охотно объясняет нам, как попасть на пристань. По тропинке спускаемся к реке.

Теплое, ласковое утро. Тура в переливах солнечных лучей. Внизу, в стороне, возятся рабочие на ржавой платформе баржи. Здесь девяносто один год назад была Царская Семья. Здесь начинался скорбный путь сибирской неволи. Каким было то раннее утро пятого августа, когда Император стоял на рельсах у причала? Под нашими ногами тоже рельсы, но другие, положенные позднее тех скорбных событий.

За нами старое двухэтажное здание – немой свидетель того времени. Это здание Западно-Сибирского товарищества пароходства и торговли, которое в начале века владело большей частью пароходов на Оби. Здесь был головной офис кампании Ивана Анатольевича Игнатова. Улица Гаспарова 3. Входим в заросший травой старый двор. Навстречу лениво поднимаются две большие собаки, но две женщины сразу же отгоняют их на безопасное расстояние. Нас встречает высокий мужчина. Савченко Виктор Павлович (так зовут нашего нового знакомого) ведет нас вверх по старой лестнице. Скрипят потертые половицы. Мы попадаем в часовню, расположенную в доме. Прикладываемся к иконам, поем тропарь святым царственным страстотерпцам. Здесь все напоминает нам о трагедии нашей страны. Это маленький музей, созданный руками Виктора Павловича и его помощников, музей в честь Царственных мучеников. Дом, предназначенный под снос, был выкуплен и сохранен для истории города и страны. Идем по небольшим залам. Запах старины окружает нас. Возможно, что Царская Семья в ту августовскую ночь была здесь, свидетельств об этом не сохранилось, но сохранилась память о событиях девяностолетней давности. Знакомые лица на стендах: святая мученица Елизавета Федоровна, императорская Семья, дневниковые записи императрицы. Наша история, с любовью сохраненная в фотографиях, заметках, предметах быта. Богу нашему Слава за таких людей, как Виктор Павлович, сохранивших то, что преступно забывать. Он ведет нас по старому зданию, которое многое видело на своем веку. Здесь размещалось НКВД, была транспортная милиция. Дом неоднократно затапливался. Спускаемся в подвальное помещение. Виктор Павлович показывает нам рельс в перекрытии 1883 года.

Прощаемся с экскурсоводом и удивительным домом. Идем по маленькому историческому уголку Тюмени. Рядом дом, где останавливался Д.И.Менделеев. А в здании напротив, чуть выше, бывал изобретатель радио Александр Степанович Попов.

Садимся в маршрутку. Едем еще дальше от центра – к живописному берегу Туры в Богородично-Рождественский Ильинский женский монастырь.

Ильинская церковь создана предположительно в 1833 – 1836 годах. В 1929 году она была закрыта, использовалась как городской ломбард, позже как склад водочного завода, и только в 2002 году здесь был открыт монастырь.

Чисто, просторно. Весело развеваются разноцветные ленточки на колоколах, окружая небольшую колокольню трепещущей матерчатой радугой. Идет реставрация, продолжаются ремонтные работы. Контрастно выглядят новенькие кресты на ярких зеленых куполах и старая кладка храма. Тишина. Цветы. Теплицы. От послушницы узнаем, что в монастыре живут и воспитываются двадцать три ребенка, имеющих в своей маленькой жизни горький опыт наркомании. Спускаемся по засаженной цветами лестнице к площадке. Подходим к полуразрушенной стене с решетками. Читаем строчки из дневника Императора Николая Второго, запечатленные на небольшой стеле: « 4августа 1917 года ст. ст. Перевалив Урал, почувствовали значительную прохладу. Екатеринбург проехали рано утром… Тащились невероятно медленно, чтобы прибыть в Тюмень поздно…» Перед нами Поклонный крест, который был перенесен сюда с того места, где начиналась Царская Голгофа. Это символ того страшного времени, связанный с мученической смертью и страданием. Яркие бархатцы и нежные белые цветы в шахматном порядке окружают его. Молча прикладываемся. Прости нас, Господи, за прошлое злодеяние, бумерангом бьющее по душам нашего нераскаявшегося народа.

Заходим в храм. Идет Литургия. Поют молодые монахини. Тихие чистые голоса плавно парят в маленьком пространстве, почти не нарушая тишины. Стараясь не помешать, выходим – нас ждет маршрутка.

Едем по правому берегу Туры к Троицкому мужскому монастырю. Останавливаемся чуть выше центра, за оврагом, на Коммунистической улице (бывшей Большой Монастырской) перед основательным каменным входом. Везде видна твердая умелая мужская рука: в кованых заборчиках, в выложенных плиткой и камнем дорожках, в ульях, выполненных в виде храма.

Монастырь был основан как Спасо-Преображенский Нифонтом из Казани. (Четвертый монастырь в Сибири). Не существует общепризнанной даты основания, называется период от 1608 до 1616 год. Сюда в начале восемнадцатого века ушел бывший тобольский митрополит, известный своей просветительской деятельностью в Сибири, Филофей (Феодор) Лещинский. При нем монастырь был значительно перестроен, появился Троицкий собор, именно поэтому монастырь с 1702 года стал называться Троицким. В 1923 году был закрыт. В 1996 году возвращен церкви. Монастырь замечателен тем, что дошедшие до нас основные здания были сооружены в течение короткого промежутка времени, нет дисгармонии в его архитектурном ансамбле.

Перед нами центральное здание - Троицкий собор, освященный в 1725 году (строительство закончено в 1717). Массивный кубический храм, форма глав которого напоминает украинское барокко конца семнадцатого века. Возможно, сказалось влияние выходца из Киева Лещинского, лично руководившего строительством. Пятиглавая Петропавловская церковь, законченная в 1755 году, имеет тоже нехарактерный для Сибири крестообразный план. Рядом с ней стоит более ранняя шатровая колокольня. Сохранились двухэтажный настоятельский корпус и монастырская ограда длиной 392 метра, высотой – 5 метров. В 1885 году при Филарете была построена монастырская школа, сейчас она, отреставрированная, используется как братский корпус.

Храм завораживает степенной красотой. Поражают необычайным узором огромные паникадила. В полумраке сияет позолота старинных икон. Народ прикладывается к чудотворному образу Ахтырской Божьей Матери. Моли Бога о нас, Матерь Божия.

И опять мелькают тюменские улицы и переулки, старые дома, новые строения, видим необычное здание в форме кубика-рубика, за городом мелькают здания новых санаториев.

Наталья с Виктором просят заехать в одно ничего пока не говорящее нам местечко в тридцати трех километрах от Тюмени – Салаирский тракт. Мы еще не знаем, какое чудо природы нас ждет: минеральный источник, температура которого и зимой, и летом – сорок пять градусов. Спешно раздеваемся в маленьких кабинках - и опускаемся в неземное блаженство! Вода обнимает нас, смывая усталость, отступает жара, радость и легкость захватывают всех. По очереди становимся под необычный душ-фонтан, разбивающий наши окаменелые от малоподвижного образа жизни «холки». Плещутся дети, и мы на какое-то время чувствуем себя детьми. Только Глеб, наученный с детства неожиданностям источников, не решается войти в воду.

Неохотно покидаем источник, наши трапезницы Неонила и Людмила расстелили на обочине скромную скатерть-самобранку.

В Тюмени есть места, связанные с жизнью Григория Ефимовича Распутина, личности неоднозначной и многим непонятной, полумифической, оболганной в угоду тем, кто ненавидел Царскую Семью. Только Богу известно, какую роль сыграл этот человек в истории России и сыграл ли. Конечно, настанет время, когда люди узнают правду об этом человеке, жизнь которого домысливается незадачливыми «историками» и «писателями». А там, где домысел, не может быть правды.

29 июня 1914 года Распутин был тяжело ранен в живот ударом ножа, нанесенным мещанкой Хионией Гусевой. Сорок шесть дней он находился в тюменской больнице. В конце июля он пишет письмо императору Николаю: «…На Россию надвигается ужасная буря. Горе…страдания без конца. Это - ночь. Ни единой звезды – море слез. И сколько крови!»

В село Покровское, где жил Распутин с семьей, мы приехали вечером. К сожалению, экскурсоводов, приезжающих из Тюмени, не застали. Это первый частный музей в России, открыт он четой Смирновых, Мариной и Владимиром.

Основная группа с Виктором во главе поехала разыскивать людей, которые смогли бы рассказать нам о музее Григория Ефимовича, а Марина, Лида, Наталья и я остались у ворот дома.

Просторная тихая улица, по теплому асфальту идут редкие сельчане, при этом все здороваются с нами, как со старыми знакомыми. Этот обычай, характерный раньше для всех деревень, еще сохранился здесь. Большой дом за забором – это новое здание. Распутинский дом был уничтожен в советское время, как все, что напоминало о прошлом нашей страны. Небольшая стела со строчками из дневника императора: « …В селе Покровском была перепряжка, долго стояли как раз против дома Григория. 14 апреля 1918 года». Этот уголок сибирской земли видели Царственные мученики во время своего последнего пути по родной стране. Так сбылось одно из пророчеств старца о том, что Романовы побывают на родине Григория, но уже без него. По стечению обстоятельств, в 1917 году они останавливались в Покровском как раз напротив дома Распутина, где перепрягали им лошадей. Путь в Тобольск далее проходил без остановок. Когда Царская Семья подъезжала к мосту через Иртыш, слева блеснули купола Тобольского Кремля, а за речкой Ивановкой им были видны купола Междугорского Иоанно-Введенского женского монастыря.

Жужжат сытые огромные комары, вьется дымок из маленькой покосившейся баньки. Ничто не напоминает о том страшном времени взбесившейся лжи и жесткости.

Возвращаются остальные наши паломники, полные новых впечатлений. Рассказывают о знакомстве с человеком, внешне очень похожим на Распутина. Попросив Нелю причесать его соответствующим образом, он поведал им легенду о бабке, якобы работавшей в доме Григория Ефимовича. Так он объясняет свое сходство со знаменитым земляком. От него узнали, что в селе есть свой театр, где новый знакомец исполняет почти все главные партии. Мы понимаем, что это продолжение спекуляций на имени известного человека, на первый взгляд безобидной (заработать на стаканчик водки), но в то же время продолжающей укоренившуюся традицию мифов и домыслов.

18. 05 местного времени. По огромному мосту пересекли Тобол. Он как все сибирские реки спокоен, нетороплив, мутноватые воды почти незаметно перекатываются в зеленом русле реки.

Все быстрее приближаемся к Тобольску. Вот и красавец Иртыш в обрамлении крутых берегов кружевами сочной зелени деревьев. Кедры и сосны соревнуются между собой в красоте пышных крон, упорно тянущихся к высокому чистому безбрежному небу.

Тобольск встречает нас небольшим теплым дождиком. Нас размещают в представительском здании Тобольской епархии. Чистота, мраморные лестницы, комнаты со скошенными белыми потолками. Простые и двухъярусные кровати. Распаковываем вещи, устраиваемся на новом месте.

Шестое июля. Утром нас встречает молоденький семинарист Александр. Он только второкурсник, но послушание у него сложнейшее: проводить экскурсии с паломниками. Это явно ему еще не по плечу. Он смущается, путается и от этого еще больше смущается. Немного окая, Александр рассказывает о себе, о семье, живущей в Братске. Как-то незаметно он становится нам близок, словно мы знали его много лет.

Тобольская Духовная семинария образована в 1703 году по указу Петра Первого митрополитом Филофеем (Лещинским) как славяно-русская школа. В 1743 году была преобразована в Тобольскую Духовную семинарию, в настоящее время являющуюся старейшим учебным заведением Сибири. Здесь изучают Библейскую историю, Священное Писание, Историю России и Русской Православной Церкви, богословские науки, церковное пение, древние и новые иностранные языки и другие гуманитарные предметы. Срок обучения – пять лет. Помимо учебных занятий студенты ведут большую миссионерскую и просветительскую работу, участвуют в паломнических поездках по России и за рубежом. В Духовной школе силами учащихся издается студенческий журнал «Семинария».

Ступаем по земле, связанной с именами многих известных в русской истории и культуре людей. Здесь в разное время находились протопоп Аввакум и Александр Радищев. Тринадцать участников восстания декабристов в разное время отбывали ссылку в Тобольске, семь из них (в том числе и Кюхельбекер) тут и похоронены. В Тобольской гимназии учился Дмитрий Иванович Менделеев, учился, а затем преподавал Петр Павлович Ершов. В Тобольске провел детство, а позже четыре года был в ссылке Александр Александрович Алябьев.

Мы идем по новой сверкающей блестками брусчатке в семинарию. Храмовый ансамбль необыкновенной красоты предстает перед нами. Это одно из чудес света – Тобольский Кремль. Золото куполов играет бликами солнечных лучей. Белизна храмов сливается с прозрачностью солнечного утра. Безбрежность неба отражается в синеве куполов Софийского и Покровского соборов. Мы останавливаемся, пораженные красотой и величественностью земного творения, отражающего величие Божьего мира.

Тобольский Кремль – самый молодой в России и, наверное, самый красивый. На обрыве на берегу Иртыша в семнадцатом веке располагался деревянный острог, постоянно горевший. В 1677 году было принято решение строить Тобольск из камня. Современный Кремль состоит из двух частей: восточный Софийский двор и западный малый, или Вознесенский. Из подгорной части к Кремлю ведет Софийский (Прямской) Взвоз. Это сложное сооружение, состоящее из лестницы в нижней части, мощеной дороги, укрепленной с двух сторон кирпичными стенами (они составляют часть общей кремлевской стены), высотой до 15 метров, длиной около ста метров. Дорога проходит через ворота, устроенные под рентереей. Так мы оказываемся внутри Кремля.

Обедаем в семинарии. На стенах знакомые сюжеты из Священного Писания. Уютная столовая. Замечательный рассольник. Рыба, картошка – все очень вкусно.

Слава Богу за все! Святителю отче наш Иоанне, моли Бога за нас.

Начинается наше знакомство с городом с памятника тобольскому архитектору Семену Ульяновичу Ремезову, автору первой карты Сибири. Именно ему было поручено составить проект Тобольской крепости. Здание специально было задумано для торговли, но купцам тяжело было подниматься с товаром на высокую гору, поэтому Гостиный двор стал использоваться как суд, тюрьма, склад, здание присутственных мест. В настоящее время здесь располагается городской архив.

Сразу же понимаем, насколько контрастно все в этом старинном городе. Старина и новое причудливо переплетаются здесь, удивляя прочностью и красотой и в то же время своеобразием футуристических конструкций, расположенных недалеко от Прямского Взвоза. Причудливая птица Феникс, созданная из старых железных крышек от кастрюль, решеток, утюгов фантазией Андриуса Петкуса, распласталась рядом с футуристическим комплексом под названием «Грачи прилетели». Рядом с крикливой Акуной Мататой мирно работают гостарбайтеры, аккуратно выкладывают новой плиткой мостовую.

Легко дышится на просторных широких улицах города, цветы в вазонах украшают серые плитки тротуаров. Нет сутолоки, свойственной большим городам, улицы кажутся почти безлюдными, теплый летний ветерок усиливает ощущение радости и простора.

Перед зданием музея-заповедника, названного «Художественный музей», в остановившейся скачке застыли железные лошадь и карета. Здание старинное, но хорошо отреставрировано. Идем по залам. История Тобольска, картины местных художников. Останавливаемся у картины друга писателя Ершова М.С. Знаменского «Карикатура на тобольское чиновничество». Да, тонкий и наблюдательный человек был господин Знаменский. Пороки нашей земной жизни, отраженные в гротескных фигурах людей, показаны на почти незаметном фоне вечного и чистого неба, скрытого от глаз людей, бездумно живущих на Земле. Покоем дышат картины местного художника П.П. Чукомина. Интересны работы Д.П. Шелуткова. Но не запоминается ни одна. Зато невозможно оторваться от маленьких фигурок из кости, выполненных настолько талантливо, что возникает ощущение остановившегося движения, танца, борьбы, бега собачьей упряжки. Автор смог передать эмоции своих персонажей, сделать их живыми.

Начиная с первых десятилетий своего существования, собрание тобольского музея пополнялось произведениями изобразительного и декоративно-прикладного искусства. Еще в 1896 году в собрание музея вошли живописные произведения из коллекций Строгановского училища, училища Штиглица и Академии художеств. Достоянием музея является коллекция лубочных картин, собранных в селениях Тобольской губернии, а также картины местных художников. Мы проходим зал иконописи, затем зал изобразительного искусства девятнадцатого века, зал тобольской кости, завершает все зал авангарда двадцатого века.

Мимо Прямского Взвоза, видевшего А.Д. Меньшикова, князей Долгоруких, организаторов дворцового переворота, Бирона и Миниха, Радищева, декабристов, Достоевского, идем к дому бывшего губернатора-наместника, ныне краеведческому музею.

Ощущение старины охватывает нас в сумрачных палатах. Здесь, в приказной, столетия назад сидели чиновники. Округлые низкие потолки делают помещение приземистым, большие кольца на тяжелых дверях ощущали прикосновение рук декабристов, служивших в этом здании. Поднимаемся на второй этаж. Именно здесь в 1831 году трудились те, кто дерзнул выйти на Сенатскую площадь и пролить первую кровь своего соотечественника, героя войны 1812 года, графа Милорадовича.

Знакомство с залами и экспозициями музея, вобравшего в себя многие важнейшие страницы исторического наследия Сибирской земли, позволяет нам почувствовать духовную культуру народов Западной Сибири, дает детальное и целостное представление об истории края с древнейших времен. Помимо богатой коллекции археологических экспонатов, музей обладает уникальным этнографическим собранием предметов культа, украшений и одежды коренных народов Сибири. Зал Ермака воссоздает эпоху покорения края. Здесь мы увидели реконструкции первых деревянных острогов и дошедшие о наши дней образцы одежды и оружия, принадлежавшие дружине легендарного атамана.

Множество уникальных предметов в собрании музея принадлежит восемнадцатому веку, периоду расцвета Тобольска, являвшегося тогда столицей всей необъятной Сибирской земли.

Интересны залы, рассказывающие о великих уроженцах города: Семене Ремезове, Александре Алябьеве, Петре Ершове, Дмитрии Менделееве (его мать управляла стекольной фабрикой), художнике Перове и других общественных деятелях, писателях, декабристах.

Подходим к экспозиции, посвященной пребыванию Наследника, Великого Князя Николая Александровича (1891 год) в Тобольске. Затем экспозиция, отражающая горькое время для нашей страны, переворот - судьба Царской Семьи в этот период резко меняется. Но тоболяне смогли сберечь скатерть дома Романовых, кружки, которые раздавали в день коронации, тарелки, выполненные во Франции, чашечку цесаревича Николая, посуду, которой пользовались святые страстотерпцы в заточении.

Фотографировать, конечно, нельзя. Но, видя наш непритворный интерес, худенькая смотрительница разрешает снять все, что нас интересовало. Неля быстро снимает. Завязывается разговор, подходят другие смотрительницы, и мы, словно давние знакомые, говорим о том, что близко и дорого и нам, и им.

Выходим на смотровую площадку. Необыкновенный, величественный Иртыш тих и спокоен, кажется, что могучая река остановила свое течение. Крутые склоны покрывают специальной сеткой, на которой будет высажена декоративная трава. Ряд старинных пушек нацелен в далекое пространство. Внизу широко раскинулся старый Тобольск. Вдалеке виден губернаторский дом, храм святых Захарии и Елизаветы в обрамлении строительных лесов – идет реставрация. Почерневшие крыши старых домов, как усталые часовые на вековом посту, выстроились рядами среди зеленых крон редких деревьев. Мы не раз пройдем по этим улицам и закоулкам, а пока Александр приглашает нас в Софийский собор. Медленно открывается кованая дверь. Мы в пустом величественном храме. Тишина разрывается голосами детей. Кругом леса, лестницы. День, но реставраторов сегодня нет. Мы одни. Александр рассказывает нам историю создания собора.

Стены Софийского двора с башнями были построены в 1680-ые годы. С тех пор многократно перестраивались. То, что мы увидели, было построено в разное время. Сейчас в стене семь башен, две из которых – квадратная восточная и круглая северо-восточная Орловская – восстановлены в исходных формах семнадцатого века.

Александр разрешает нам подняться на колокольню. С трудом влезаем по высокой лестнице. Огромный колокол (25 тонн, только язык весит 780 килограммов) украшен праздничными лентами, оставшимися со Светлого Христова Воскресения. Смотрим вниз, теплый ветер пытается сорвать косынки, теребит волосы. Внизу как на ладони весь комплекс Тобольского Кремля.

Спускаемся вниз, идем в Покровский собор, склоняемся перед образом Божьей Матери над входом. Тихо ступаем по металлическому полу в желтую и зеленую клетку, прикладываемся к мощам святого преподобного Иоанна Тобольского, затем к мощам мученика Гермогена, который в трудную годину для нашей страны пытался помочь Царской Семье, но был утоплен одним из отморозков того страшного времени – матросом Хохряковым. Именем этого «борца» за новую власть названа одна из улиц Тобольска. В Покровском соборе служил когда-то наш отец Власий, ныне архимандрит Боровского монастыря.

Женщины в белых платочках, бабушки с внуками, паломники, невысокие, словно на подбор, семинаристы (многие из них выходцы из коренного населения Сибири, что радует) – знакомая и родная жизнь православных храмов.

Вниз по булыжникам Прямского Взвоза, по деревянной со скамеечками для отдыха лестнице в обрамлении высоких фонарей спускаемся в старый город. Печально выглядывает закованная в бетон маленькая речушка Курдюмка.

Мы идем по почти пустому городу – это историческая часть Тобольска. Пустыми, без стекол, глазницами смотрит на нас наша история. Полицейское управление, Дом питейных заведений, дома когда-то именитых горожан. Резные фронтоны большого, когда-то красивого здания исковерканы огнем. Печалью и одиночеством веет от оторванных и брошенных штор.

Марина с Людой вспоминают предыдущую поездку – мало что изменилось за семь лет, нет только сырости и воды на улицах.

Люди в городе просты и доброжелательны, откликаются на наши вопросы, но, к сожалению, много подвыпивших молодых людей и девушек, звучит привычный для России мат. Здесь другая жизнь. Над всем этим бытом тобольской земли напоминанием о другой, вечной, чистой жизни возносится видимый из любой точки нижнего города, вписывающийся в любой архитектурный ансамбль Кремль.

Сверкает незатоптанный гранит.

Блеск куполов, пронзительный и яркий.

Земля тобольская в себе хранит

Боль кандалов и свет молитвы жаркой.


Здесь два народа древние сплелись.

Здесь рядом и неверие, и вера.

Кресты и церкви потянулись ввысь

Там, где ступали воины Искера.


Здесь неба жар и гибельность мороза,

Оковы покрывались мерзлой кровью.

Здесь стон с отчаяньем Прямского Взвоза

И спины арестантов с потной солью.


Здесь Император попранной страны

Ступил на землю света и печали

И перекаты солнечной волны

Былую «Русь» в былой стране качали.


Два мира: мир нетрезвой пустоты,

Отрывков слов, тошнотной матершины,

Домишки деревянные, мосты.

Везде шныряют юркие машины.


Пустых домов печальные глаза,

О декабристах память, об оковах,

Здесь Божьей Матери вселенская слеза.

И улица убийцы – Хохрякова.


Здесь дивный блеск Тобольского Кремля

И лица, просветленные, другие.

От перезвона легкого земля

Теплеет, к небу льется Литургия.


Бесценный образ Божьей красоты

Перекрывает хрупкость вечных драм.

Свет, солнце, радость жизни, чистоты

Несет в себе и дарит людям Храм.


Вот такие строчки родились от всего увиденного в этом удивительном городе.

Но знакомство с Тобольском продолжается. Очень интересная для меня встреча произошла здесь – встреча с местом ссылки Угличского колокола. Я недавно вернулась из круиза по Волге (с моими выпускниками мы побывали в Угличе). Там, в Храме на Крови, мы прикасались к колоколу, сосланному в Тобольск после убиения царевича Дмитрия. Как переплетена наша история, как все близко, несмотря на расстояния и столетия!

Возвращаемся в семинарию. Поднимаемся по неширокой лестнице. На «вахте» сидит театрально задумчивый курносый, очень милый семинарист с небрежной, но с претензией на оригинальность прической. Рядом табличка - «Евгений Онегин». С юмором здесь тоже нормально.

Тихо и уютно. Александр рассказывает нам о студенческой жизни, звучат новые для нас слова, такие, как «гамелетика» - оказывается, это наука говорить проповеди. Нам все интересно: стенды, фотографии, юркие рыбки в аквариуме, ребята останавливаются у клетки с птичками, привыкшие к людям белки прыгают в свободных вольерах.

Тропами, известными Марине и Люде, идем к пристани, где была высажена Царская Семья. Горячая земля забивается в нашу нехитрую обувь, тропинка прячется среди зарослей мощной травы, проходим через деревянный мостик, затем широкую асфальтированную дорогу – и мы у пристани.

У берега качается паром «Тоболяк», на платформу заезжает новенькая иномарка, в деревянной будке загорелые женщины грызут семечки. Располагаемся около перил. Доверчиво заглядывает в лица черный добродушный пес. Надюшка боязливо хватается за меня при покачивании платформы. Это ее первое водное маленькое путешествие. Зато Петр как дома, и это понятно: его папа - моряк. Паром медленно отчаливает и так же медленно приближается к другому берегу. Пока идет погрузка, Яна с Машей «измеряют» глубину песка, босиком, увязая, бродят по краю.

Возвращаемся на пристань. Молодая женщина-кассир подходит к нам, я протягиваю ей деньги, но она не берет. Застенчиво, словно стыдясь, она спрашивает нас, как пойти в церковь, что надо делать, чтобы жить стало не так горько. Останавливаемся, говорим о Боге, о покаянии, о силе принятия Святых Христовых Таин. Нам понятно ее отчаяние, ведь так трудно сделать первый шаг к Богу, если с рождения человека отлучали от Него во имя призрачного коммунистического будущего.

Не хочется уходить, Иртыш завораживает покоем и величавостью, дети пытаются, сидя на маленьком мостике, поболтать ногами в воде, освежиться, к ним присоединяются взрослые. Петя фотографирует Наталью на фоне гордо реющего российского флага на маленьком старом катерке.

Молча, в знак памяти о тех событиях, идем по небольшой аллее – по этой затоптанной дороге так же молча шел Император, за ним катилась пролетка с родными людьми. О чем думал Он тогда, знал ли, что эта дорога приведет их к кровавой расправе, допускал ли Он, что Его соотечественники способны на подлую бессмысленную жестокость?

Поют птицы, солнце заглядывает сквозь густую листву деревьев, редкие прохожие оглядываются на нас – непривычно видеть женщин и девочек в платочках в такой жаркий день.

Медленно и протяжно ударил колокол вдали. Тягучий звон падает, словно шагает по небесному своду. И чистой россыпью раскатывается хрустальный перезвон – все чаще, все свободнее, все веселее несутся над городом вестники Божьего мира, напоминая о добре, любви, о вечности.

Мы идем к губернаторскому дому. Там Император с Семьей с 13 августа 1917 года по 13 апреля 1918 года находился под надзором новой власти. Уже вечер, все закрыто. Мы стоим у забора, за которым сложены дрова для распиливания. Это, конечно не те дрова, которые пилил Николай Второй, но они напоминают о тех событиях, о занятиях этого удивительного человека, жившего просто и достойно. Через дорогу - окутанный строительными лесами дом, где жили люди, не оставившие в роковую минуту своего царя, последовавшие за Ним в изгнание и разделившие с Ним мученическую смерть. Дом Корнилова. Даже полуразрушенный, он красив.

Марина идет вдоль высокого забора и через несколько минут машет нам, чтобы мы подошли. Гостарбайтеры разрешают посмотреть ремонтируемое здание. Пол почти проваливается под нашими ногами, но новенькой белизной сияют лепные потолки, кое-где сохранились изразцовые печи. Выходим на широкий балкон. Напротив дом губернатора, небольшой сквер, часовня. Смотрим на окна кабинета Императора. Так, наверное, смотрели те, кто не покинул своего царя девяносто лет назад.

«Домой» возвращаемся усталые, но полные впечатлений. У горы, на которой стоит Кремль, Марина предлагает детям попробовать свои силы в состязании: кто сможет взобраться на крутой склон. Первым вызвался Петр, за ним последовала Надя и, как ни странно, в состязание включились и Неля с Людой. Что значит молодость! Конечно, Петр побил все рекорды, трижды спустился и поднялся на гору. Но девочки тоже преодолели подъем.

Седьмое июля. Дивное солнечное утро. Над площадью плывет, растворяясь в теплом воздухе, звон колоколов. Праздник – день Иоанна Предтечи. Мы в Покровском храме на Литургии. Прикладываемся к иконе Абалакской Божьей Матери. С 1665 года ежегодно приносят ее к 8 июля из Абалака в Тобольск, а двадцатого того же месяца возвращают на место постоянного пребывания. В храме многолюдно, но тихо. Все женщины в праздничных белых платочках. Голоса певчих звучат молодо и задушевно. Радостно, что вокруг много молодых – и мирян, и священников. У России есть будущее! Подходим к Чаше для принятия Святых Христовых Таин. На душе тихо и светло.

Под долгий, радостный перезвон колоколов выходим на улицу. Кажется - все славит Бога: и небо, и земля, и люди.

Сегодня мы идем в иконописную школу, которой славен город Тобольск. Старое здание за обычным, ничем не примечательным забором. Здесь готовят иконописцев, реставраторов, специалистов в области церковного искусства. Первое, что видим на территории школы – это голубятня с горделиво восседающими в ней птицами.

Невзрачное помещение с облупившейся местами штукатуркой. У входа на стенах примостились нарисованные райские птицы. Но сразу понимаем, что учатся здесь необыкновенные люди, полные радости жизни, тонкого юмора и света. Именно такие люди должны писать иконы. И мы не ошибаемся. Нас встречает студентка-экскурсовод Татьяна. Простое скуластенькое лицо, очки – и спокойный умный взгляд. Она ведет нас по ступенькам, на которых крупными буквами написаны человеческие пороки. Мы переступаем через Зависть, Неправду, Лихоимство, Скупость, Сребролюбие, Кражу, Леность, Чревоугодие, Осуждение, Клевету, Ложь, Празднословие, Немилосердие, Блуд, Чародейство, Колдовство, Гнев, Ярость, Гордость… Как просто переступить эти ступеньки и как непросто преодолеть эти пороки, живущие в нас!

На стене – плакат с надписью: «Кто суров – тому Саров. Кто упрям – тому Валаам, кто захочет духовного опыта – тому Оптина. У кого здоровье – блеск, приезжай к нам в Тоболеск!» Не успеваем дочитать, как внимание переключается на … гроб. Но надпись на нем глубоко философская: «Как хочешь поступай живой, что хочешь говори, но на могильный камень свой нет, нет да посмотри».

Над дверью преподавателя одно слово – Любовь. И это верно, только способный любить учеников может быть учителем.

Татьяна рассказывает нам о своей необычной профессии. Хотя профессией это назвать нельзя – это дар Божий, это образ жизни. Постигая секреты иконописного мастерства, мы попадаем в небольшую мастерскую, где работают и живут студенты: здесь они спят и обедают. Над столом, застеленным старенькой клеенкой, тоже афоризм: « Скупой – враг Господа».

Работают здесь по технологии Андрея Рублева. Струящиеся светом и теплом лики. Непостижимые по внутренней глубине глаза святых. Трудно поверить, что это создано руками молодых людей.

Татьяна показывает, как готовят краски. И взрослые, и дети включаются в этот процесс.

Время проходит незаметно. Мы долго разговариваем с нашей новой сестрой, понимаем, как она близка нам по взглядам на современные проблемы. Но нам надо посетить Верхний Тобольск.

Идем по раскаленным от зноя улицам. Можно сесть в автобус, но мы хотим увидеть город таким, каким его видят тоболяне каждый день. Город чистый, уютный, зелень обнимает улицы, пытается заслонить от жары.

Все реже многоэтажки, все гуще березы. Мы приближаемся к кладбищу. Оно такое большое, что можно заблудиться. Кресты, звезды, старинные памятники, чудом сохранившиеся за столько лет. Заросшими тропинками идем к храму Семи Эфесских Отроков. Этот храм не закрывался даже в самые трагические дни атеистического безумия. Александр рассказал нам, что, когда пришли чекисты, женщины забаррикадировались в здании и несколько суток «держали оборону». И, как ни странно, «вояки» отступили. Возможно, потому, что среди оборонявших храм были бабушки и матери новоявленного начальства, да и молиться за них тоже надо было.

Прикладываемся к иконе Божьей Матери «Почаевская», она удивительна тем, что Лик Богородицы отпечатался на стекле. Господь показывает нам величие Своей силы, необыкновенность того, что невозможно постичь нашим земным умом.

Идем в глубь кладбища. Останавливаемся возле могилы Петра Павловича Ершова и его жены Серафимы Александровны. Неподалеку похоронены родители Менделеева – Иван Павлович и Аполлинария Ивановна.

Слушаем, как пожилые женщины-экскурсоводы с жаром рассказывают о декабристах. Мы останавливаемся рядом с могилами Кюхельбекера, Краснокутского, Александра Петровича Барятинского, Степана Михайловича Семенова, недалеко покоятся Александр Михайлович Муравьев и его дочь Лида.

В нас нет того жара поклонения, который испытывают экскурсоводы. Мы понимаем трагедию заблуждения, иллюзии, которой были подвержены эти люди, умные, талантливые, честные (недаром за ними следовали их жены: женщины чутки к чистым душой), но не сумевшие правильно понять ход истории. Но Промысел Божий был и о них, ведь мы знаем, как много они сделали для просвещения, изучения Сибири. Литература, музыка, география – целый ряд сфер деятельности связан с именами декабристов.

Возвращаемся другой дорогой, идем по горячему тротуару, с завистью смотрим на детишек, купающихся в фонтане рядом со скульптурной композицией, посвященной Робинзону Крузо.

Вечером (это стало нашей маленькой традицией) идем в старый город побродить по улицам, окунуться в жизнь, словно замершую на десятилетия, глядящую на нас глазницами старых полуразрушенных домов.

Идем опять к Губернаторскому дому. Останавливаемся рядом с Александровской часовней, построенной в начале прошлого века. На месте Благовещенского собора, где причащалась Царская Семья, стоит неуклюжий трехэтажный дом – произведение серого зодчества советских архитекторов.

Пытаемся найти домик Ершова. Проходим улицу Ершова, сворачиваем на улицу Семакова, плутаем по проулкам, но домика нет. Навстречу на велосипеде едет круглолицая девчушка, на наш вопрос о доме писателя она пытается объяснить, что он в другом месте и даже вызывается нас проводить. Марина просит сказать об этом родителям. Выходит ее бабушка, она говорит о том, что домик снесли, и показывает нам стелу на месте исторического памятника. На месте дома сваи с забитыми железными прутами. Горько, что так бесследно исчезает наше историческое достояние. Женщина словоохотлива, останавливаемся на дороге, она рассказывает о чудесном исцелении ее от иконы святых Царственных мучеников. Совершенно случайно она попала на службу в честь Страстотерпцев, приложилась к иконе и только дома поняла, что исчезла боль в ногах, она может ходить без палочки, ушла старая изнуряющая болезнь. Она приехала в Тобольск из Караганды после распада Союза. За несколько лет до молебна в Александровской часовне, еще в Казахстане, она видела сон, слышала голос: «Верните мне ногу», - и ответ: «Верну». И только в день памяти об убиении святых Царственных мучениках в 2007 году она получила полное исцеление.

Мы идем по старому городу, тишина изредка нарушается проезжающими машинами. С улицы Декабристов видна Рождественская церковь, вся в лесах, идет реставрация. Вдали без куполов печально смотрит на мир Андреевский храм. На улице Дзержинского за деревьями видна разрушенная Пятницкая церковь.

Идем по пыльной обочине дороги. Петя отстает: фотографирует спешащего куда-то муравья, старается защитить его от идущих следом Яны и Маши, боясь, что они нечаянно наступят на маленького труженика.

Меняется вид города, нет старых особняков, маленькие деревянные домики ютятся среди болот. 2-ой Безымянный переулок встречает нас покосившимися заборами, вросшими в крапиву. Перед нами за облезлым деревянным забором Крестовоздвиженская церковь с покривившимся черным шатром и чудом сохранившимся крестом. Окна пусты, первый этаж заложен кирпичом. Сохранилось предание о том, что, когда попытались сломать крест, человек, рьяно взявшийся за это черное дело, неожиданно умер, а крест так и не смогли одолеть. Так он и стоит до сих пор, возвышаясь над тупиками и улицами татарской слободы, в которую мы забрели сегодня.

Идем по улице Карла Маркса под пьяными взглядами и безобидными репликами местных жителей. Улица Маркса привела нас в тупик, что очень символично, это свойственно всему, что связано с именем создателя «Капитала».

Недалеко возвышается аккуратная красивая мечеть – население здесь исповедует Ислам.

Идем по улице Мусы Джалиля. С Виктором рассказываем детям об этом необыкновенном человеке, поэте, журналисте, написавшем в фашистском плену свою знаменитую «Моабитскую тетрадь».

На улице Слесарной проходим мимо храма в честь Архангела Михаила, двор ухожен, в цветах, понимаем, что храм действующий и решаем, что мы сюда обязательно вернемся.

Проходим по улице Ленина (ранее Большая Архангельская) мимо гимназии, где учился Менделеев.

Возвращаясь, попадаем на улицу Хохрякова (раньше она называлась Почтамтской). Горько идти по улице, названной в честь убийцы, мы в знак протеста убыстряем шаг.

Вот опять наш родной склон. Уже 9 часов 45 минут, но Петр решает побить свой предыдущий рекорд и поднимается за три минуты на высоченную гору. Мы снизу следим за его юркой уменьшающейся фигуркой. А затем, усталые, поднимаемся по лестнице вверх.

Восьмое июля. Просыпаемся пораньше, наскоро пьем чай, кофе. На улице нас ждет наш экскурсовод Саша. Должен подъехать автобус. Саша волнуется, что водитель задерживается. Мы делимся с ним вестью о том, что снесли домик Ершова, но он «успокаивает» нас тем, что памятник писателю просто украли, остался один постамент. Наверное, эти несчастные никогда не читали «Конька-Горбунка», что можно еще сказать по этому поводу?

Сегодня мы едем в Свято-Знаменский Абалакский монастырь – это одна из старейших обителей Сибири.

Дорога, посыпанная крупным щебнем, петляет среди неповторимых по красоте лесов, обрывов, оврагов, то поднимаясь на гору, то спускаясь вниз. Автобус едва осиливает крутой подъем. Выезжаем на ровную асфальтированную трассу. Табличка справа – Искер. Это память о прошлом Сибири. Проезжаем храм Преображения в маленьком селе Преображенка. Проезжаем магазин с необычным названием «Все в дом». И вот на возвышенности показался храм в строительных лесах. Блестят на солнце золотые купола. Мы приехали в Абалак.

Подходим к монастырю, останавливаемся завороженные видом с обрыва. Огромная, словно остановившая свое движение река широким зеркалом раскинулась, обрамленная морем яркой, сливающейся с небосводом зелени. Вниз ведет деревянная с небольшими площадками для отдыха лестница.

При освоении Сибири Ермаком Абалак был крепостью, с трех сторон обнесенной рвами и земляными валами, а с четвертой стороны был обрывистый, крутой берег Иртыша. Сохранилось предание о том, что за год до прихода Ермака князю Абалаку было видение. Перед ним предстали на месте современного монастыря церкви и город золотой, необычный звон колокольный раздавался при этом.

Монастырь возник здесь только в 1783 году. Этому предшествовали многие события: и пожар в 1680 году, когда полностью сгорает деревянный храм в Абалаке, и строительство каменной соборной церкви «Знамения» Пресвятой Богородицы, и строительство зимнего храма св. Николая Чудотворца, и постройка колокольни с храмом в честь Марии Египетской. А в 1761 году митрополитом Сильвестром главный летний храм был перестроен, сведен под один купол, убраны столпы. Епископ Варлаам (Петров) по высочайшему повелению императрицы Екатерины перевел в Абалак Богоявленский мужской монастырь из с. Невьянского Пермской губернии. Основанием к учреждению послужила икона Божьей Матери «Знамение» и происходящие от нее чудотворения.

Абалакский монастырь не был богат внешней своей обстановкой, даже нельзя указать много каких-либо выдающихся церковно-археологоических ценностей, все его значение сводилось к великой святыне – иконе Божьей Матери.

Богородица на Абалакской иконе изображена точно так же, как и на Новгородской Знаменской, с распростертыми и воздетыми к небесам дланями и с Предвечным на груди Своей воплотившимся Богомладенцем, но отличается тем, что на Абалакской иконе по сторонам изображены св. Николай Чудотворец (справа) и преподобная Мария Египетская слева.

С подлинной иконы сняты списки. Один из них совершенно одинаковой величины находится и сейчас в Абалакском монастыре и называется «Наместницею». От этой иконы происходят чудеса исцелений как больных душой, так и телом. Копии с Абалакской иконы известны: Семипалатинская, Курганская, Боровская, Омская, Пророко-Ильинской церкви, Иркутская, есть и в Тюменской области.

В 1919 году к власти в Тобольской губернии пришли большевики, начались гонения на церковь. Долго отстаивал свою обитель архимандрит Аркадий, назначенный указом св. Тихона, Патриарха Всероссийского в 1921 году. В 1923 году происходит насильственное изъятие ценностей монастыря, архимандрит и с ним другие иноки были осуждены на различные сроки лишения свободы.

В августе 1924 года обитель была ликвидирована. В 1925 году прошел ряд показательных судебных процессов над абалакскими монахами, прозвучали ложные обвинения в укрывании церковных ценностей, в безнравственных поступках, начались расстрелы. На территории монастыря был создан концлагерь.

В восьмидесятые годы проводились ремонтные работы на монастырской территории, где было обнаружено множество человеческих костей (останков), среди которых большое количество и детских, сваленных как попало и неглубоко зарытых.

На площади в здании монастыря при советской власти располагались мастерские, кузница, склады местного колхоза (совхоза). Потом средняя школа и детский интернат, а в последнее время интернат для престарелых.

В 1988 году сильно разрушенные храмы были частично переданы Омско-Тюменской епархии. С 1989 года монастырь полностью передан в ведение Тобольско-Тюменской епархии, за исключением архиерейского дома, который был передан в 1993 году.

Сейчас монастырь восстанавливается, реставрируются храмы, богослужения проходят в малом храме преп. Марии Египетской, под колокольней и в большом Знаменском соборе.

Именно таким и предстал он перед нами: в обрамлении строительных лесов, пахнущий свежей краской и ладаном, укрытый массивным забором: монастырь- крепость.

После недолгой экскурсии спускаемся к Иртышу. Невозможно оторвать взгляд от открывшегося перед нами вида. Это не просто пейзаж, это гимн непостижимо прекрасному, неповторимому Божьему миру, остановившемуся в бескрайнем мгновении земной жизни. Тишина, разнотравье, цветы – все славит Бога.

Мальчишки убежали вперед, мы идем за Мариной, вдыхая запах летней травы по узкой тропинке, ведущей к реке. Снизу оглядываемся на монастырь. Величественный, спокойно смотрит он на нас, маленьких пришельцев из другого мира – мира суеты и волнений. Так же, только с борта парохода смотрела на него Царская Семья, плывущая в Тобольск. Так же цвели травы, когда здесь лилась кровь во время сражения Ермака с Кучумом, вероломно до этого напавшим и убившим двадцать казаков. Так же медленно плыли белые кружевные облака, не закрывавшие горячее солнце.

Сидим под старой, кривой, развесистой ракитой, пахнет рекой и рыбой. Наталья нашла недалеко маленькую икону св. Силуана Афонского с частицей облачения. Кто-то выронил ее, сидя на прибрежном камне.

Преодолеваем 286 ступенек (по подсчету Марины) вверх. В монастырской трапезной нас угощают необыкновенно вкусным чаем с душистым медом. Дети пьют напиток, названный «Нафаня». Жарко, всем хочется прохлады.

Полные впечатлений садимся в автобус. Нас ждет еще одна радость – знакомство с Иоанно-Введенским женским монастырем, основанным 350 лет назад, в 1653 году, на месте бывшей деревни Шанталык, неподалеку от города Тобольска.

Место для обители указала Сама Пресвятая Богородица своим чудотворным образом «Знамение». Когда крестный ход с иконой из Абалакского мужского монастыря в Тобольск проходил через деревню, местный житель Василий, уповая на милость Божью, подвел к иконе свою от рождения слепую дочь Анну, и она прозрела. Пораженный чудом, архиепископ Сибирский и Тобольский Симеон положил основать на этом месте иноческую обитель. Вскоре был заложен первый храм в честь Усекновения Главы святого Предтечи и Крестителя Господня Иоанна. Обитель получила название «Иоановская междугорская пустынь».

Первоначально (в течение двухсот лет) монастырь был мужским. К середине девятнадцатого века хозяйство пришло в упадок, число братии сократилось до двух человек, поэтому в 1864 году обитель была преобразована в женскую и стала именоваться «Иоанно-Введенскою».

К началу двадцатого века, по отзывам современников, это была не только процветающая, но и образцовая обитель из 250 человек (68 были монахинями). Был создан приют для девочек-сирот, функционировала богадельня, был хорошо обученный хор, иконописные, ткацкие и золотошвейные мастерские, свечное производство, обширное подсобное хозяйство.

Но в 1924 году началось целенаправленное разрушение обители. Монастырь был закрыт, все ценности конфискованы, игуменья Мария со старшими сестрами были арестованы, остальных сестер разогнали.

Вначале в зданиях разместили детский интернат, а с 1979 по 1998 год здесь находилось воинское подразделение, следы пребывания которого мы увидели на территории обители.

Благословением и непрестанным попечением архиепископа Тобольского и Тюменского Димитрия монастырь стал восстанавливаться. Первым насельницам и матушке игуменье Феодосии пришлось очень трудно. Разрушенные здания без отопления, водоснабжения, канализации достались им в наследство от родной армии. Но не оскудевает Божья помощь для тружениц, и к 1998 году был отремонтирован первый сестринский корпус, освящена домовая церковь. Там, где была военная казарма, зазвучали церковные песнопения и молитвы.

Мы идем по ухоженной, чистой территории монастыря, в маленьком, по-домашнему уютном храме разговариваем с послушницей Натальей, которая, хотя и торопилась на послушание, рассказала нам о жизни обители, о ее реликвиях: иконах Божьей Матери «Утоли моя печали» и «Целительнице», написанных в монастыре еще в начале двадцатого века. Мы узнали о золотошвейной мастерской, где сестры обучаются искусству вышивки шелком, золотом и серебром. Удивительные вышитые иконы, хоругви, облачения плащаницы созданы их руками. Руководит монастырем монахиня Анна. Здесь все не так, как в других храмах: как дома, заходя в храм, мы снимаем обувь. Покровский храм – домовая церковь обители. Подходим к иконам святых Царственных мучеников, святой праведной Матроны Московской. Перед образами Божьей Матери тихонько поем: «Царица моя Преблагая…»

На улице звучит тюркская речь – работают гостарбайтеры, под их руками растет новенькая стена.

Вдали от городского шума и суеты среди живописных холмов чувствуешь себя по-другому. Пахнет жасмином, полевыми цветами.

Но надо уезжать. Минуем поселок Прииртышский, похожий на все типовые поселки нашей Родины, едем по земле, на которой когда-то было государство Искер, в Тобольск.

Сегодня один из самых важных дней нашего паломничества: наконец-то мы сможем посетить Дом губернатора, где содержалась Царская Семья. По тридцатиградусной жаре идем к знакомому зданию, ставшему нам почти родным за эти дни.

13 часов 35 минут. Мы поднимаемся по лестнице, по которой сотни раз проходили святые страстотерпцы, по которой цесаревич съезжал в ванной, громыхая по всему большому дому.

6 августа 1917 года Император Николай Второй с Семьей прибыл в Тобольск. Они были размещены в этом доме на втором этаже. На первом была устроена столовая и комната для прислуги. Сюда приходили сестры из Иоанно-Введенского монастыря, принося продукты для Семьи. Время жизни в Тобольске было для них относительно спокойным: дети занимались уроками, читали, общались.

Сейчас действующая экспозиция занимает только один кабинет, все остальное принадлежит Тобольской областной администрации, сотрудники которой строго следят, чтобы мы не проникали куда не следует и не фотографировали там, где они не позволяют.

Умный взгляд Царя встречает нас сразу при входе в кабинет. Знакомые лица на портретах и фотографиях – Царская Семья. Здесь Император работал, вел дневник. Здесь по вечерам собирались вместе, пили чай, беседовали, устраивали небольшие театральные постановки.

Экскурсовод, мужчина средних лет, устало рассказывает о тех далеких трагических днях. Конечно, почти все вещи, находящиеся здесь, не те, которых касались Страстотерпцы, но у этого окна стоял Царь, глядя на людей, собравшихся на площади, чтобы увидеть своего Императора. Здесь любовалась закатом солнца Императрица, здесь звучали голоса их детей. Отсюда виден балкон дома Корнилова, где находились преданные Государю люди.

Символична и репродукция картины Айвазовского «Бушующее море». Семь человек в лодке среди огромного безжалостного океана.

Стол такой же, каким пользовался Царь. Потихоньку почти все присаживаются на стул, чтобы сфотографироваться. Покупаем для отца Анатолия сувенир, который потом, к сожалению, расколется. Но нам хочется привезти хоть что-нибудь отсюда для батюшки.

Из окна была видна Благовещенская Церковь (уничтоженная новой властью). С 8 сентября по 25 декабря Романовы посещали ее. Затем иконостас был установлен в большой комнате Губернаторского дома. Службу проводил священник о. Алексей (Васильев) и две монахини Иоанно-Введенского монастыря.

Спокойное время закончилось, когда к власти пришли большевики. Арестовали слуг, убрали солдат, тепло относившихся к Семье, изменилось содержание – все были переведены на солдатский паек.

5 апреля в Тобольск прибыл комиссар Яковлев с приказом вывезти Романовых на Урал. 13 апреля Семья покинула древнюю столицу Сибири. Закончился тобольский период пути на Голгофу.

Выходим из Дома, еще некоторое время молча стоим у входа, прощаясь с этой частичкой огромной истории нашей страны, истории горькой, многострадальной, взорванной октябрьским переворотом, рикошетом ударившей по судьбам миллионов людей и горьким эхом прозвучавшей в наших душах.

Вечером гуляем по верхнему городу. Жарко, вокруг бассейна, напоминающего нам и «пребывании» Робинзона Крузо в Тобольске, толпятся дети и взрослые, вслед за другими и наши младшие паломники полезли в бассейн. Смех, радость, прохлада царят в этом необыкновенном месте.

Девятое июля. Завтрак: икра («заморская»), халва к чаю – сладкая жизнь продолжается!

Сегодня мы идем в храм Архангела Михаила. Спускаемся в нижний город. Среди деревьев, окруженный клумбами и старым металлическим забором с вензелями А М, стоит старый храм (ему более 250 лет), построенный силами местных жителей: 300 дворов и представители династии Черепановых внесли свой вклад в строительство каменной церкви на месте старой деревянной. Элементы барокко явно присутствуют в архитектуре храма.

Худенькая пожилая женщина встречает нас в притворе. От нее мы узнаем горькую, похожую на все предыдущие, историю храма в советский период. В 1933 году он был закрыт, колокольня разграблена, здание отдано сначала под школу, потом под клуб. Была здесь и швейная мастерская во время войны, и даже музей. Но так как сырость губила картины, все убрали, и храм оставался в заброшенном состоянии. Только в 1993 году здание передали епархии. Отец Михаил Князькин с прихожанами начали вычищать мусор.

Прохлада храма, запах воска, негромкое пение женщин, слова акафиста Пресвятой Богородице перед иконой «Неупиваемая Чаша» - это другая, новая жизнь поруганной большевиками церкви.

Зинаида (так зовут нашего нового экскурсовода) ведет нас на второй этаж, здесь располагается летний придел в честь Иоанна Богослова. Огромная галерея ведет вверх. Кое-где сохранилась роспись. Идут реставрационные работы, но людей нет. Женщина с признательностью говорит о помощи В.В. Путина в организации реставрации храма. Потом по старинной пожарной лестнице все, кроме меня, поднимаются на колокольню. Это маленькая проверка на смелость и ловкость, которую с честью выдерживают наши взрослые и дети.

Зинаида рассказывает нам о роли ссыльных поляков в строительстве храма и нижнего города, о просветительской деятельности Тобольского епископа Лещинского, принимавшего участие развитии театрального искусства в городе, о постройке польского костела, разрешенной императором за их добросовестный труд при строительстве кирпичного и стекольного заводов.

Дома рядом тоже принадлежат храму, сейчас они законсервированы, готовятся к восстановлению. Женщина рассказывает нам о том, что ее дядя был кучером, возил Царскую Семью во время пребывания Ее здесь. Жители относились к изгнанникам с любовью и сочувствием, люди стекались посмотреть на Них, старались выразить Им свое признание, хотя помочь ничем не могли. Старожилы не позволяли никому говорить ничего плохого о Царе. Видя душевное расположение народа к Семье, власти запретили Им поездки в город и общение с людьми. Так рассказывал своим родным бывший кучер.

Прощаемся с Зинаидой, которую судьба занесла сюда из Караганды после развала Союза и для которой по Промыслу Божьему этот храм и Тобольск стали родными. Еще раз обходим зеленый двор, читаем объявления о работе воскресной школы, лектория для прихожан. Когда видишь все это, понимаешь, что Россия на верном пути, что все наши перекосы – временное явление, потому что люди тянутся к Истине, хотят быть с Господом, и Он не оставляет нас.

Идем по старым улицам и проулкам, некоторые мемориальные таблички заставляют нас призадуматься, например: «В этом доме с 1951 по 1956 г.г. жил Г.Д. Абдулов, актер, режиссер, директор Тобольского драматического театра им. Ленина». Понимаем, что плохо знаем корифеев искусства недавнего прошлого. Это отец известного артиста Александра Абдулова, скончавшегося в начале этого года. Принято считать, что его родиной была Фергана, куда отец, Григорий Данилович, был переведен в качестве главного режиссера театра. Надо отметить, что роль Ленина, в то время необыкновенно почетную, разрешено было сыграть только трем актерам, одним из них был Григорий Данилович Абдулов. Первые годы жизни Александр прожил в этом деревянном тобольском доме. Неисповедимы пути Господни: для выросшей в Азии Зинаиды Тобольск стал родным городом, а для коренного тоболянина Абдулова родной стала жаркая Фергана.

Цель нашего пути – Знаменский монастырь, одна из старейших обителей Тобольска, основанный в 1597 году. К сожалению, ныне не действующий. Интересен он и тем, что преосвященный Варлаам в 1770 году перевел сюда из верхнего города семинарию.

Тенистая аллея ведет на территорию бывшего монастыря. Теперь здесь жилые дома. В небольшом, заросшем травой скверике тяжело громоздится бюст писателя Горького. В приземистом, с облупившейся штукатуркой здании находится Тобольский сельскохозяйственный колледж. На бетонной площадке пасутся две унылые коровы. Людочка фотографируется на фоне экзотического для города вида, потом с удовольствием падает на скирду, сложенную на спортивной площадке. За ней с удовольствием прыгает на сено Неля.

Тишина, цветут пыльные липы. Акация развесила свои роскошные сережки. Понимаем, что это идеальное место для уединения и монашеской молитвы. Но домовой храм в полуразрушенном состоянии, красные кирпичи Казанского храма отбиты во многих местах, но он, полукруглый, красив даже в таком состоянии. Подходим к разобранной колокольне со сгоревшей крышей. Кругом разбросаны старые доски. Бесхозность и запустение. А ведь здесь учились святой митрополит Макарий Невский, просветитель Алтая, писатель Ершов, известный юрист Павлов и другие выдающиеся исторические личности. Но почему-то только бюст Горького «украшает» территорию колледжа. Марина пытается узнать, почему же именно Горький? Но никто: ни студенты, ни преподаватели, проходящие мимо, - не может ответить на этот вопрос. Семинарию закрыли в 1919 год. Больше она сюда не вернулась.

Обходим строения всего монастырского комплекса. Старая кладка забора сохранилась, но в некоторых зданиях выбиты стекла. По улице Лермонтова, сохранившей красные звезды на некоторых домах, идем к реке. Узенькая купеческая улочка приводит нас к заросшей крапивой и лопухами речке Абрамовке, покрытой густой зеленой ряской, на берегу которой чудом уцелел деревянный двухэтажный дом. По узкому мостику переходим на другой берег. Сочные луга разомлели от тишины и покоя. С пригорка виден Кремль, он удивительно органично вписывается в любой архитектурный ансамбль, находящийся на разных точках города.

Тропинка приводит нас к Иртышу. Пахнуло свежестью. Мы усаживаемся на старой заржавевшей барже, с трудом пройдя к ней по вязкому песку. Болтаем ногами в коричневатой воде, кишащей сотнями мальков, стараемся не мешать сосредоточенным рыбакам. Не хочется двигаться, близость огромной реки наполняет душу ощущением остановившегося мгновения.


Как хорошо! Покой. Плеск Иртыша.

Ласкает ветер, юбками играя.

И миром полнится усталая душа.

И Ангел открывает створки рая.


Как хорошо! И сосны, и покой.

И зелень мягкая к дороге примостилась.

И небо над могучею рекой.

И радость тихая на землю опустилась.


В такие минуты душа говорит стихами, пусть безыскусными, но передающими наше состояние на берегу великой реки.

Сегодня мы уезжаем из Тобольска, города, ставшего для нас близким, понятным. Расстаемся с местами, с которыми мы сроднились, с жемчужиной России, великолепным Кремлем, с людьми, так тепло встретившими нас, с нашим юным экскурсоводом Александром.

Идем поблагодарить отца Александра, который заочно курировал наше пребывание здесь. До самого отъезда мы не видели его, но постоянно ощущали его заботу в организации поездок и нашего быта.

В трапезую быстро вошел молодой высокий священник с … «кенгурятником» на груди. Из полосатой «люльки» выглядывал синеглазый пухлощекий годовалый малыш. Рафаил (так отец Александр назвал своего первенца) с интересом рассматривал нас, оторопевших сначала при виде главы представительского отдела Тобольской епархии. Веселый, общительный, спешащий куда-то отец Александр не похож на чиновника от епархии. И это характерно для Тобольска: люди здесь совершенно другие – простые и доброжелательные, открытые и отзывчивые, способные радоваться жизни, шутить, помогать совершенно незнакомым людям. Узнав, что мы отправляемся в Екатеринбург, отец Александр задумчиво сказал: «Там живут по-другому. Там даже небо тяжелое».

Вечером собираем вещи. От «плохой» жизни у меня не сходится юбка. Приносим первую жертву: выбрасываем ее. Нелины щечки тоже стали круглее. Решаем усилить пост, отказаться от сладкого «утешения». Но от жареной картошки мы все-таки не отказались. Наш экскурсовод Саша весь вечер с нами, он привык к нам так же, как и мы к нему.

Выходим из Представительства, и, словно прощаясь с нами, звучит над площадью звон колоколов.

Сорок минут в переполненном автобусе – и мы на вокзале. Ждем прибытия нашего поезда, он приходит на другой путь. Через тамбур стоящего на путях состава пробираемся к вагону. Вот мы на своих местах. Саша машет нам на прощанье, а через несколько минут от него придет первая «эсэмэска».

Наш поезд мчится через реку Тавда, за окнами мелькают озера, леса. Вдалеке остался силуэт видимого даже здесь Тоболького Кремля.


Десятое июля. Екатеринбург. Поезд неслышно подходит к шумному перрону. Неуклюже пробираемся сквозь толпу. Отвыкшие от суеты и сутолоки промышленных городов, стараемся не растерять детей, почти бежим за худенькой миловидной женщиной, встретившей нас. Надежда поправляет свой легкий берет, на ходу рассказывает о городе. Почти полуторамиллионный Екатеринбург известен своей промышленностью и горьким, на наш взгляд, революционным прошлым.

Вместе с Надеждой к нам подошла пожилая женщина с огромными, добрыми и немного печальными глазами. Именно эти глаза, голубые, выцветшие, а когда-то, видимо очень красивые, делают ее некрасивое лицо привлекательным и располагающим к общению. В ней чувствуется какая-то затаенная боль и решимость одновременно. Светлана оказалась знакомой Марины, она часто бывала у бывшей сокурсницы в Обнинске, знакома с Марининой мамой и отцом Анатолием. В ней есть что-то от диссидентов шестидесятых годов. Позднее я поняла, что не ошиблась, ее прошлое связано с борьбой с системой, существовавшей в прошлом столетии.

Желтая маршрутка медленно движется вперед. На центральном проспекте Ленина сутолока большого промышленного города. Спешащие сосредоточенные люди нескончаемым потоком мелькают за окнами. Город построен в стиле «вампир» - серый, мрачный, крикливо украшенный привычной безвкусной рекламой. Основанный в 1723 году на реке Исеть, он создавался как город-завод. Надежда рассказывает о плотине, самом старом сооружении, сохранившемся со дня основания города. Решетка ее выполнена из лиственницы, которая с годами не гниет, а становится крепче железа. Железноделательный завод считался лучшим не только в России, но и в Европе, состоял из нескольких производств, включая Монетный двор, где печаталось 80 процентов всей медной монеты в России. Примечательно, что монеты были прямоугольными, как платок, отсюда и название – платы.

Светлана показывает на раскопанную придорожную часть, там нашли захоронение, на обочине отдыхают гостарбайтеры.

Останавливаемся возле светлого, красивого здания.

Екатеринбургская епархия образована в 1885 году из бывшего викариатства Пермской епархии. Первоначально в ее состав входили Екатеринбургский, Ирбитский, Верхотурский, Камышловский и Шадринский уезды. В 1913 году в епархии было церквей - 591, из них соборных – 16, приходских – 451, а монастырей – 12 (3 мужских и 9 женских). В конце двадцатых годов двадцатого века одни православные храмы закрыли, другие снесли с лица земли. Долгие годы жители миллионного города молились в единственном Иоанно-Предтеченском соборе. Сейчас, Слава Богу, по данным епархиальной канцелярии более 450 приходов, 16 монастырей.

Вдвоем с Мариной идем договариваться насчет транспорта, проживания, дальнейшего маршрута.

И вот уже с новым водителем – Александром – едем дальше.

Свято-Троицкий кафедральный собор. Массивный, с просторными ступенями, белыми колоннами (он выделяется на сером городском фоне) тоже испытал на себе веяние горьких лет прошлого столетия. Построенный в 1854 году на средства купцов Рязановых в 1930 году был закрыт. Трудно запомнить, в каких целях использовала его власть, умудрились даже устанавливать здесь игровые автоматы. Слава Богу, все позади, прихожане выстроились в нестройный ряд к мироточивой иконе святого Иосафа Белгородского. Благодаря попечению Патриарха Алексия Второго храм возвращен церкви. Интересно то, что стены расписаны по старинной технологии: по сырой штукатурке. Завораживает красотой трехъярусный иконостас, выполненный в невьянском стиле из колоритного змеевика и золота (мастерская Татьяны Водичевой). Прикладываемся к ковчежцу с частичкой мощей святой великомученицы Екатерины. Стараемся двигаться неслышно. Храм обволакивает щемящий душу негромкий распев, легкие голоса несутся ввысь, к небу. Знакомые слова Литургии растворяются в глубине купола. Прикладываемся к иконе Божьей Матери «Песчанская». В этот момент мы почти не осознаем, к какой святыне прикоснулись. Все ново и красиво. Не хочется уходить, но нас ждет маршрутка. На улице Светлана дарит нам буклет «Храм- на- Крови. Царская Голгофа». Там ее фотографии и покойной ее дочери на митинге у дома Ипатьева.

Останавливаемся недалеко от Ново-Тихвинского женского монастыря, названного в честь Тихвинской иконы Божьей Матери, перед которой любили молиться сестры когда-то большой обители, состоявшей из нескольких храмов, утопающих в зелени десятков добротных зданий, в которых более чем 1000 сестер молились, писали иконы, шили облачения, изучали различные науки. В этом городке в городе было восемнадцать мастерских, приют, богадельня, женское училище. Это святое место посещали Александр Первый, Александр Второй с В.А. Жуковским, Великая Княгиня Елизавета Федоровна, св. Иоанн Кронштадтский.

Интересна история возникновения обители. В 1796 году на окраине Екатеринбурга, рядом с кладбищенской церковью поселились несколько женщин, решивших посвятить свою жизнь Богу. Солдатская вдова Татьяна Митрофанова (Костромина), обладающая не только крепкой верой в Бога, но и житейской мудростью, силой воли, жертвенной любовью к людям стала во главе общины, за пятнадцать лет превратившейся в монастырь со строгим уставом, взятым в Саровской пустыни, с обширным хозяйством и множеством насельниц. Большую роль сыграло покровительство адмирала Федора Ушакова, ныне прославленного Церковью. Именно он ходатайствовал о том, чтобы прошение Татьяны об открытии монастыря было удовлетворено, и именно у него она находила приют, когда приезжала в Петербург. В 1810 году Татьяна Митрофанова приняла монашеский постриг с именем Таисия и была возведена в сан игуменьи. При ней обитель не просто стала самой благоустроенной на Урале, но и самой дружной, трудолюбивой. Немаловажно то, что за сто лет монастырем управляли всего пять настоятельниц: Таисия (Митрофанова-Костромина), Александра (Иванова), Магдалина (Неустроева), Агния (Бобылева) и Магдалина (Досманова). Но самый тяжелый крест пришлось вынести схиигуменье Магдалине (Досмановой), бывшей настоятельницей монастыря до 1918 года. Ей пришлось пережить разорение обители, которой она управляла более двадцати лет. Она с сестрами пыталась оказать помощь Царской Семье, когда император находился в Екатеринбурге незадолго до мученической гибели. Не боясь гонений, сестры несли в дом Ипатьева немудреные монастырские дары. Несмотря на выпавшие испытания, матушка Магдалина оставалась духовной опорой для бывших насельниц до самой своей кончины. Уже разрушенный, монастырь притягивал к себе верующих, много лет молившихся у стен оскверненных храмов. Среди них нетрудно было узнать бывших монахинь и послушниц.

Сейчас настоятельницей обители является монахиня Домника. Невольно останавливаемся, пораженные простотой и красотой увиденного. Белизна роз, лилий, стен и необыкновенно яркая зелень травы и листвы превратили монастырский двор в сказочный оазис среди шумного города. Все просто и красиво. Красно-белый цвет бордюров, нежно-розовые лепестки цветов, вазы с белоснежными цветами, удивительно красиво выложенные разноцветными камешками основы деревьев, чистота дорожек, свежесть влажного воздуха, ощущение покоя – маленький рай. Реставрация Александро-Невского собора (до недавнего времени бывшего краеведческим музеем) не вносит неустроенности в общий вид монастыря.

В тишине украшенного белыми лилиями и похожими на снежные хлопья хризантемами храма чистый женский голос плавно льется к синеве купола - невольно перехватывает горло от подступивших легких, радостных слез, неторопливо прикладываемся к ковчежцу с мощами святых Пантелеимона, Антипы, Марины. В кружеве цветов список чудотворной иконы Божьей Матери «Тихвинская». Среди белизны и позолоты на нас смотрят лики родных нам святых страстотерпцев – икона Царской Семьи.

Собираемся вместе у выхода из храма «Всех святых». Сидим на зеленой скамейке, не хочется покидать обитель, так любовно обустроенную руками сестер, живущих богатой духовно-просветительной жизнью, ведь в монастыре не только иконописная мастерская, но и греко-славянский кабинет, где сестры занимаются изучением церковно-славянского, древнегреческого и новогреческого языков, переводят писания подвижников благочестия. Ими выполнены переводы «Предисловий» прп. Зосимы (Верховского), «Устава» прп. Нила Сорского, нескольких творений прп. Паисия (Величковского), посвященных умному деланию. Несколько лет при монастыре ведет работу церковно-исторический кабинет, занимающийся сбором сведений об истории обители и подвижниках благочестия Уральского края. Ново-Тихвинская обитель старается содействовать возрождению святынь, связанных с именем праведного Симеона Верхотурского, в селе Меркушино расположилось подворье монастыря. Наслаждаемся тишиной и прохладой, первой поднимается Марина - надо ехать дальше.

Движемся по улицам города, мелькают дома, скверы, памятники, храмы. На площади 1905 года стоял памятник царю Александру-освободителю. В 1930 году в одночасье почти все храмы и памятники были взорваны. Проезжаем улицу, где был Богоявленский собор. Пересекаем знаменитую плотину на реке Исеть. Виднеется часовенка святой Екатерины. В восемнадцатом веке здесь был Екатерининский собор с уникальной пятидесяти восьмиметровой колокольней. Убранство храма, вмещавшего до восьми тысяч человек, было выполнено из золота и серебра.

Рядом с Историческим сквером мы видим памятник основателям города, приехавшим по указу Петра Первого строить завод. Это Василий Никитич Татищев и генерал Вильям де Геннин.

Слева промелькнул « литературный квартал», здесь жили писатели Мамин-Сибиряк и Решетников.

Интересен Иоанно-Предтеченский кафедральный собор, основанный в 1860 году на средства купцов Телегиных. Единственный храм в городе, который не закрывался в годы гонений. Но самым старинным является храм Вознесения, заложенный в 1792 году, мы увидели его на Вознесенской горке напротив Храма-на-Крови.

Императорской Голгофой называют место, где стоял дом инженера Ипатьева: здесь совершилось злодеяние, непостижимое по своей бесчеловечности, здесь девяносто лет назад в ночь на 17 июля 1918 года были зверски убиты Царская Семья и преданные ей люди: доктор Евгений Сергеевич Боткин, комнатная девушка Анна Степановна Демидова, лакей Алоизий Егорович Трупп повар Иван Михайлович Харитонов.

Сегодня светло-серый храм окружен толпами празднично одетых людей, приехавших, как и мы, из всех уголков огромной нашей страны и из-за рубежа почтить память святых Страстотерпцев. Не слышно смеха и громких голосов, только шум огромного города непрошенно рвется к бронзовому скульптурному монументу глядящих на него страстотерпцев. Император Всероссийский Николай Второй, императрица Александра Федоровна, Наследник Престола Российского Цесаревич Алексей, Великие княжны Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия безмолвно встречают свой народ.

Поднимаемся по серой лестнице, храм встречает нас светом паникадил, приглушенным говором паломников и прихожан, заказывающих молебны и обедни святым Страстотерпцам. Горят свечи, освещая белые стены, колонны, лики святых.

Храм разделяется на верхний и нижний. Престол верхнего храма освящен во имя Всех Святых в Земле Российской Просиявших. Прикладываемся к иконе Божьей Матери «Троеручица», принадлежавшей Семье Императора. Перед ней Государь и Императрица горячо молились в доме Ипатьева за народ российский, совершивший тяжкий грех отступничества от своего царя. Брошенная в полуподвале икона была подобрана белым офицером и увезена в Данию. Там ее передали императрице Марии Федоровне. Потом образ находился в семье ее дочери Великой княгини Ольги. Жена ее сына Великого Князя Тихона Николаевича Ольга Николаевна Куликовская-Романова привезла образ в Екатеринбург в день открытия Храма-на-Крови.

Здесь же находится рака с частицей мощей преподобного Серафима Саровского, в течение двенадцати лет она хранила в Дивееве чудотворные останки великого святого, сыгравшего большую роль в жизни Царской Семьи. Лики святых страстотерпцев Бориса и Глеба, благоверного князя Андрея Боголюбского, святого мученика и исповедника Михаила, князя Черниговского, святых благоверных князей Александра Невского, Даниила Московского, Михаила Тверского, Дмитрия Донского, святого равноапостольного великого князя Владимира – Крестителя Руси - это не просто история нашей страны, это Божьи подвижники, направившие нашу Родину на путь Истины.

Нижний придел в честь Святых Царственных Страстотерпцев. Здесь главная святыня Храма-на-Крови - место мученической кончины Царственных страстотерпцев. Молча становимся на колени. Господи, прости мир за это злодеяние.

Как ни старалась власть уничтожить память о тех страшных кровавых событиях, позором легших на российский народ, но Господь показал торжество святости, восставшей из прошлого. Росписи алтаря раскрывают образ Великой Церкви, основой которой явилось мученичество. В алтарной апсиде изображен Господь Вседержитель на Престоле, Ангелы Божии, святые отцы предстоят Спасителю. За духовной властью – священномученики минувшего столетия. На противоположной стене, соединяющей алтарь с приделом, на месте убиения Императора и Его Семьи, изображены князья-страстотерпцы, начиная от Бориса и Глеба и заканчивая Царской Семьей, шествующей от дома Ипатьева к Ганиной Яме. Здесь Великая Княгиня Елизавета с мученицей инокиней Варварой, а на западной стене - екатеринбургские священномученики Аркадий, Лев и Иоакинф.

Неярко поблескивают одиннадцать паникадил – по числу убиенных в ту страшную ночь. Здесь необычно тихо. Разговоры и обмен впечатлениями неуместны. Люди молча стоят рядом с местом кровавой расправы не просто с Царской Семьей, а с прошлой историей России, растоптанной, но не уничтоженной тогда.

Выходим и неожиданно видим архиепископа Екатеринбургского и Верхотурского Викентия, разговаривающего с серьезной женщиной, усталой, очень простой на первый взгляд. Слышим шепот за спинами: «Это Татьяна Водичева, она работает над росписью храма». Мы рады этой встрече: иконы известной художницы отличаются какой-то строгой торжественностью и удивительной простотой, свойственной миру святых.

Подходим под благословение владыки Викентия. Веселый и мудрый взгляд архиепископа снимает волнение. Удивляет, что нет привычной возле владык свиты. Он уходит так же быстро и неожиданно, как и появился. Остается ощущение радости от встречи с человеком, который просто и незаметно делает свое дело, огромное и нужное.

Поднимаемся в верхний придел. Идет молебен, негромко звучат голоса двух молодых, статных, красивых священников, словно сошедших с полотен Ильи Глазунова. Прикладываемся к небольшой иконе с зубиком одного из царских детей. Недалеко пожилая женщина говорит стоящей рядом, что в субботу и воскресенье генеральный консул США в Екатеринбурге Джон Степанчук поет в церковном хоре. Поистине неисповедимы пути Господни.

Но сегодня мы должны ехать дальше: в Ганину Яму, туда, где девяносто лет назад совершилось надругательство над убиенной Царской Семьей.

Мелькают пушистые сосны и белоснежные, с темными узорами березки. Узкая дорога, иногда встречаются одинокие путники, быстро пролетают легковые автомобили. Чтобы разъехаться с ними, водитель немного прижимается к обочине. Мы едем по Серовскому (Нижнее-Тагильскому) тракту. Минуем указатель – большой плакат с названием монастыря. Опасный узкий разворот, потом еще два ориентира – указатель «Шувакиш 2 км.». Мелькает озеро Шувакши, слева остается Поросенков лог. Все ближе к цели нашего пребывания. Наверное, мало кто раньше знал про этот уголок уральской земли. На месте заброшенного рудника сейчас находится мужской монастырь во Имя Святых Царственных Страстотерпцев.

Существуют разные версии о происхождении названия рудника. Одна из них говорит о том, что в урочище Четырех Братьев неподалеку от деревни Коптяки подрядчик Гавриил купил во время уральской «золотой лихорадки» (середина девятнадцатого столетия) этот участок земли, надеясь отыскать в нем золотую жилу. Окрестные жители называли его просто Ганя, а самая большая разработка рудника была названа Ганиной Ямой. Золота здесь не оказалось, но железная руда была, со временем прекратилась и ее добыча.

К началу двадцатого века шахты обвалились, поросли густой травой и деревьями. Этому месту суждено было стать недолгим пристанищем честных останков страстотерпцев и преданных им людей. Ранним утром 17 июля 1918 года тела мучеников сбросили в затопленную шахту, через некоторое время достали и пытались уничтожить огнем и серной кислотой. В страхе, спешке совершалось злодеяние.

В советское время Ганина Яма, как и Ипатьевский дом, была для уральцев таинственным, «зловещим местом». Но 7 июля 1991 года по благословению архиепископа Екатеринбургского и Курганского Мелхиседека на Ганиной Яме был установлен первый Поклонный крест. 17 июля 1992 года на место надругательства над телами Страстотерпцев прибыл первый архиерейский крестный ход. Через год, 22 июня 1993 года, был установлен новый деревянный крест с киотом. А в ночь на 17 июля 1995 года у креста над Ганиной Ямой была отслужена первая Божественная литургия, с тех пор она служится ежегодно в день памяти Царственных Страстотерпцев.

Судьбоносный поворот в истории урочища произошел после прославления Царской Семьи в лике Святых Страстотерпцев. А 23 сентября 2000 года Ганину Яму посетил святейший Патриарх Алексий Второй. Первосвятитель дал благословение на создание монашеской обители. «Надеемся, что строительство… скита на месте уничтожения тел Царственных Страстотерпцев в Ганиной Яме, где в скором времени тоже будет возноситься церковная молитва, изгладит последствия страшных преступлений, совершившихся на многострадальной уральской земле,» - писал патриарх Московский и Всея Руси Высокопреосвященному Викентию, архиепископу Екатеринбургскому и Верхотурскому.

Уже в конце сентября были срублены несколько келий, в которых поселились монахи и рабочие.

Маршрутка останавливается рядом с высоким забором. Это не центральный вход, но здесь ближе к месту нашего пребывания, надо перенести вещи, устроиться на ночлег, найти экскурсовода. Кругом автобусы, легковые автомобили, толпы людей. Шумно, жарко, у столов с монастырским квасом длинная очередь.

Видно, что идут приготовления к юбилейному празднованию. Спешно цементируют входную дорогу, паломники по временным деревянным настилам идут на территорию монастыря. Лотки с булками, водой, квасом расположились почти у входа. Перед нами огромный котлован, идет спешная расчистка, строится купальня. На этом месте были музей и храм. К сожалению, все сгорело. Слышна молдавская речь, это строители нового храма.

Марина ищет экскурсовода, а мы ступаем на святую землю. Огромные деревья защищают от жары, идем по новым чистым дорожкам. Красота и необычность увиденного поражает простотой и величием одновременно. Деревянные храмы, словно древний сказочный город, среди огромных сосен и берез, купола сливаются с зеленью деревьев и синевой неба.

Нашим временным приютом стал храм во Имя Преподобного Сергия Радонежского. Широкая лестница ведет наверх. Оставляем вещи в притворе и переступаем порог. Тишина деревянного храма нарушается только прибывающими паломниками. Прикладываемся к иконам. Среди святых ликов и икона Царственных Страстотерпцев, написанная в Троице-Сергиевской Лавре. Образ святого преподобного Сергия Радонежского тоже написан в Лавре. Здесь же и список с Феодоровской иконы Божьей Матери, сделанный еще при жизни Страстотерпцев.

Оглядываемся и понимаем, что надо потрудиться: вымыть стены. Задача непростая, огромные потемневшие бревна простерлись высоко, стены широкие. Нужна лестница. Через несколько минут работа уже кипела. Засияли окна, запахли древесиной вымытые бревна. Виктор починил стремянку, с которой до нас кто-то уже упал. Храм становится родным, почти домашним.

Густые кроны деревьев защищают от жары. В тени сейчас тридцать два градуса. Выходим из храма, сделанного в стиле пагоды. Освящение его состоялось 16 июля 2001 года, но работы по благоустройству еще ведутся, цементируют дорожки, ведущие к храму.

Запыхавшийся от жары и спешки молоденький экскурсовод знакомит нас с монастырем. Именно от него я узнаю, что Преподобного Сергия Радонежского считают родоначальником нашей русской матрешки. По словам экскурсовода, эта святая земля словно сама начала указывать строителям, где и какой храм нужно строить.

Строился монастырь «всем миром». Часто люди, приехавшие поклониться Страстотерпцам, оставались, чтобы поработать, убирали территорию, шкурили бревна, конопатили срубы. Так появился этот неповторимый маленький островок старой Руси среди первозданного могучего леса.

Мы у шахты, где продолжалось изуверское злодеяние беснующейся власти. Нежные бутоны белоснежных лилий, словно хлопья нежного снега, разбросаны по поверхности. Цветы тянут высокие стебли вверх, к небу, откуда льется свет тишины и покоя. Вечность и незыблемость любви обнимает это святое место. Прикладываемся к дубовому Поклонному кресту возле открытой шахты. На камне - слова из книги пророка Амоса: «Не пощажу его, ибо он пережег кости царя Едомского в известь».

Рядом длинная деревянная галерея с экспозицией фотографий из архивов Царской Семьи. Знакомые простые лица, радость в глазах детей, мудрый покой во взглядах взрослых. Молча проходим по деревянному настилу, мы еще не раз вернемся сюда побыть наедине с теми, кто принял крест за нас, за Россию.

Заходим в храм во Имя Святых Царственных Страстотерпцев. (Заложен 1 октября 2000 года). Смолистый запах стен, печка, какой-то неповторимый уют обнимает нас. Горят свечи, тихо, люди молча прикладываются к святыням. В день рождения Государя Мученика из Екатеринбурга Крестных ходом был перенесен крест-мощевик, содержащий частицы святых мощей сорока угодников Божиих, принадлежавший Царской Семье. Царствующему дому Романовых он был подарен князьями Шаховскими в конце восемнадцатого века. В трагическое послереволюционное время сохранила реликвию монахиня Серафима, близко знавшая Страстотерпцев. Незадолго до кончины она передала его вдове протоиерея Константина Плясунова, родной сестре известного на Урале старца Григория Пономарева. Его дочь, Ольга Григорьевна в июле 1999 года передала реликвию в дар храму в честь Преображения Господня на Уктусе. Теперь крест-мощевик пребывает в монастыре. Чудесные исцеления несет он людям, с верой и надеждой припадающим к нему. Чудеса происходят даже с изображениями святыни: мироточат ламинированные изображения креста-мощевика и другие иконы в поселке Таборы. С замиранием сердца подходим к ковчежцу с перстнем Великой Княжны Ольги, найденным около шахты №7.


Простите нас, святые страстотерпцы,

За подлость ночи,

За кошмар подвала,

За детское растерзанное сердце

И за кольцо, что с пальчика упало.


Простите за жестокость поруганья,

За дикость тех, в неведенье творящих,

Не знал давно нам неизвестный Ганя,

Что мир здесь покаяние обрящет.


Простите за истерзанные лица.

Как знать зверью, не ведавшему милость,

Что здесь за тех, кто продолжал глумиться,

Незримо Царская Семья в тот час молилась.


Эти стихи будут написаны позднее, в Поросенковом логу, но мысли о покаянии возникли именно здесь, в храме. Прикладываемся к иконе преподобномученицы Великой княгини Елизаветы и инокини Варвары.

Перед нами храм во имя преподобного Серафима Саровского, освященный 7 июня 2001 года. Построенный по проекту профессора Уральской архитектурно-художественной академии Натальи Акчуриной, небольшой и уютный, он органично вписывается в общий ансамбль монастыря. Ощущение радости испытываешь, заходя в него, словно незримо встречает тебя батюшка Серафим. На аналое знакомый, родной лик Преподобного, сыгравшего большую роль в жизни Страстотерпцев. Монахи отмечали неоднократные случаи мироточения иконы. В храме хранится ковчежец с частицами мощей святых.

Разделен храм на верхний и нижний. Верхний – во имя святого преподобного Серафима Саровского, здесь мы смогли прикоснуться к святыням храма, нижний – в честь иконы Божьей Матери «Умиление», келейной святыни старца, перед ней братия читает неусыпаемую Псалтирь, поэтому туда допускаются только монахи.

Знакомство с монастырем продолжается. Перед нами храм в честь Иверской иконы Божьей Матери (освящен 22 сентября 2001 года). Чудотворная икона пребывала над вратами Иверского Афонского монастыря, поэтому ее еще называют «Вратарницей». Почитание этого образа широко распространено по всей Руси, все русские государи, прежде чем въехать в столицу, преклоняли колена в Иверской часовне перед иконой Богородицы. Удивительной красоты список с иконы находится в храме. Здесь тоже тихо и по-домашнему уютно. Неброский иконостас, солея с зеленой ковровой дорожкой, на потемневших бревенчатых стенах светильники в виде свечей. Несколько незажженных свечей в подсвечниках. Закончилась служба, в храме только мы.

Пятый монастырский храм во имя небесного покровителя Царя-Страстотерпца - Святителя Николая Чудотворца - освящен 19 мая 2002 года. По свидетельствам насельников и строителей монастыря, на месте нынешнего храма происходили необычные явления: в нескольких десятках метрах от Поклонного Креста они наблюдали свечение, на фотоснимках отчетливо проявлялось пламя костра. Поэтому владыка Викентий благословил воздвигнуть на этом месте храм. Семнадцать куполов венчают здание, семнадцать крестов отражаются в лучах летнего солнца. Величественный, причудливый, оригинальный, храм как символ вечной Руси покоится среди сильных, тянущихся к небу деревьев. Идем по неширокому деревянному настилу. Свет льется из окон, освещая иконостас, образ Святителя Николая, играет в позолоте паникадила, отражается в разноцветных стеклянных лампадках. Главная святыня – чудотворная икона Святителя Николая - принадлежала Царской Семье. В знак благодарности Государь благословил ею послушницу Ново-Тихвинского монастыря, приносившую в Ипатьевский дом продукты. Ставшая затем монахиней, пройдя весь ужас гонений, лагеря и ссылки, она в шестидесятые годы передала образ священнику Иоанно-Предтеченского собора в Екатеринбурге Владимиру Ведерникову. В 2002 году он передал образ Святителя монастырю на Ганиной Яме.

С храмом в честь иконы Божьей Матери «Державная» мы ознакомились не сразу. Позднее мы две ночи проведем на верхнем этаже храма, где ночевали и паломники, и люди без определенного места жительства, доставляя служащим и охране немало проблем и хлопот. Тем не менее, их оттуда не выгоняли.

Красивый, с широкими ступенями, белыми, у основания розоватыми колоннами, величественный, он органично вписывается в ансамбль монастыря. Крепкая основа и стремящиеся ввысь купола, как символ незыблемости державы, заставляют приостановиться в восхищении перед этим удивительным строением. Храм освящен 23 сентября 2002 года. Чин закладки в честь иконы Пресвятой Богородицы «Державная» был совершен шестого февраля 2002года, в день памяти святой блаженной Ксении Петербургской. Центральный вход представляет собой мощную, немного тяжеловатую, на первый взгляд, арку, увенчанную четырьмя колоннами нежно-кофейного и белого цвета.

Мы ненадолго отходим от храма, так как рядом, за металлическим узорным заборчиком, находится трапезная, где мы будем обедать и ужинать. Народу много, усталые повара и их помощники стараются разместить всех, кого благословили здесь питаться. Тесно рассаживаемся за столами. Трапеза просто царская, все вкусно, разнообразно, повара успевают приготовить для такой массы паломников не только котлеты (рыбные), но и салаты. На столе сочная черешня, неповторимый монастырский квас. Стараемся не задерживаться долго, чтобы смогла поесть следующая партия прибывающих людей. Повар Александр, на первый взгляд, сердитый, выходит узнать, поели ли калужане. Мы благодарны ему за заботу и внимание.

Тихий теплый вечер неслышно ложится на кроны деревьев, золотит их лучами уходящего солнца, жара до утра сдает свои позиции. Веселее жужжат откормленные комары в предвкушении новых битв с паломниками.

На террасе трапезной паломница из Молдавии Татьяна готовит большие кастрюли для освященного у иконы Страстотерпцев масла. Ароматное, бриллиантовыми светлыми переливами оно медленно тянется из маленького ковшика. У Татьяны серьезная задача: разлить его по флакончикам для паломников, прибывающих из всех концов мира в монастырь для поклонения святым страстотерпцам. Рядом с ней черноглазая красивая девочка лет двенадцати в светлой косыночке. Она по-хозяйски, как взрослая, делает все, что нужно в этот момент, понимая, что времени мало и надо все успеть.

Виктор и Неля пошли помогать красить, а мы с детьми получили благословение помочь разливать масло. На первый взгляд, работа простая, но сколько умения, тонкости и осторожности требовалось от нас! Тем не менее, «конвейер» начал свою работу, мы разбились на группы, выполняющие определенные функции. Дети работали так хорошо, что мы за ними едва поспевали. К ночи кастрюли опустели, осталось доделать чуть-чуть, это мы оставили наутро.

Первая ночь в монастыре была полна неожиданностей. Вернувшись поздно после послушаний, мы в темноте разыскивали заранее расстеленные матрасы и спальники, стараясь не разбудить незнакомых людей. У каждого было свое место, чтобы при необходимости можно было выйти ночью с детьми. Но спать не пришлось. Какой-то странный человек бродил между лежащими людьми, разыскивая «свою невесту», приставая к лежащей у стены девушке. К неугомонному искателю приключений добавился и одетый в синий наряд врача-спасателя тихий благообразный мужчина, раздевшийся догола. Мы понимали, что в таких местах бывают разные люди, в том числе и душевнобольные, ищущие успокоения в соприкосновении со святынями. Ведь Господь всех любит и жалеет. Мы понимали, как тяжело монахам и послушникам помогать им, останавливать этих людей, изолировать их от других, приезжающих помолиться и поклониться святой земле скорби и покаяния. Но для детей это был бесплатный концерт. Вскоре охранник Александр вывел нарушителей из храма. Следом и мы с Надюшкой вышли на территорию объятого сном монастыря. Ночь заполнила все уголки, повисла на огромных деревьях, но тишины не было: ночные птицы, шорох леса, неясные ухающие звуки добавляли нам прыти: мы, взявшись за руки, бежали по аллее, шарахаясь от неожиданных фигур, появляющихся в проеме забора: люди прибывали даже ночью.

Полные впечатлений и новых эмоций, мы примостились у солеи, и сон, чудесный, легкий, тихий, заставил нас забыть обо всем.


11 июля. Утро заглядывает к нам в окна. В тишине леса негромко перекликаются хрустальные колокольчики птичьих голосов. На душе легко и светло. Ушла усталость, но вставать не хочется. Мерные, протяжные звуки колокола волной прокатились над нами, уносясь в облака. И следом, торопясь и догоняя их, поплыл легкий колокольный перезвон, все громче приветствуя новое утро доброго Божьего дня. Теплое, ласковое утро радует легкой свежестью. Читаем утреннее правило, Евангелие, собираемся в путь.

В 12 часов выезжаем в Верхотурье. Опять за окнами маршрутки мелькают березки, перелески. Проезжаем Простоквашино. На глазах меняется пейзаж. Все чаще угрюмо темнеют болота, печалью веет от голых берез без крон – следы горькой цивилизации, развития промышленности на Урале. Дорога ведет сквозь скалы, вокруг огромные валуны, поросшие редкими деревьями, негустой травой. Проезжаем Горнозаводской округ. Одностороннее движение защищает водителей от столкновения среди гор. Вдалеке золотопромышленные копи. Слева высокие горы, справа – трубы завода. Вдалеке Невьянск. Очень хочется сделать крюк и посмотреть Спасо-Преображенский собор с наклоненной башней (это продуманная конструкция, делающая собор многофункциональным). Но времени нет, и мы проезжаем мимо этого старинного города. В стороне остается Нижний Тагил. Удивительно красиво смотрится село на воде, расположенное на реке Тагил. Природа опять повеселела, стала ярче, зеленей. Сосны и ели, упрямо цепляясь за жизнь, растут на огромных скалах, тянутся к солнцу своими пышными макушками, закрывают от ветра редкие неброские цветы. Выглядываем в окна, пораженные красотой спокойного зеркального озера, заросшего иван-чаем. И опять море леса, разрезаемое рекой Выя. В 16 часов проезжаем реку Тура. Грязно-коричневая, спокойная, она лениво обнимает берега, поросшие редкой травой. За неширокой рекой Большой Актай – поворот на Верхотурье. У стелы фотографируются молодожены, сегодня день свадеб.

Вот и город. Маленькие бревенчатые домишки с серыми крышами окружают немудреные огородики. Проезжаем мимо кладбища со скромными крестами и пыльными старыми венками на некоторых могилах. Жизнь и смерть как всегда рядом. Но быстро исчезает унылая картина. И как знак победы жизни возникают купола храма во имя Живоносных Источников с подворьем Воздвиженского мужского монастыря. Звон колоколов переливается в белизне пышных облаков. Широкая река прячется за огромными старинными кедрами.

Все здесь напоминает о старине. Город основан в 1597 году государственной экспедицией Василия Головина и Ивана Воейкова как острог на месте ранее существовавшего мансийского городища для защиты одного из самых нужных стране водных путей в Сибирь. Все экспедиции пытались найти наиболее удобный путь в земли, сказочно богатые пушниной. Почти десять лет купцы добирались через реки Вишеру, Лозьву, Тавду, при этом останавливаясь на перевалочном пункте в Лозьвинском Городке. Но крестьянин Соликамского уезда Артемий Бабинов разведал путь по Туре, с тех пор называвшийся Бабиновской дорогой. Именно по этому пути и отправилась экспедиция Головина и Воейкова. Так Верхотурье стало основной крепостью на пути в Сибирь. Была устроена таможня, и через город шли все сибирские товары. С семнадцатого века была учреждена государственная ямская служба. Строительство других дорог было запрещено.

Много интересного может поведать эта древняя земля. Она видела святых: праведного Симеона Верхотурского и блаженного Косму, Великую княгиню Елизавету Федоровну и родственников Императора – страстотерпца. На этой земле хозяйничали большевики, а с сентября 1918 по июль 1919 год Верхотурье находилось под контролем армии Колчака.

Едем по узкой улочке и останавливаемся недалеко от низкого штакетника, за которым – старый деревянный храм. Это знаменитый скит Октай. По заросшей высокой травой тропинке идем в храм. Здесь все просто и незатейливо. Небогатая церковная лавка, неброские стены. Ставим свечи, народу в храме мало. Марина пытается взять благословение у молодого батюшки на купание в святом источнике, но он говорит, что с купальней сейчас проблемы, поэтому доступа к источнику нет.

Жара заставляет нас подъехать к реке Октай. Бултыхаемся в мутноватую воду – и какое же это блаженство – купание! Ноги прилипают к илистому дну, камни врезаются в стопы, но свежесть воды заставляет забыть обо всех неудобствах современной экологии, истоком которых является наше безответственное отношение к окружающему миру. Грязь забивается в купальники, ставшие сразу коричневато-серыми, но на берег не хочется. Рядом купается молодая семья с маленькими детьми, типично российский «пикник на обочине» с выпивкой, разговорным матом, беззаботным смехом. Но нам надо двигаться вперед, поэтому быстро переодеваемся за импровизированными ширмами из юбок и садимся в маршрутку. Мы сюда еще вернемся на обратном пути.

Опять улицы небольшого городка. Выходим из «Газели» и останавливаемся пораженные видом, развернувшимся перед нами.

В яркую синеву неба устремились купола величественного храма, третьего по величине в России. Свято-Николаевский Верхотурский мужской монастырь. Старинные стены с бойницами окружают архитектурный ансамбль, равный которому вряд ли найдется в мире.

Основана обитель по позволению царя Бориса Годунова в 1604 году иноком Ионой, построившим храм во имя Святителя Николая Чудотворца на территории Верхотурской крепости. Малоизвестный монастырь жил бедно. Но 12 сентября 1704 года чудотворные мощи святого Симеона были торжественно перенесены из села Меркушино под монастырские своды. Это послужило расцвету обители, а праведного Симеона стали именовать Верхотурским. В 1894 году монастырь был преобразован из штатного в общежительный. А с приходом трех Валаамских монахов: Иова, Арефы и Илии - устроилась и внутренняя иноческая жизнь, основанная на началах и правилах Валаамского Спасо-Преображенского монастыря.

Проходим через ворота, мимо Симеоно-Аннинской надвратной церкви, заложенной в 1855 году во время настоятельства архимандрита Гавриила во имя святого праведного Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы. Что-то древнерусское видится в архитектуре строения.

Белоснежные стены храма в честь Преображения Господня с двумя приделами: в честь Благовещения Пресвятой Богородицы и Архистратига Божия Михаила с колокольней - венчают небесно-голубые купола с позолоченными крестами. Выполнен храм в стиле классицизма. В двадцатые годы прошлого столетия Преображенскую церковь закрыли и только в 1990 году после долгих лет поругания вернули монастырю. Главный придел в честь Преображения Господня был вновь освящен в 1992 году.

Невозможно оторвать глаз от Крестовоздвиженского собора, второго по объему в России, уступающего только Исаакиевскому собору в Петербурге, необыкновенного, непривычного для храмов России цвета – нежно-кофейного, светлого и монументального одновременно. Сразу невозможно охарактеризовать цвет, но через несколько минут понимаешь, что он цвета Туры, реки, с которой мы почти сроднились за время пребывания на Урале. Храму, заложенному 12 сентября 1905 года, с момента закладки был присвоен соборный статус. Освященный 11 сентября 1913 года в год празднования 300-летия царствования дома Романовых собор был закрыт в 1929 году и возвращен только в 1990 году. Главный храм вновь освящен 19 августа 1999 года. Главный престол в честь праздника Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня, два придельных: правый – в честь Успения Пресвятой Богородицы, левый – святого праведного Симеона Верхотурского. В июле 1914 года паломничество по святым местам Верхотурья совершила Великая княгиня Елизавета Федоровна, именно в этом году состоялось освящение левого Симеоновского придела, где пребывали мощи святого праведного Симеона. Сень для раки была подарена монастырю Царской Семьей. Через четыре года после закрытия монастыря советская власть изъяла чудотворные мощи и только в 1989 году вернула Церкви.

Тишина храма не нарушается ничем, светлый, просторный, он хранит под своими сводами чудотворные мощи праведного Симеона Верхотурского. В сияющей под лучами яркого солнца раке покоится святыня. Икона рядом с ракой украшена золотыми и серебряными кольцами, цепочками – это дар благодарных паломников и страждущих людей, получивших помощь от великого святого земли русской. Мы склоняемся перед святыней, но нас ждет неожиданная радость: подошедший монах открывает стекло, и мы прикладываемся к мощам святого праведного Симеона. Душу охватывает тихая светлая радость, мы стоим перед ракой, понимая, что такое может быть с нами, возможно, один раз в жизни.

Храм заполняется людьми, начинается вечерняя служба в честь святых Петра и Павла. После елеепомазания выходим из храма.

Проходим мимо Никольской церкви, построенной в 1999 году на месте снесенного в 1936 году храма во имя Святителя Николая. Нас благословили разместиться в монастырской гостинице. Немного сумрачно и прохладно в старом здании, скрипят деревянные полы, поднимаемся по лестнице к своим комнатам. Послушница Наталья, голубоглазая и кроткая на первый взгляд, объясняет нам правила поведения в помещении. Строго запрещено заходить в комнату, где разместили Петра, Глеба и Виктора. Им тоже не позволено появляться у нас. На стене надпись: «Пить чай не разрешается». Мы располагаемся на свободных кроватях, усталые, с удовольствием вытягиваем ноги. Через полчаса нас зовут на ужин. Длинные столы и лавки. Суетятся две молодые паломницы, выполняя распоряжения Натальи. Вкусная каша, чай, хлеб - все просто замечательно. После трапезы Люда с Нелей помогают на кухне, а мы читаем Книгу Бытия. Неожиданно в дверях появляется Наталья и предлагает нам потрудиться на монастырской кухне. Отправляемся все, кроме братьев и Марины, которой надо заняться нашими мальчишками.

Нас встречают молодые паломники, выполняющие послушание на кухне. Обрадовавшись подмоге, они решили переложить на нас все, что нужно было сделать к завтрашнему празднику, а сами поучаствовать в этом процессе в качестве руководителей. Мы рьяно принялись за капусту, картошку, морковь. Но самое тяжелое досталось Наталье, смиренно согласившейся чистить рыбу и перечистившей в холодной воде девяносто пять огромных рыбин. Через два часа мы поняли, что силы наши на исходе. Неля с Людой пытались освободить старших от постоянно появляющейся новой работы, но работы меньше не становилось. И пришлось паломникам включиться в процесс работы. Но строго руководила всем по телефону Наталья, давая все новые поручения поварам, недовольным ее настойчивым руководством. Потные, усталые, только в одиннадцать часов вечера мы возвратились в гостиницу.

12 июля. Утро заглядывает в окна гостиницы, на улице тепло и влажно. Дружно выходим из прохладного здания. Сегодня большой праздник – в честь святых Петра и Павла. Под светлые своды храма негромко, плавно льется одинокий протяжный тенор певчего. Рядом со священником мальчик в облачении, светловолосый, трогательный, словно сошедший с картины Нестерова. Все торжественно и просто, нет суеты, свойственной известным обителям, которые осаждают паломники. Здесь свободно и хорошо. Служба проходит легко и, кажется, быстро.

Сегодня мы собираемся в Меркушино. Получив порцию наставлений послушницы Натальи, на время покидаем обитель.

Проезжаем мост над обмелевшей Турой. Детвора облепила большие камни. Вот уже и речка Черная позади. Едем мимо деревни Глазуновка. Кругом простор, синева неба, зелень лесов – яркие, сочные краски. С интересом рассматриваем посадки овса и гороха, говорят, что сюда приходят даже медведи, чтобы полакомиться спелыми горошинками. Мы их понимаем, потому что земля у нас в Подмосковье уже не напоминает о сельском раздолье – все застроено заводами и фабриками, и наши ребятишки, к сожалению, не знают, что такое «полакомиться горохом». Вьется лента шоссе. Быстро пролетают мимо поселки и рощицы.

Незаметно пролетает время. И вот первая остановка – село Красногорское. Оно расположилось на живописном берегу уже родной нам Туры. Впервые оно упоминается в переписи Верхотурского уезда в 1670 году. Название свое получило, по свидетельству летописца, от красивого местоположения. Белоснежный храм высится над зеленым берегом, голубые купола сливаются с легкой синевой летнего неба. Это храм в честь Нерукотворного Образа Христа Спасителя. По преданию, первый деревянный храм в 1730 году сгорел, построенный вместо него другой, тоже деревянный, был разобран за ветхостью в 1820 году. Третий, каменный, заложен по благословенной грамоте Иоанна, епископа Пермского и Екатеринбургского 31 мая 1802 года. Центральный придел освящен в 1810 году в честь Нерукотворного Образа Христа Спасителя. Правый придел в честь великомученицы Екатерины освятили еще в 1804 году. В 1821 году заложен придел во имя Святителя и Чудотворца Николая. Удивительна история появления здесь чудотворного Нерукотворного Образа Христа Спасителя, вынесенного за крепостную стену и упавшего во время пожара в Троицком соборе в Верхотурье в реку. По течению приплыла икона в село Красногорское и обрела здесь постоянное место пребывания. И еще один святой образ привлекает сюда многочисленных паломников – это местночтимая Ярославская икона Божьей Матери. Пресвятая Богородица подает исцеления всем, с верою к ней притекающим. Прикладываемся к мироточивому образу. В храме совершается таинство Крещения. Стараясь не помешать, мы выходим, чтобы продолжить свой путь.

Опять дорога. Справа от нас - Свято-Косминская пустынь. Попасть туда мы не смогли. Насельники обители ведут строгий подвижнический образ жизни. Здесь созданы все условия для монахов, а самое главное, им не мешают толпы любопытных паломников.

Промелькнула река Салда. Небольшое село Усть-Салда интересно тем, что здесь есть ферма по разведению оленей.

Следы пожаров уродуют чистую зелень лесов, обгорелые ели и сосны печально опустили исковерканные огнем ветви. Горько смотреть на эти отметины человеческой дикости по отношению к миру, в котором мы живем. Но путь продолжается, и слева перед нами открывается живописная панорама: среди зелени полевых цветов, на берегу реки высится деревянный храм. Выходим из душной маршрутки, и медовый запах полевых цветов окутывает нас, прохлада теплого ветерка ласкает лица, солнце, яркий дневной свет волшебными потоками захватывают наши души. Храм во имя Всех Святых, на Земле Российской Просиявших строили офицеры и солдаты Уральского округа Внутренних войск МВД из города Лесной на свои средства. Легкий, светлый, пахнущий свежевыструганным деревом, он оставляет ощущение радости, покоя и света. Это дань памяти воинам, отдавшим свою жизнь за Отечество. Замечательно, что он виден отовсюду проезжающим по дороге. И именно на этом месте была первая остановка Крестного хода при перенесении святых мощей праведного Симеона в Верхотурье из села Меркушино. Удивительную историю, связанную с перенесением святых мощей, узнали мы здесь. Жил в те давние времена простолюдин Косма по фамилии Немтинов, родился он в заречной части города Верхотурье и от рождения своего имел наклонность к юродству, страдал болезнью ног, поэтому ходил с трудом и только с помощью костылей. Известен же он именно тем, что участвовал в перенесении из села Меркушино в Верхотурский Николаевский монастырь мощей Сибирского угодника Божия праведного Симеона, состявшемся 12 сентября 1704 года. Своей хромотой и кажущимся безумием Косма прославил великого угодника тем, что прополз весь путь от Меркушино до Верхотурья (это почти 60 верст), а когда уставал, то говорил: «Брат Симеоне! Давай отдохнем», и тогда никакая сила не могла сдвинуть гроб с места. Там, где блаженный Косма делал остановки, впоследствии были построены часовни. А в 2000 году началось строительство подворья Ново-Тихвинского женского монастыря, в 2003 году состоялось освящение храма во имя святого Космы Верхотурского. В 2007 году здесь была создана Свято-Косминская пустынь мужского монастыря.

Насельницы подворья Ново-Тихвинского монастыря поставили крест в честь 400-летия основания Верхотурья. Останавливаются машины, люди прикладываются к кресту и спускаются вниз к реке.

Но место это замечательно еще и тем, что ранее здесь очень часто бывал святой праведный Симеон Верхотурский. На берегу реки он ловил рыбу. Идем по тропинке, вдыхая аромат медуницы, разнотравья, вниз к Туре, широко раскинувшей почти неподвижное зеркало воды, спокойное, словно остановившее свое вечное движение вперед. На этом огромном камне сидел праведный Симеон. Раскидистая ель прикрывает от солнца. Рядом купаются взрослые и дети, но их присутствие не нарушает покоя удивительного места. Через несколько минут они уходят. Рассаживаемся на камне. Под раскидистой елью спокойно лежит большая собака, добродушно моргая слезящимися глазами, наблюдает за нами. Марина с Виктором по очереди читают житие святого праведного Симеона. Тишину нарушают только прозрачные юркие стрекозы и редкий крик пролетающих птиц. Прибрежные березки неслышно качают листьями. Охватывает ощущение остановившегося мгновения в этой бесконечности мироздания. Стена зелени на противоположном берегу скрывает мир от наших глаз, зубцы верхушек разрезают бесконечное небо, мир замер, окруженный тишиной и покоем.

Возвращаемся к храму отдохнувшие и умиротворенные. Тропинка, окруженная зарослями тысячелистника, нежными лепестками васильков, глазастыми ромашками, бутончиками клевера, воздушными венчиками ковыля, ведет нас к горячему асфальту шоссе.

Через несколько минут далеко впереди белым облаком, тянущимся к небу, показался храм в Меркушино. Неля с восхищением произносит: «В зеленом море корабль белый…».

Дорога, ведущая к храму, окружена ковром клевера и метелками медуницы. Едем по Центральной улице. Добротные дома, деревянная школа, памятник погибшим в боях за Родину – обычное провинциальное село. Но история, как всегда, необычна и интересна.

В начале семнадцатого века здесь жил праведник по имени Симеон. Через пятьдесят лет после смерти гроб с его нетленными останками вдруг взошел из земли, а рядом забил святой родник. К могиле потянулись паломники, одно за другим последовали чудесные исцеления. В 1704 году святые мощи были перенесены в Верхотурский Свято-Николаевский мужской монастырь, где им поклоняются богомольцы, приезжая из всех концов нашей необъятной страны и из-за рубежа. В 1886 году над источником, бьющим из могилы святого праведного Симеона, состоялось освящение Симеоновской церкви, не избежавшей в безбожные времена осквернения. Лишь в 90-е годы двадцатого столетия по инициативе настоятеля мужского Свято-Николаевского Верхотурского монастыря отца Тихона и настоятельницы женского Покровского монастыря матушки Василиссы началось возрождение церкви. И теперь в комплексе с восстановленным Михаило-Архангельским храмом Симеоновская церковь является главной святыней и украшением села Меркушино.

Экскурсия по замечательному по красоте, желтовато-кремовому снаружи храму длится полчаса. Мы идем по сияющим белизной плитам, в которых отражается центр купола. Все выполнено по последнему слову современного дизайна. Свет, простор, цветы, колонны – все красиво и ново. Деревянный, расписанный золотом иконостас, украшен змеевиком. Прикладываемся к святым мощам Константина Богоявленского, который в 1918 году пострадал за Христа вместе со священником Николаем Худяковым. Было расстрелянному священнику Константину тогда только 22 года. Восемьдесят лет пролежало нетленное тело в земле на глубине 50 сантиметров. Сейчас оно покоится в серебряной раке, украшенной малахитом.

В Свято-Симеоновском храме преобладают красный и золотой цвета. Останавливаемся у источника, скрытого под красивым мраморным ансамблем. Иконы написаны сестрами Ново-Тихвинского монастыря и иконописцем Игорем Стояновым. По ступенькам спускаемся к источнику. Негромко звучит наше величание святому Симеону, пьем холодную воду из святого родника. Рядом люди, приехавшие сюда, как и мы, из дальних городов и сел нашей земли, чтобы поклониться святому месту, воздать славу Господу и его подвижникам.

Идем по белоснежным галереям, мрамор подоконников и колонн делает храм еще светлее и величественнее. А за стенами открывается неповторимая по красоте панорама Божьего мира, видимого с возвышенного места, на котором расположился храмовый комплекс.

Надо возвращаться в Верхотурье. Останавливаемся на берегу обмелевшей реки, неуклюже идем по берегу, усыпанному крупной колючей галькой. В воде мелькают юркие мальки. Пытаемся искупаться в теплой воде по колено. Дети радуются, шалят, играют в воде. Мы тоже, как медведи в зоопарке, животами ползем по дну, царапая ноги, пытаемся плавать. Мы не одиноки: подъезжают машины, люди нежатся в прохладе реки, устраивают пикники на берегу.

Возвращаемся на камень святого Симеона, на берегу реки Виктор читает «Исход». Мы смотрим на тихую реку, свидетельницу того времени, когда здесь был великий праведник, и понимаем, насколько быстротечна наша жизнь в сравнении с жизнью этого могучего источника.

13 июля. Прикладываемся к раке со святыми мощами праведного Симеона Верхотурского. Сегодня мы идем знакомиться с городом.

Небольшой, чистый, просторный город. Идем по тихим улицам, сохранилось много старых строений. Мимо больницы вниз, по теплому асфальту дружно шагаем к зеленому, немного покосившемуся забору. Напротив роддома – монастырь. Это символично: начало земного существования рядом с началом небесной жизни. Во дворе просто и зелено. Храм старый, беленые своды принимают в свои объятья звуки негромко звучащего акафиста. Свято-Покровский монастырь – один из первых женских монастырей Урала. Основан в 1621 году. Первоначально он был, естественно, деревянным. В конце восемнадцатого века, незадолго до упразднения, был выстроен в камне. Кроме своего прямого назначения Покровский монастырь служил местом исправления для женщин, которые нарушили семейные нормы и совершили нравственные преступления. Известно, что здесь содержались великородные узницы. В 1619 году сюда была сослана невеста царя Михаила Федоровича Мария Хлопова, но пробыла в монастыре недолго и была переведена в Нижний Новгород. А в 1740 году сюда была сослана княжна Анна Алексеевна Долгорукая, сестра невесты рано умершего императора Петра Второго. Храм в течение ста с лишним лет не раз горел, перестраивался. На освящении Покровского храма присутствовал один из крупнейших в истории Сибири заводчиков – Максим Походяшин. Под впечатлением от праздника он обещал выстроить на территории монастыря новую каменную церковь. В течение 1754 – 1768 годов был воздвигнут величественный Иоанно-Предтеченский храм, ставший одной из достопримечательностей Верхотурья: его колокольня вознеслась на 50 метров, как свеча, устремленная в небо. К сожалению, сегодня от его былого величия сохранились лишь руинообразные остатки. Во время строительства Иоанно-Предтеченской церкви на обитель обрушилось новое испытание: указом Екатерины Второй были упразднены многие монастыри, эта участь коснулась и Покровской обители. Вновь монастырь был открыт в 1907 году. Все население его в 1909 году состояло из 5 мантийных монахинь, 148 послушниц и 12 малолетних девочек в приюте. Приход советской власти под лозунгами террора и антирелигиозной пропаганды не мог не отразиться на жизни насельниц. Но лихолетье обитель перенесла сравнительно благополучно. Отступающие войска белой армии обошлись с монастырем безобразно, разграбив все хозяйство, красноармейцы же напротив, как ни странно, обращались с насельницами вежливо и даже во время «военного коммунизма» не производили изъятий монастырского имущества и скудных хлебных запасов.

В начале двадцатых годов территорию обители занял детский дом. В 1922 году под угрозой разгона монашеская община была переименована в сельскохозяйственную артель «Надежда». Так сестрам удалось на время сохранить прежний распорядок жизни и фактически остаться традиционным монастырем. Но игуменья Таисия была арестована, и вскоре сестры остались без убежища, без питания, без средств, а после суда все были высланы в ссылку – в Казахстан и в Новосибирск.

Только в 1991 году монастырь был возвращен церкви. Именно сюда в 1995 году на Пасхальной неделе в день празднования иконы Божьей Матери «Живоносный Источник» было совершено перенесение мощей блаженного Космы Верхотурского из Николаевского мужского монастыря и находятся здесь с правой стороны центрального иконостаса.

Мы прикладываемся к необычайно красивому образу Божьей Матери «Умиление». Эту икону мне подарила Евдокия (наша трапезница и просфорница), вернувшись из паломнической поездки по Сибири несколько лет назад. И вот теперь я стою перед светлым, дивным Ликом Пресвятой Богородицы, не в силах отвести взгляд от чудотворного Образа, украшенного кольцами и цепочками в знак благодарности Пречистой за исцеления и помощь.

Неожиданно нас зовет Марина, мы подходим под благословение игуменьи Софии и вскоре покидаем стены старинной обители.

Идем по улицам, вглядываясь в дома и окна: это новый для нас, но удивительный своей историей мир. Сквозь стекла деревянных окон чаще всего на нас посматривает пушистая розовая и белая герань. Разбросанные дома окружают незамысловатые огородики, простые цветники. Недалеко совсем обмелевшая Тура, через которую перекинут мост с большими быками, защищающими реку от льда, это интересная конструкция из камней и железа. Большинство достопримечательностей находится на левом берегу Туры и разделено впадающими в нее ручьями. Сверху вниз по течению они идут в следующем порядке: Ямская слобода, ручей Калачик с прудом, Николаевский монастырь, ручей Свияга, Кремль, посад, Покровский монастырь. В городе два моста через Туру: один подвесной, двухарочный, пешеходный, который мы видим сейчас, находясь рядом с Кремлем, и автомобильный в нижней части города, чуть ниже Покровского монастыря.

В когда-то очень богатом городе сохранилось много интересного. Своеобразны церковные и монастырские здания восемнадцатого века, созданные в период наивысшего расцвета Верхотурья. Связано это с тем, что город расположен вдали от общепризнанных культурных центров.

Мы на территории Верхотурского Кремля. Идем с Мариной в экскурсионное бюро, расположенное сразу у входа. Несколько столов с молодыми, заметно скучающими девушками. Неожиданно экскурсию решила провести Вера Павловна Самойлина, научный сотрудник музея-заповедника. Это была удивительная, насыщенная, радостная и увлекательная экскурсия. Даром общения, света, радости от знакомства с новыми людьми озарила нас красивая, черноволосая, в белом легком костюме женщина. Буквально завороженные ее рассказом, мы ходили за ней по территории Кремля, представлявшего собой укрепленный дом воеводы, построенный в камне в 1698 – 1714 годах. В 1700 году крупный пожар уничтожил деревянный острог и деревянную стену посада. Размеры Кремля - примерно сто на двести метров, поэтому его считают самым маленьким в России. Это предпоследний построенный у нас кремль. Он всего на десять лет старше последнего, Тобольского Кремля, и выстроен на огромной скале над Турой. В прошлом он был обнесен по периметру стеной, от которой сохранились лишь фрагменты. Короткая западная стена Кремля выходит к обрыву над Турой; хозяйственные здания ранее примыкали к южной и северной стенам, а в середину короткой восточной стены встроены высокий пятиглавый действующий Троицкий собор, выполненный в стиле барокко, и шатровая колокольня, на которой мы с большим интересом побывали, взяв ключи в храме у служительницы, стоящей за церковной свечной лавкой. Украшением ансамбля являются арочные проездные ворота. Другие кремлевские постройки были демонтированы в девятнадцатом веке и заменены административными зданиями в стиле классицизма, которые органично вписались в ансамбль. Сохранились здание земского и уездного судов (1802), здание присутственных мест (1825), пожарное депо (1880-е годы), здание казначейства (1914). В трех из них разместились учреждения, четвертое отдано под выставки музея-заповедника. Вера Павловна пригласила нас в музей, где представлена история развития Верхотурья, макеты, муляжи, предметы старины, а главное, выполненные в рост человека фигуры людей, открывших миру этот удивительный край.

Много интересного мы узнали за время экскурсии: и об Артемии Сафоновиче Бабинове, и о знаменитой дороге, названной его именем, и о настоятельнице Покровского монастыря монахине Ангелине, создавшей образ Божьей Матери «Умиление», и о самом первом кабаке в Верхотурье, основанном по повелению царя, грозно сказавшего: «Быть кабаку!» - и о Походяшине Максиме Михайловиче, о его знаменитой «походяшинской свече», о главной улице, называвшейся когда-то Большой, о воеводе Шестакове и о Семеновской тропе.

Вера Павловна, радостно улыбаясь, рассказала нам о том, с каким интересом иностранные туристы смотрят на то, как через шатающийся мост идут жители другого берега Туры. Притом иностранцы на предложение пройти по мосту без страховки с удивлением отказываются. «Русиш экстремал»,- говорят они, глядя, как женщины с колясками, детьми, старики и молодые идут по мостику. А глядя сверху вниз на ветхие деревянные домишки, кривые узкие улочки, убогие строения, построенные неизвестно когда, зарубежные гости с восторгом говорят: «Дизайн турист», - считая, что это специально для туристов построенная бутафорская деревня, отображающая быт прошлых веков Сибири. И никто представить себе не может, что там просто всю свою жизнь живут люди, родятся, растут и старятся в этих ветхих маленьких домах без привычных для современного человека элементарных удобств, связанных с гигиеной и простым комфортом.

Экскурсия подходит к концу, нам хочется еще поговорить с Верой Павловной, мы с интересом слушаем ее веселые истории, связанные с известными людьми, побывавшими здесь. Она говорит обо всем с добрым тонким юмором, с ней просто и интересно, но время не ждет, и мы прощаемся, надеясь еще когда-нибудь побывать еще здесь в будущем.

У нас сегодня еще одно интересное событие: экскурсия в монастырском музее. Примечательно, что все экспозиции у входа в музей посвящены девяностолетию со дня мученической кончины святых Царственных страстотерпцев.

Нас встречает молодой темноволосый монах с умными, спокойными глазами, проводит в музей, знакомит с экспонатами, рассказывая об истории создания обители, о роли Царской Семьи в жизни монастыря, об их особом, теплом отношении к обители, о посланиях, в которых звучали самые добрые слова, возможные при общении только родственных душ. Экскурсовод читает нам письма Императора, негромко и задушевно звучит голос, немного дрогнувший при чтении стихотворения Сергея Бехтерева, посвященного Царственным мученикам.

В память 300-летия Дома Романовых в монастыре с 1905 по 1913 годы был воздвигнут самый большой и третий по величине в истории России (после Исаакиевского собора и храма Христа Спасителя) собор, освященный в честь Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня. Императрица подарила настоятелю и протодиакону облачения нежно-сиреневого цвета, сшитые для торжественных служб из ее коронационного платья и собственноручно ею вышитые. Об удивительно трогательном отношении к обители Царской Семьи свидетельствуют и другие дары: вышитый Государыней покров на раку Симеона Верхотурского с изображением праведного Симеона в полный рост, а также покровцы и воздухи, вышитые Великими княжнами для потира и дискоса в Крестовоздвиженский собор. Самым большим царским подарком обители стала необычной красоты сень над ракой праведного Симеона, установленная в Крестовоздвиженском соборе 23 мая 1914 года за четыре дня до перенесения в собор мощей угодника Божия из Никольского храма.

В 1914 году Император с Семьей собирался отправиться в паломничество в Верхотурье, надеясь на помощь праведного Симеона в выздоровлении Цесаревича, но помешала начавшаяся Первая мировая война. Для того, чтобы принять царственных паломников, Г.Е. Распутиным был возведен сказочный терем в древнерусском стиле, сохранившийся до наших дней.

В июле 1914 года в духовную столицу Урала совершила паломничество сестра Императрицы Великая Княгиня Елисавета Федоровна. За несколько дней до ее приезда город и Николаевский монастырь приняли праздничный вид. После торжественной встречи на вокзале, Великая Княгиня направилась в Свято-Николаевскую обитель, где ее торжественно встречали епископ Екатеринбургский и Ирбитский Серафим, архимандрит Ксенофонт, братия монастыря. Состоялся крестный ход. Елизавета Феодоровна пожаловала серебряную лампаду к святым мощам. После она отбыла в Покровский монастырь. 17 июля присутствовала на Божественной литургии, совершавшейся в Николаевском монастыре.

Но паломничество Великой Княгини было прервано всеобщей мобилизацией в связи с войной. Возвращаясь экстренным поездом в Москву, она дала из Перми телеграмму, адресованную отцу Ксенофонту: «Очень прошу помолиться особенно за мою семью и дорогую нашу Родину в ужасно скорбное, тяжелое время. Ваш небесный покровитель Симеон Праведный меня прошлую войну укреплял, и теперь как бы получила его благословение. Елизавета».

Ровно через четыре года Верхотурский уезд станет местом мученической гибели Великой Княгини Елизаветы Феодоровны.

Интересные эпизоды из жизни Г.Е. Распутина, связанные со Свято-Николаевской обителью, узнали мы во время экскурсии. В юности он испытывал большой недуг, поэтому, чтобы укрепиться духовно и физически, очень желал совершить паломничество к святыням Верхотурья, которое состоялось либо в 1884, либо в 1885 годах. С тех пор он не раз бывал здесь, когда требовалось укрепление во времена семейных и личных неурядиц. Именно здесь он познакомился со старцем Макарием, известным далеко за пределами Верхотурья своим благочестием и аскетизмом монахом Свято-Николаевского монастыря. К нему Распутин обращался за советом даже тогда, когда стал известным в России человеком. Летом 1916 года Григорий Ефимович в последний раз побывал на Верхотурье и встретился с отцом Макарием, заночевав в скромном домике старца на отдаленной заимке Октай (в некоторых источниках Актай).

Экскурсия закончилась. Мы обедаем, кладем жертву, собираемся уезжать. Неожиданно Марина сообщает, что экскурсовод сказал ей, что приехала Ольга Николаевна Куликовская-Романова, вдова Тихона Николаевича, племянника императора Николая Второго, сына Его сестры Ольги. Сейчас она пьет чай, и у нас есть возможность встретиться с ней.

Возвращаемся к дверям музея, волнуясь, в душевном напряжении ждем появления Ольги Николаевны. Даже всегда внешне невозмутимая наша староста заметно волнуется, что уж о нас говорить. Самое деятельное содействие нашей встрече идет со стороны братьев монастыря, дежуривших у дверей и тоже ждущих выхода Ольги Николаевны. Мы понимаем, что это необычный момент нашей жизни, который уже никогда не повторится, ведь это не просто встреча с новым человеком, это прикосновение к истории царского рода, Семьи, к истории России, известной нам лишь по публикациям и документам.

Дверь открылась, вышла невысокая, очень милая простая женщина в элегантной шляпке, без церемоний подошла к нам. Мы окружаем ее плотным кольцом, стараемся, чтобы дети встали поближе, услышали ее. Она улыбается, видя наше смущение, и сама начинает недолгую беседу. Марина рассказывает о нашем храме, о Ворсино, об отношении к Царской Семье, о том пути, который мы проделали, чтобы именно этим летом побывать здесь и на месте мученической гибели страстотерпцев. Ольга Николаевна с интересом слушает, задает вопросы детям, на которые они, не смущаясь, в отличие от нас, взрослых, отвечают. Нам предлагают сфотографироваться на память, и мы, стараясь поставить детей ближе к Ольге Николаевне, окружаем ее с обеих сторон. Ольга Николаевна расписывается на буклетах, оказавшихся в руках Натальи, и оставляет нам свой московский адрес – это уже просто невиданный подарок! Мы видим, как радуются за нас братья, и от этого мы чувствуем себя еще счастливее. Сопровождающие напоминают ей, что надо идти, и мы прощаемся, обещая прислать фотографии.

Перед отъездом идем к святому праведному Симеону, поблагодарить его за радость, подаренную нам в его обители. Поем величание, прикладываем к раке купленные иконки. Святый праведный Симеоне, моли Бога о нас.

Маршрутка тронулась, а мы оглядываемся, стараясь запомнить все, с чем мы расстаемся. Чем дальше отъезжаем, тем явственнее ощущение, что монастырь возрастает, поднимается выше.

В районе железной дороги горит лес, огонь лижет огромные деревья, дым плотной пеленой покрывает дорогу. Горько видеть плоды безответственности человека перед природой, данной ему во владение Творцом.

Еще одна радость ждет нас сегодня. Мы, потные от жары, останавливаемся возле скита Октай (Актай). Марина идет к батюшке, и он благословил открыть купель. Поистине это Живоносный источник! Быстро раздеваемся и с молитвой окунаемся в благодатный холод прозрачной воды. Возрожденные, полные сил, свежести, бодрости выходим из купальни.


14 июля. Ночевали в монастыре в Ганиной Яме. Сегодня мы идем в Поросенков лог. Это место, где убийцы в ту страшную, чудовищную по степени злодеяния ночь закопали тела царственных страстотерпцев и преданных им людей.

Идем под лучами раскаленного солнца к старой Коптяковской дороге. Здесь в июле 1991 года производилось вскрытие захоронения, в котором были обнаружены останки девяти человек с признаками насильственной смерти. К сожалению, это событие было расценено в России и за рубежом по-разному. Долгие годы лучшие эксперты мирового уровня вели генетические исследования, подтвердившие версию о том, что это останки святых страстотерпцев и их верных слуг, обнаруженные в результате долгих поисков в 1978 году А.Н. Авдониным и М.С. Кочуровым. (Автор книги «Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба» Наталья Розанова указывает, что ею установлено правильное отчество Михаила Кочурова: не Степанович, как указано в литературе, а Матвеевич. Стр. 191.)

Сворачиваем с дороги к деревянной арке с надписью: «Мемориал Дома Романовых». Неширокая лесная дорога ведет нас к небольшой стеле с именами убиенной семнадцатого июля 1918 года Царской Семьи и верных Ей людей. Большой крест на деревянном настиле над почерневшими от времени девятью шпалами. Негустая зелень пробивается из-под земли, обрамляя редкие нежные цветы. На душе скорбно, мы понимаем важность соприкосновения с этой частью истории нашей мечущейся в поисках своего пути Родины, это святое для нас место, давшее временный приют останкам страстотерпцев. Тишину лога нарушает только пение птиц и шум редких машин, проезжающих за сеткой по скрытой за деревьями дороге.

Яна и Маша стали молча выдергивать сорную траву, пробивающуюся из земли к палящему не по-сибирски солнцу. Нам, не испытавшим лихолетья и зла, трудно представить, что происходило здесь девяносто лет назад. Сборище нелюдей, ослепленных новыми безумными идеями, а некоторые и без идей, в спешке во тьме не только ночной, но и душевной, если они у них были, души, продолжали злодеяние, совершенное в доме Ипатьева и у Ганиной Ямы. Разгул дрожащей злобы, трусости, разнузданности достиг здесь своего апогея. Юровский, Ермаков, Сухоруков и им подобные, уставшие от расправы, здесь заметали следы своего преступления, которым они так гордились позднее, вырывая друг у друга пальму первенства, выпрашивая пенсии и привилегии за содеянное.

Сюда А.И. Парамонов привозил В.В. Маяковского, желавшего увидеть, где лежат останки Императора. О чем думал тогда «агитатор», «горлан», «главарь», с юных лет посвятивший себя прославлению революции, не здесь ли зародились семена той трагедии, которой суждено было случиться с поэтом, умевшим быть чутким к чужой боли, иначе он не был бы поэтом?

Но Господь все расставил на свои места, и тайное стало явным. Г. Т. Рябов, А.Н. Авдонин, Г.П. Васильев, Н.И. Неволин, В.П. Соловьев, С.А. Никитин, Н.Б. Неуймин – сколько людей и судеб соприкоснулись здесь с трагедией, перевернувшей ход истории.

Поем тропарь, негромкие звуки величания плывут над пустынным логом. Величаем вас, святые страстотерпцы, преклоняемся перед подвигом не оставивших вас преданных вам людей, показавших миру, что такое настоящая честь и доказавших это, разделив мученическую смерть со своим Императором и Его Семьей.

Тропинка среди густой сочной травы, из которой выглядывают глазастые крупные ромашки, ведет нас к кресту с табличкой, на которой указано, что здесь в июле 2007 года были обретены мощи Цесаревича Алексея и Великой Княжны Марии.

Читаю свое стихотворение, посвященное святым страстотерпцам, голос дрожит, трудно осмыслить реальность произведенного здесь убийцами безумия. Звоним батюшке в Обнинск, мы выполнили его благословение и как никогда чувствуем незримую связь с ним в этот момент, когда слышим его голос, звучащий через тысячи километров. Дети поют тропарь, мы подхватываем, все громче врываются в тишину лога наши голоса, и только птицы разделяют с нами наше состояние, перекрывая пение нежными легкими трелями. Начинает моросить редкий теплый дождь, гасит жару летнего дня, капли почти не попадают на нас, плотные кроны огромных деревьев накрывают нас зеленым шуршащим зонтом, изредка небесные слезы падают на коричневатую землю у креста, святую землю, потому что она содержит частички праха убиенных Царских детей.

Возвращаемся пешком через деревню Шувакши, устало бредем по чистому теплому асфальту, добротные дома за невысокими заборами говорят о достатке хозяев. Ели, сосны, березы в каждом дворе, сочная зелень скрывает небо, железнодорожный переезд, приглушает шум электричек, спешащих в город. Идем по улице Свердловской. Здесь это никого не удивляет, к сожалению, мало кто из местных жителей знает об истинной сути этого деятеля советской власти.


15 июля. Утром пьем чай с булочками и идем на послушание. Работы много. Наталья красит. Виктор после покраски занят резкой металла, а когда сварщик Вячеслав «ослеп» от сварки, Виктор подменяет его. Мы гордимся тем, что он умеет все и делает все качественно и хорошо. Стараемся тоже не отставать. Дети наливают в маленькие пузыречки масло, освещенное у иконы святых Царственных мучеников. Сегодня с нами работает и Неля, опухшая от краски после вчерашнего послушания. Советуем ей помазать щелки-глаза освященным маслом и через полчаса замечаем, что красивые Нелины глаза принимают обычную свою форму, она смотрит на мир открыто и прямо. Благодарим вас, святые Царственные мученики. Руководит нашим послушанием наша знакомая Татьяна, приехавшая сюда с Украины. Ее муж работает здесь вместе с молдаванами на расчистке котлована для бассейна на месте сгоревшего храма, кроме этого все благоустройство территории тоже в ведении молдавских рабочих. Даже монастырский квас разливают и раздают паломникам молдавские трудники.

После обеда едем в Екатеринбург к Светлане Николаевне Верховской.

В большой квартире старого дома тихо и неуютно, чувствуется, что что-то в этой семье прервалось, какая-то связующая дом ниточка и люди просто находятся в этом пространстве, потому что больше им негде находиться. Такое бывает в несчастливых семьях или в семьях, где произошла трагедия. Надо жить, и люди перестают замечать то, что их окружает. Мне это до боли знакомо: я сама живу в таком вокзальном состоянии, в ощущении бездомья, временности и ненужности для меня всего окружающего.

Светлана Николаевна хлопочет, пытаясь нас устроить, но мы все берем в свои руки, освобождая ее от дополнительных проблем: девочки моют пол, Неля и Люда готовят трапезу. Успокоенная хозяйка рассказывает нам о первом чествовании в начале девяностых годов в этом городе Императора Николая, показывает Его портрет, нарисованный Юлей (покойной дочерью Верховских). Сами изготавливали хоругви, несли их по шумным улицам города, славившегося своим революционным прошлым. Это был подвиг, потому что дух ненависти к Царской Семье, к сожалению, не выветрился здесь до сих пор, это мы почувствовали позднее, когда шли крестным ходом в день памяти святых Страстотерпцев, мы слышали ненавистное шипенье горожан, возмущенных видом иконок Царственных мучеников, которые были у каждого из нас. Но тогда демонстранты шли туда, где был дом Ипатьева, старушки оглядывались, а некоторые и становились на колени, тихо выдыхая запретное: «Царь Николай!» Милиция разогнала эту первую демонстрацию, было арестовано одиннадцать человек, среди них была и пятнадцатилетняя Юля Верховская, умница и красавица, через несколько лет после этих событий трагически погибшая в автокатастрофе, оставившая родителям маленького сына Никиту. Светлана Николаевна показывает нам семейный альбом, где все еще счастливы, молоды, полны сил и надежд на свое будущее и будущее России. История свердловского диссидентства неотделима от судьбы этой семьи, умной, интеллигентной, непримиримой и бескомпромиссной в своих взглядах и, к сожалению, до сих пор воюющей с инакомыслящими.

Марина, Лида и Светлана Николаевна поехали в больницу к Анатолию Михайловичу, мужу нашей хозяйки. Он долгое время занимается проблемой захоронения останков Царской Семьи, много пишет на эту тему, пытаясь доказать, что местом захоронения является Ганина Яма, не признает подлинность исследований и находок, связанных с Поросенковым логом.

Мы с Натальей успели полюбоваться огромным водоемом с лодками, привычными кафе на противоположном берегу, картиной большого города в прозрачной дымке тумана, когда Марина, Лида и Светлана Николаевна вернулись из больницы. Впечатлениями не делились, мы понимали, что наши взгляды и Анатолия Михайловича прямо противоположны, но спорить они не стали, не желая расстраивать пожилого человека, болезненно воспринимающего любое несогласие с ним, и разочаровывать нашу добрую хозяйку, преданную мужу, его взглядам и диссидентскому прошлому своей молодости.


16 июля. Сегодня мы идем в краеведческий музей, где кроме экспонатов, отражающих историю города, расположен музей Романовых.

Просторное светлое здание, современный дизайн оформления холлов, широкие лестницы, ведущие в интересующие посетителей залы. Все интересно, познавательно, красиво. Но мы задерживаемся именно в Музее памяти Романовых: здесь отражена история царствования Императора Николая Второго, гибели не только Его, но и всего Дома Романовых. Организаторы экспозиции попытались осмыслить истоки екатеринбургской трагедии 1918 года и трагедии России как следствие этих событий. Экскурсовода нет, и мы сами рассматриваем экспонаты. Вот икона «Положение ризы Господней в Успенском соборе Московского Кремля 1626 г.» Перед престолом патриарх Филарет и царь Михаил Федорович. Невьянская школа. 19 век. Здесь же и кандалы, в которые был закован боярин Михаил Никитич Романов – дядя первого царя династии Романовых, сосланный в 1601 году Борисом Годуновым в село Ныроб Пермского края. Здесь представлена сувенирная продукция, изготовленная к коронации Николая Второго, бытовые предметы их царской резиденции в Москве, телеграфный аппарат Екатеринбургского телефона начала двадцатого века. Мрачно темнеет маузер Ермакова П.З. – одного из расстрельщиков Царской Семьи. Тихонько прикасаемся к решетке камина из Ипатьевского дома, возможно, что к ней прикасалась рука страстотерпцев в тот далекий кровавый восемнадцатый год. Рядом балясины от перил лестницы, ведущей в подвал дома Ипатьева, и решетка от окна подвальной комнаты, в которой были расстреляны все члены Царской Семьи и преданные им люди. На стенах картины и литографии дореволюционного периода. Наш особый интерес вызывают предметы, найденные А.Н. Авдониным на местах сокрытия и захоронения останков Царской Семьи, фотографии из семейных альбомов Романовых, фотографии людей, причастных к раскрытию злодеяния, участников поисковых работ останков убиенных, церемонии официального перезахоронения и другие документальные материалы. Здесь же фотографии тех (невозможно назвать их людьми), кто совершил убийство или был причастен к этой кровавой расправе в силу своего политического положения и идеологии террора: Свердлова Я.М., Юровского Я.М. В глаза бросается малохудожественная по исполнению и трагичная по сути копия картины В.Н. Пчелена, написанная в 1927 году, «Передача Романовых Уралсовету».

Нам очень хочется встретиться с Александром Николаевичем Авдониным, доктором геолого-минералогических наук, президентом фонда «Обретение». Им было установлено место сокрытия останков святых страстотерпцев. Он входил в состав правительственной комиссии по изучению вопросов перезахоронения, он автор монографий о судьбе последнего Российского Императора, издатель материалов «Романовские чтения», автор книги «Ганина Яма» и инициатор создания Музея памяти Романовых, автор его экспозиций. Он работает здесь и сейчас находится в одном из кабинетов Музея. Но мы понимаем, что это невозможно: Александр Николаевич с осторожностью и недоверием относится к «церковникам», как выразилась молоденькая сотрудница музея. Мы понимаем, что для этого, наверное, есть веские причины, но ждем чуда. И оно произошло: неожиданно в зал вошел невысокий усталый человек, в руках его была книга «Ганина Яма». Марина, знавшая его по фотографиям, прошептала: «Александр Николаевич!». Это был сигнал к сбору. Мы тесно окружили недовольно смотрящего на нас ученого, понимая, что в силу своей интеллигентности он не сможет нас игнорировать. Марина представилась. Конечно, и наше Ворсино, и Боровский район, и далекий храм Успения Пресвятой Богородицы вместе с сельским настоятелем не имели для него никакого значения. Но он выслушал горячую речь Марины и, как-то смягчившись, рассказал о том, как шел поиск, какие препятствия пришлось преодолеть, как на самом деле происходило первое захоронение останков, как происходили первые экспертизы. Конечно, многого он не рассказал, так как спешил да и мы не вызвали у него особого доверия, но первый шаг был сделан, маленький барьер между «церковниками» и уважаемым нами ученым был наполовину преодолен. Александр Николаевич согласился с нами сфотографироваться и торопливо попрощался. Мы были счастливы!


Решаем освободить наших трапезниц от приготовления обеда, иначе они, усталые, не смогут выдержать испытание, которое предстояло совершить сегодня ночью: крестный ход. Поэтому идем в уже знакомую нам большую столовую в центре города. Народу много, все взвинченные, спешащие, некоторые с презрением смотрят на наши юбки, платочки, понимая, что мы приехали почтить память святых страстотерпцев, стараются съязвить по этому поводу. В автобусе мужчины и женщины неодобрительно ворчат: «Ладно, сами ненормальные, а куда еще детей с собой тащат!» А встрепанный угрюмый мужчина презрительно процедил сквозь зубы: «Они наших предков убивали, а вы их на шеи нацепили». Мы не обижаемся, нам жаль этих людей, не видящих истины, не понимающих, что такое жертвенная любовь, честь, преданность, но всему свое время: каждый это когда-нибудь поймет, дай Бог, чтобы не поздно.

В столовой опять нас одергивают, теперь принимая за таежных диких жителей, пытаются учить нормам городской жизни: «Понаехали из глухой деревни, учитесь, как в городе люди живут»,- ворчал мужчина у туалета. Мы смеемся, правду говорят, что Москва – большая деревня, а мы недалеко от нее живем. Детям даем полную свободу выбора блюд: что хотят и сколько хотят. После скромной, но очень вкусной монастырской пищи пирожные, котлеты, плов идут на ура, всем хочется побаловать себя, я стою у кассы и расплачиваюсь за трапезу. Сумма внушительная, но мы так расчетливо строили бюджетные расходы в дороге, что деньги у нас еще есть, чтобы безбедно вернуться домой.

Вечером идем к Храму-на-Крови, к нам присоединились Светлана с нарядным и как обычно серьезным и рассудительным Никитой. Все пространство вокруг храма занято тысячами людей. Видно, что многие прибыли издалека. У всех на груди маленькие ламинированные иконки с изображением святых страстотерпцев. У нас тоже. Люди располагаются на ступеньках, траве, деревянных настилах, специально сделанных к этому дню.

Поднимаемся по ступенькам, нас встречает огромная икона святого страстотерпца Николая Второго, украшенная цветами, золотыми и серебряными кольцами, цепочками. Всех охватывает необъяснимое волнение, женщины плачут, становясь на колени, мы тоже становимся на колени и проходим под иконой вслед за нескончаемой процессией паломников. Горло перехватывает от волнения и внутреннего трепета. Рядом стоят казаки с иконами и хоругвями.

Уже темнеет, но поток не иссякает. Люди выстраиваются, образуя плотный коридор. Сдерживают всех казаки разных областей и станиц: нижегородские, сибирские, оренбургские. Стройные, подтянутые, в строгой праздничной форме разного цвета в зависимости от края, из которого они прибыли, словно вышедшие из другой жизни, строгой, существующей по своим, заведенным еще дедами законам, казаки спокойно смотрят на толпящихся людей. Несмотря на многолюдность, шума нет, все торжественно сосредоточенны. Притихли и наши дети, понимая важность происходящего.

Торжественный протяжный колокольный звон разорвал вечернее небо, по лестнице стало подниматься духовенство, прибывшее на Литургию и крестный ход. Слышим, как называют имена епископов Женевского и Берлинского, Западноевропейского и Воронежского. Легким шагом поднимается архиепископ Викентий. Все проходят в храм. Во время ночной службы находимся на улице, так как войти в храм невозможно, и детям, уставшим за день, можно посидеть. Литургия слышна далеко за пределами храма, повторяем знакомые слова благодарения, уже ночь, но люди стоят и сидят вокруг храма.

Начинается принятие Святых Христовых Таин, мы движемся тесной колонной в храм, стоим вплотную, сзади наседает новый поток людей, но преодолеваем это препятствие и подходим к Чаше.

Тесно, люди торопятся к выходу: начинается крестный ход. Впереди священство во главе с архиепископом Викентием. Иконы, хоругви в руках мужчин и женщин. Плотной стеной все собираются за священством. Виктор, Наталья, Неля, Люда, Глеб, Петр, Маша и Яна берутся за руки и как-то незаметно исчезают из вида в темноте ночи, сливаясь с бескрайним людским морем. Марина с Надюшей остаются ждать маршрутку, чтобы, в случае необходимости, подобрать отставших в пути братьев и сестер. Я пытаюсь вырваться вперед, чтобы не отстать от колонны, вливаюсь в общий поток и, как маленькая частичка людской волны, двигаюсь вперед. Белые платочки, инвалидные коляски, старые и молодые люди, простые батюшки с семьями обгоняют меня, двигаясь в едином порыве в одном направлении. Вверх, к сумрачным ночным облакам, взмывает ровный чеканный мотив: «Господи, Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй нас!» Поток движется к огромному мосту. Неожиданно все почувствовали, что серая махина под ногами начала медленно, но угрожающе раскачиваться. Сработал известный эффект движущейся колонны. Где-то впереди прозвучала команда: « Всем идти тихим шагом!» Люди сбавили шаг, и скоро опять в ночное небо ворвались слова молитвы: «Господи, Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй нас!»

Господи, во всем есть Твой святой Промысел: и в судьбе России, и в нашей маленькой, на первый взгляд, такой ничтожной судьбе, и в том, что произошло девяносто лет назад, и в том, что истина восторжествовала, люди очнулись, поняли, приняли Твою волю и правду. Пусть не все, судя по злобным взглядам и издевкам над верой паломников некоторых, к счастью, малочисленных горожан, но и они все поймут в свой, только им данный Тобой час.

Такие мысли теснились в моей голове, когда я поняла, что безнадежно отстала от колонны. Моей спутницей оказалась лишь пожилая женщина, приехавшая из Аргентины почтить память святых страстотерпцев. Мы долго пытались догнать стремительно исчезающую из вида колонну, но все было напрасно. К нам медленно подъехала машина, крепкий, спортивного телосложения водитель предложил помощь. Геннадий (так звали нашего нового знакомого) оказался офицером из Липецка, вместе с сослуживцами он привез на крестный ход чудотворную мироточивую икону святого великомученика Георгия Победоносца, с ней молодые подполковники шли впереди. Мы медленно ехали за крестным ходом, медленно утренний свет отодвигал серую завесу ночи, открывая спокойные, сосредоточенные лица идущих людей. Из дворов за городом выходили люди со свечами и молча провожали крестный ход. Держась за ствол тонкой березки, стояла старая женщина с оплывшей свечкой и фотографией святых страстотерпцев. Слезы текли по ее щекам, было видно, что стоять ей тяжело, но она не уходила, отдавая дань памяти и любви Царственным мученикам и их верным слугам.


Оболган, и отвергнут, и убит

В ипатьевском подвале новым сбродом,

Сожжен, в грязь втоптан, шпалами закрыт,

И все же не забыт своим народом.


Прошло безумье злобы без любви,

Хлеставшей смертью по больной России,

Где тюрьмы и поселки на крови

Раскинулись от Иртыша до Сии.


И вот сегодня девяносто лет

С той подлой и кроваво- черной ночи.

И Литургии теплый ровный свет

Нам и бессмертье, и любовь пророчит.


И крестный ход с святыми образами

Плывет в ночи, предчувствуя зарю,

С молитвой, и любовью, и слезами

К святому страстотерпцу и Царю.

Казаки, инвалиды, офицеры,

Старушка с фотографией в руках

И со свечой неугасимой веры,

Что не исчезнет, не умрет в веках


Ни годы, ни границы, расстоянья –

Ничто остановить не сможет вновь.

В их душах и тепло, и покаянье,

И к страстотерпцам тихая любовь.


Чеканя шаг: «О Господи, помилуй!»

К небесному святому алтарю

Они идут. И дай им, Боже, силу

Дойти на покаяние к Царю.

Через полчаса нас догнала маршрутка, в которой ехали Марина и Надя. Она довезла нас до переезда, и дальше мы пошли с колонной к Ганиной Яме. Молебен у шахты уже закончился, люди отдыхали на траве, лавочках, на ступеньках храмов. За территорией монастыря трудники раздавали чай, квас и булочки. С радостью узнаем, что все наши во главе с Виктором прошли крестный ход до конца. Глеб прислонился к дереву и терпеливо ждет нас, а Петр упал в траву и спит. Разбудить его невозможно, поэтому подстилаем ему пенку и делаем навес от жаркого даже в этот утренний час солнца, которое палит сквозь пышные кроны деревьев.

Когда Петр просыпается, мы видим, что он весь покрылся аллергической сыпью. Бежим в медпункт, надеясь, что лекарства помогут ему возвратить здоровье. И все последующие дни ему придется принимать горькие пилюли. Мы расстроены. Переживаем за него, но все, что в наших силах мы сделали, ему остается только терпеть, что он героически и делает.


18 июля. Маршрутка мчит нас в Алапаевск, город, ставший местом заточения и мученической гибели святой преподобномученицы Елизаветы Федоровны, инокини Марфо-Мариинской обители Милосердия Варвары (Яковлевой), Великого князя Сергея Михайловича Романова, его личного секретаря Федора Михайловича Ремеза, князей Императорской крови Иоанна, Константина, Игоря Романовых (сыновей известного поэта К.Р.) и князя Владимира Павловича Палея.

Проезжаем старинный город Реж, расположенный на середине пути от Екатеринбурга в Алапаевск. На самом краю скалистого берега реки Реж возвышается белоснежная церковь. Главным символом города является освященный в 1902 году, недавно восстановленный Иоанно-Предтеченский храм. Ближе к Алапаевску лежит село Армашево, в самом центре села более 200 лет стоит Казанская церковь, к сожалению, теперь она обезображена людьми и временем, хотя еще прекрасна. Это еще и памятник воинской доблести: в семнадцатом веке на скале вокруг деревянного храма стояла крепость, не раз принимавшая удары враждебных кочевников и спасавшая жителей от неминуемой гибели.

Въезжаем в чистый маленький город, улицы похожи на деревенские. Названия говорят о его бывших жителях, одним из которых был П.И. Чайковский. Его отец был управляющим местного завода. Останавливаемся возле Напольной школы. Здесь вместе с другими узниками Елисавета Федоровна прожила два месяца вплоть до мученической смерти.

По странному стечению обстоятельств Елисавета Федоровна попала в город, который она собиралась посетить летом 1914 года во время паломнической поездки по святым местам Урала. Жители готовились к встрече с « любимой Матушкой». После гибели Великой Княгини в ее вещах было найдено полотенце с вышивкой: «Матушка Великая Княгиня Елисавета Федоровна, не откажись принять по-старинному русскому обычаю хлеб-соль от верных слуг Царя и Отечества крестьян Нейво-Алапаевской волости Верхотурского уезда».

Заходим в школу, нас встречает женщина- координатор, она объясняет, где мы должны остановиться, питаться. Занятая подъезжающими людьми, она кратко знакомит нас с экспонатами школы. В одной из комнат открыт мемориальный музей, где представлены богатый фотоматериал и реликвии, связанные с последними днями жизни великой Русской Матушки.

Рядом с Напольной школой монастырь во имя святой преподобномученицы Елисаветы Федоровны, основанный по подобию Марфо-Мариинской обители. Сестры во главе с настоятельницей матушкой Олимпиадой (Тетеркиной) несут не только молитвенный труд, но и работу в больницах, на дому у больных, в школе. Именно монастырь организует для паломников ночлег, обеды, проводит православные экскурсии.

Рядом со школой цветет сад, во дворе обители тоже сад, именно в нем в последние дни своей жизни любила трудиться Великая Княгиня.

Мы размещаемся в студенческом общежитии. Условия комфортные. Комнаты чистые, белое белье, все удобства. Мы уже почти отвыкли от такого уюта.

Крестный ход уже прошел, и мы едем на шахту Нижнеселимская, это Алапаевская Голгофа, где в ночь с 17 на 18 июля 1918 года приняли мученическую смерть Елисавета Федоровна и другие алапаевские узники.

Справа храм во имя великомученицы Екатерины. Останавливаемся, входим под прохладные своды церкви, построенной на личные средства благочестивых купцов Николая Ивановича Абрамова и Константина Григорьевича Черных, освященной в 1915 году. Замечателен иконостас – подарок от рабочих металлургического завода, изготовлен в Алапаевской иконостасной мастерской.

В октябре 1918 года в церковь св. Екатерины были привезены тела святых преподобномученицы Великой Княгини Елисаветы и инокини Варвары. Недалеко от храма катаверная, здесь некоторое время находились тела убиенных после того, как их извлекли из шахты представители уже другой, правда, недолгой власти.

Автобусы, маршрутки, тысячи людей заполнили все пространство вокруг мужского монастыря во имя Новомучеников Российских. Здесь главная святыня нашего паломнического маршрута – место убиения Елисаветы Федоровны и алапаевских узников. Огороженное невысоким, легким кружевным металлическим заборчиком, яркое от зелени и льющегося сквозь кроны высоких стройных деревьев солнца, от белизны лилий, тянущихся к жаркому летнему небу, оно окружено паломниками, прибывшими сюда из Ганиной Ямы с крестным ходом, приехавшими из разных концов нашей планеты с иконами, хоругвями. Среди них и Геннадий с офицерами держит большую, потемневшую от времени мироточивую икону святого Георгия Победоносца. Мы прикладываемся к святыне и движемся дальше с потоком людей. Идет молебен. Недалеко от духовенства стоит Ольга Николаевна Куликовская-Романова. Остальных ее спутников мы, к сожалению, не знаем. Здесь и Ее императорское высочество Мария Владимировна Романова.

Мощный бас священника перекрывает негромкий шум толпы. Звуки стройного хора несутся к небу. Переливы «Херувимской» хрупкой печалью отзываются в сердце. Колокольный звон неспешно пронзает воздух, охватывая торжественными звуками все пространство над шахтой. Позолота облачений закрывает алтарь от наших глаз, создавая ощущение неземного существования всего окружающего.

Не только мы становимся на колени рядом с этим святым местом, люди молятся, подолгу стоят у шахты, где произошло еще одно злодеяние безбожной власти.

Сама шахта расположена на расстоянии 178 шагов от перекрестка двух дорог, ведущих из города Алапаевска к заводам Синячихинских. Шахта №11 (1051), по описанию Синячихинских угольных месторождений, расположена «у реки Межной, в 75 метрах к востоку от Алапаевского шоссе… Местными жителями это место называется Межной, здесь размежевались дороги, ведущие к православным верхотурским святыням с востока Сибири и юга екатеринбургской епархии, так называемый Симеоновский путь».

17 июля 1918 года в полночь на нескольких подводах узников повезли по дороге в сторону Верхней Синячихи, объявив, что их везут в Верхнесинячихинский завод, находящийся в двенадцати верстах к северу от Алапаевска. Не доезжая до поселка, их высадили возле заброшенного рудника, объяснив это тем, что якобы сломан мост через речку Межная, и поэтому дальше нужно идти пешком. Пройдены последние 178 шагов до места убийства – шахты Нижнеселимская, полусгнившие бревна которой торчали во все стороны.

Палачи по одному подводили узников к шахте, сзади били по голове и сбрасывали вниз. Елисавете Федоровне завязали глаза. Большинство мучеников погибли не сразу. Елисавета Федоровна упала не на дно шахты, а на выступ, на глубине 15 метров, где, будучи тяжело раненной, смогла перевязать своим апостольником рану князя Иоанна.

1 ноября 1981 года все убиенные были канонизированы Русской Православной церковью за рубежом в сонм Новомучеников Российских.

В середине 80-х годов вновь после 1918 года было установлено местонахождение шахты, и в 1991 году при владыке Мелхиседеке Свердловском и Курганском у старой шахты был воздвигнут деревянный Поклонный крест.

В 1992 году у Поклонного креста на Межной построили часовню с алтарной частью во имя святой преподобномученицы Великой Княгини Елисаветы. 22 февраля 1995 года на заседании Священного синода Русской Православной церкви было принято решение о начале строительства мужского монастыря в честь Новомучеников Российских под руководством игумена Моисея (Пилатса), по ходатайству которого администрация района выделила под строительство 32 гектара земельных угодий. В настоящее время завершено строительство храма во имя Новомучеников Российских, братского четырехэтажного корпуса, ведется строительство новых хозяйственных и жилых объектов. Храм красного цвета в напоминание о пролитой здесь крови, увенчанный позолоченным куполом и крестом, далеко виден подъезжающим к монастырю.

Сегодня вся территория монастыря занята тысячами людей из всех уголков нашей земли. Закончен молебен. Звуки классической музыки врываются в шум монастыря: нарядные юные музыканты на небольшой сцене исполняют удивительные по своей трогательной, печальной простоте этюды. Много сестер милосердия, одетых в форму, не похожую на современную спецодежду медсестер. Священники исповедуют паломников рядом с крестом, к которому тянется огромная очередь. Прикладываемся к кресту и ковчежцу с частичками мощей святых преподобномученицы Елисаветы и инокини Варвары. Недалеко паломники окружили невысокого человека – это внутчатый племянник духовного отца преподобномученицы Елисаветы Сергия Серебрянского, тоже причисленного к лику святых. Мы получаем небольшие бумажные иконки святого. Внимание Марины привлек невысокий, худенький молодой батюшка со знакомой нам иконой, которая при своеобразных обстоятельствах появилась у нас в храме: Николай Нечаев из Обнинска привез большую потемневшую деревянную икону, на которой спал один из рабочих в Москве, используя ее как средство от прогибания сетки на кровати. Николай забрал икону и привез в наш храм. Имени святого мы не знали, но поместили образ на стене, и вскоре он стал просветляться. И только здесь от отца Романа (так зовут батюшку) мы узнали, что это святой Макарий Калязинский. Нам посчастливилось приложиться е его мощам и мощам святого Сергия Серебрянского. Марина дала небольшое интервью мужчине, снимавшему фильм о крестном ходе и дне памяти здесь убиенных, и мы продолжили беседу с отцом Романом из Твери, пригласили его группу к нам в гости и сами получили приглашение.

Нам посчастливилось присутствовать еще на одном знаменательном событии: закладке нового храма. К огромному котловану неспешно, торжественно двинулась процессия духовенства. Народ окружил котлован, огороженный широкой лентой. Начинается молебен и чин освящения. Женщина в черном платье высоким чистым голосом поет: «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко…». Светловолосый мальчик придерживает большой крест, пока продолжается молебен. В руках у пожилого священника памятный камень с надписью. Звон колоколов возвещает об еще одном Божьем Доме, алтарная часть которого освящается в честь Царственных мучеников. Слова молебна несутся ввысь, к кронам высоких деревьев, возможно, свидетелей кровавой расправы, произошедшей девяносто лет назад.

Молебен закончен, в котлован спускаются паломники и мы вместе с ними. Каждому хочется прикоснуться к основе будущего храма, берем лопатку, кладем немного раствора туда, где положен камень. Но больше всех старается годовалый светловолосый малыш, неуклюже, но важно выкладывающий раствор. Отец пытается забрать его, но он возвращается и продолжает работу.

Заходим в часовню во имя Святой преподобномученицы Елизаветы, окруженную огромными елями, ярко белеющую на фоне темно-зеленой, ровно подстриженной травы. Паломники прикладываются к образам, тихо выходят, почти все собираются продолжать свой путь. Многие из них прибыли сюда с паломническим маршрутом «Покаяние».

Маршрутка ждет нас, мы возвращаемся в Алапаевск, обедаем в уютной, чистой столовой. Обед просто царский и недорогой.

Нам хочется еще вернуться в каменный склеп, куда после прощания 19 октября 1918 года в Екатерининской церкви и Свято-Троицком соборе были перенесены тела убиенных и поставлены по правую сторону алтаря. Вход в склеп был заложен кирпичом. Игумен Серафим (Кузнецов), сопровождавший тела Алапаевских мучеников через Сибирь в Китай и далее в Святую Землю Иерусалим, в своих воспоминаниях указал на то, что заупокойную службу служили собором 13 протоиереев и священников.

При отступлении Белой Армии на восток было принято решение вывезти тела с отступавшими частями по железной дороге в Сибирь. Сохранился рассказ о том, как это происходило. К вагону, стоявшему на железнодорожных путях на противоположном берегу речки Алапаихи, от склепа протянули канатный трос, по которому переправляли гробы прямо в вагон.

Место временного захоронения – склеп - каменное сооружение, изначально предназначенное для хозяйственных нужд собора. В советское время долго находился в запустении, затем был засыпан шлаком и отходами кочегарки Алапаевского хлебозавода. Только в 1991 году начались восстановительные и реставрационные работы в соборе. 8 августа 1999 года Свято-Троицкий собор освятил архиепископ Екатеринбургский и Верхотурский Викентий. Началось восстановление святыни. Расчистка была выполнена к приезду Патриарха Московского и всея Руси Алексия Второго.

Под сводами склепа прохладно, вместе с паломниками негромко поем величание, прикладываемся к иконам преподобномученицы Елисаветы и инокини Варвары. Все просто и торжественно: и нестройный хор, состоящий из людей из разных мест и никогда ранее не встречавшихся и вряд ли когда-то встретившихся еще, но объединенных одной силой: силой любви к Богу и Его верным служителям, испившим чашу страданий до конца, как испил ее Сам Спаситель.

Нам хочется вернуться в Напольную школу и побыть там подольше, полнее соприкоснуться с историей этого скорбного места. Подвозим по пути миловидную женщину средних лет, которая рассказала нам много нового и об Алапаевске, и о пребывании здесь Великой Княгини, и о людях, создавших музей, о том, как неоднозначно в городе относятся к событиям девяностолетней давности. Здесь была очень сильная, фанатичная партийная ячейка. Надежда Валентиновна очень много сделала для того, чтобы правда восторжествовала, ее труд как научного сотрудника музея стал основой для изучения судьбы убиенных в алапаевский период. Интересная собеседница рассказала и о трудностях, связанных с расследованием и сбором материала, и о новых фактах, над которыми работают энтузиасты своего дела, историки этого маленького городка.

Напольная школа наполнена паломниками. Мы пристраиваемся к группе, сопровождающей митрополита Воронежского Сергия. Та же женщина-координатор подробно рассказывает внимательно слушающему ее владыке историю Напольной школы, показывает и комментирует экспонаты. Ранее школа была церковно-приходской и располагалась на окраине города. Сюда 20 мая 1918 года были привезены представители Российского Императорского Дома. Учительнице А.О. Павловской было дано распоряжение освободить помещение школы. Из местной больницы привезли железные больничные кровати, простые столы и стулья. Охрана, состоявшая из алапаевских чекистов, комиссаров, депутатов-большевиков и красноармейцев, размесилась в маленькой комнате у входа. Вдоль длинного коридора располагались одна за другой три большие комнаты, в которых были размещены узники.

Напольная школа, построенная в 1915 году, сохранила до наших дней свой первозданный вид и внутреннюю планировку помещений.

Первый месяц князья пользовались относительной свободой: им разрешалось по особому распоряжению и под присмотром охраны посещать кладбищенскую церковь во имя святой вмч. Екатерины для служения молебнов. Князю Владимиру Палею было разрешено посетить городскую библиотеку. Во дворе школы находился огород, где узники вскапывали грядки, сажали овощи и цветы. Школьный двор они вычистили и привели в порядок так, что там получился очень уютный уголок. В школе слышались церковные песнопения, молитвы, псалмы, канты.

С 21 июня для узников был установлен тюремный режим. У заключенных отобрали все имущество и деньги, по ночам производили проверки, урезали продовольственный паек. К этому времени были удалены из Алапаевска состоявшие при князьях доктор Гельмерсен, два лакея: Ц. Круковский и И. Калин, монахини Е. Янышева, В. Яковлева. Супруга Князя Иоанна Константиновича принцесса Елена Петровна Сербская, вначале сопровождавшая мужа, выехала из Алапаевска еще раньше. Разрешено было вернуться инокине Варваре (Яковлевой) и оставили при Великом Князе Сергее Михайловиче управляющего делами Федора Семеновича Ремеза. Они разделили с князьями заключение в Напольной школе и приняли мученическую смерть поздней ночью на 18 июля 1918 года.

В наши дни в школе так же, как и накануне тех трагических событий, учатся дети. Висит расписание уроков и школьных мероприятий.

18 июля 2003 года в школе открыта Мемориальная комната преподобномученицы Елисаветы Федоровны. Она находится в той самой комнате, где содержалась под стражей Великая Матушка. Медленно рассматриваем экспозицию, посвященную памяти алапаевских мучеников. Здесь и дорожный саквояж, принадлежащий Великим Князьям, и святое Евангелие с подписью Вел. Кн. Елизаветы, и фотографии невинно убиенных. В коридоре экспозиция, посвященная семьям погибших Князей, рассказывающая и о дальнейшей судьбе детей Великого Князя К.Р.

Выходим из школы, вечернее солнце грустно смотрит на нас, разделяя наше душевное состояние.

Возвращаемся в общежитие и с удовольствием падаем на кровати. Сон, долгий, крепкий, охватывает всех.

19 июля. Мы снова в Ганиной Яме. Грустное утро, последнее в этом печальном и светлом месте. Сегодня Божественная литургия будет совершена в храме во имя преподобного Сергия Радонежского. Прохлада деревянного храма, слаженные мужские голоса, мерцание свечей – все просто и торжественно, как проста и величественна одновременно любая молитва к Богу.

Незаметно, без помпезности в храме появляется Ее Императорское Высочество Мария Владимировна Романова. Помимо сопровождающих, Ее окружают журналисты с камерами, снимая происходящее для современной хроники телевидения. Мы стоим рядом с этой красивой, черноволосой, невысокой и очень просто одетой женщиной средних лет в темном платье и черной кружевной косынке. На первый взгляд, в ней нет ничего царского, и только какой-то почти неуловимый, свойственный аристократии поворот головы, неторопливый жест, взгляд черных испанских глаз выдают происхождение, которое невозможно скрыть ничем. Мы заметили, что отец Игорь, совершающий Литургию, заметно волнуется, приветствуя Марию Владимировну, которая вручила ему орден за поддержку и содействие во время Ее посещений обители и екатеринбургских скорбных мест памяти и покаяния.

Многие из паломников так и не поняли, кто же эта женщина, но некоторые, в том числе и Марина, поклонились Ей, оказав знак уважения именно как императрице. Она поняла это, встретившись взглядом с Мариной, и улыбнулась.

Сегодня последний день нашего пребывания на екатеринбургской земле, и мы, по благословению отца Анатолия, проведем его в Поросенковом логе, где были найдены останки святых страстотерпцев. Это завершающий и самый важный этап нашей поездки.

Уже знакомая нам дорога, сворачиваем к Мемориалу памяти Романовых. Шпалы успели зарасти маленькой травкой, и наши юные паломницы сами начинают выпалывать ее. Мы видим, что за время паломничества они повзрослели, посерьезнели, исчезла подростковая нетерпимость, капризность, они стали еще красивее и милее нам, самостоятельнее и проще.

К нам подходят неожиданные посетители этого святого места: две женщины средних лет. При знакомстве оказалось, что дед Людмилы Борисовны Всеволжской, ныне живущей за границей, калужанин. Его дом стоял на улице Циолковского. Ее спутница, жительница Екатеринбурга, рассказывает о событиях, произошедших здесь девяносто лет назад. Вскоре они уходят, и опять безлюдье охватывает лог.

Отходим к кресту – месту, где были обнаружены останки Цесаревича Алексея и Великой Княжны Марии. Здесь располагаемся на отдых. Дети собирают землянику, взрослые накрывают нехитрый «стол» на полянке под огромными ветвистыми деревьями.

Неожиданно у стелы появляется группа людей. Они накрывают импровизированный стол, о чем-то разговаривают, но мы видим, что наше здесь присутствие их заинтересовало, и тогда Марина с Виктором отправляются в «разведку». Оказалось, что это Александр Николаевич Авдонин с людьми, принимавшими участие в поиске останков страстотерпцев. Нам очень хочется познакомиться с теми, кто открыл миру тайну захоронения святых Царственных мучеников и преданных им людей, но, зная нелюбовь Александра Николаевича к «церковникам», не надеемся на продолжение знакомства. Неожиданно на помощь приходит невысокая, светловолосая, милая, энергичная женщина - Галина Павловна, жена А.Н.Авдонина. Она зовет нас, торопясь, объясняет, что недоверие мужа вызвано объективными причинами, но все можно поправить, ближе познакомившись с ним. Мы с радостью и настороженностью идем навстречу новому знакомству. Рассказываем о себе, об отце Анатолии, о нашей паломнической поездке, о своем отношении к событиям девяностолетней давности и проблеме поиска захоронения останков, о желании нашего батюшки ближе познакомиться с участниками поиска и как-то незаметно чувствуем, что исчезла преграда недоверия и мы уже не чужие люди из мира «церковников». Галина Павловна хлопочет, угощая нас колбасой, сыром, персиками. Здесь все по-светски: по русскому обычаю поминают стопкой водки или вина. Марина звонит батюшке, и Александр Николаевич разговаривает с ним по телефону, пока мы общаемся с новыми знакомыми. Радостно видеть Неуймина Николая Борисовича, рослого, но скромного человека, смущенно заулыбавшегося, когда Галина Павловна знакомила нас с ним. Здесь и русский иностранец Владислав Краснов, оставивший нам визитку и свой зарубежный адрес, здесь и молодые женщины, приехавшие на конференцию, которая состоится в Музее памяти Романовых в Екатеринбурге. Поем величание, благодарим за знакомство и, окрыленные, возвращаемся с гостинцами к детям, оставшимся на нашем привале.

Вот и закончилась еще одна страничка нашего паломничества, самая важная и трогательная. Нас ждет дорога домой. Уходя, еще раз оглядываемся, стараясь запомнить, сохранить в своем сердце это скорбное святое место, ставшее пристанищем для останков Царской Семьи и людей, ставших для мира образцом верности, благородства, чести и доказавших это своей мученической смертью вместе с Императором.


Шумный, неуютный Екатеринбург провожает нас теплым ласковым вечером, гулом машин, привокзальной сутолокой.

В поезде, усталые, все просто валятся на полки.

И опять станции и полустанки, города и села мелькают за окнами вагона. Мы возвращаемся домой. Кажется, внешне в нас ничего не изменилось, но каждый понимает, что стал другим внутренне, потому что соприкосновение с величайшими святынями, с историей своей Родины, с ее просторами, реками, храмами, с тайной захоронения Царской Семьи, с неземным благородством и земным страданием не может не изменить человека. Мы, взрослые, понимаем это, а наши юные паломники осознают чуть позже, какую роль сыграла в их духовном и нравственном становлении эта поездка.

Вот и наше родное Ворсино. Нас встречают на машинах. Но самая главная встреча ждет нас в храме - нас ждут наши братья и сестры. Звон колоколов наполняет все вокруг храма, наворачиваются слезы при виде родных, любимых лиц наших прихожан, нас обнимают, целуют и торжественно провожают в храм.

Служим благодарственный молебен. Слава Богу за все: за то, что Его присутствие и благоволение мы ощущали каждый день нашей поездки, за то, что рядом с нами были верные братья и сестры, за любовь ждущих и встречающих нас в родном храме, за то, что и в наших сердцах живут любовь и благодарность.






































Синай

Синай в веках покоится безбрежных

Старик припал к подножию горы.

Истертый посох, ветхая одежда.

Глаза сухи, беспомощно добры.

- О Господи! Как мне тебя увидеть?

Как укрепить мне веру в Твою мощь?

Умел я ждать, любить и ненавидеть,

Знал зной пустыни и прохладу рощ.

Теперь я слаб, все тоньше паутинка

Моей души. Нет в теле сильных жил.

Затоптана к подножию тропинка…

Здесь Моисей на Божий Зов спешил.

Не я один хочу увидеть Бога:

Вон молодые, сильные идут.

А может, это Божия подмога?

И в трудный миг мне руку подадут?

Старик с надеждой смотрит на пришедших:

Втроем идти – уж точно не пропасть.

Ночь впереди, и с молодыми легче:

Подхватят, не дадут в пути упасть.

Те оглянулись как-то виновато.

Усталые, разутые, в пыли.

- Прости, отец, с тобой нам трудновато,

Мы тоже к Богу очень долго шли.

И мы к Нему торопимся навстречу,

А до утра с тобой нам не успеть.

А вдруг придется брать тебя на плечи?

Как нам тогда псалмы, молитвы петь?

- Идите, милые, вам жить, вам надо

Скорее Божью Истину познать,

Ведь встреча с Ним – великая награда.

А мне в пути теперь вас не догнать.

Стих шум шагов, чуть ветер землю тронул.

Старик поднялся, сгорбленный слегка.

И каждый метр отдавался стоном,

И липкий пот струился по рукам.

И час за часом, силы уменьшая,

Он полз по темной, стынущей горе.

А ночи пасть, холодная, большая,

Грозила затерявшейся заре.

И у обрыва, задохнувшись болью,

Старик упал: «Прости меня, Господь…»

И слезы едкой, застарелой солью

Кропили скупо старческую плоть.

Вдруг кто-то тронул: «Поднимайся, старче,

Вдвоем мы сила, нет для нас преград.

Ты видишь, небо засверкало ярче.

Дай руку Мне, пойдем-ка вместе, брат.

Вставай, Мой друг, Я Сам уже не молод,

Но силы есть - разделим пополам.

Возьми Мой хлеб, он утолит твой голод…

Смотри, луна к созвездью поплыла».

- Нет, не могу. Оставь, я не осилю.

Давно мечтал я Бога увидать.

Но ослабели хрупкой жизни крылья -

Иди один, а мне тут пропадать…

Но Тот взвалил его к Себе на плечи,

Покачиваясь, с ношей вверх пошел.

Звезд огоньки, как маленькие свечи,

Тропой вели, и ветер был, как шелк.

Ревели где-то чуткие верблюды.

Спешил рассвет, кромсая ночи мглу.

А на вершине молодые люди

Растерянно стояли на ветру.

Луч тонкий освещал слегка их лица

И слезы на глазах у одного:

- Напрасен путь, зачем сюда стремиться?

Здесь Бога нет, мы не нашли Его…

И только яркий свет упал на росы,

Как показались оба старика.

Один другого нес, и легкий посох

Сжимала побледневшая рука.

И старика Он бережно поставил.

А тот глядел, не сдерживая слез:

- О Боже! Ты не только не оставил!

О Боже! Это Ты меня донес.

24 февраля 2007 года.














Я знаю, Господи, за что

Такая боль теснит мне душу.

За то, что мир покоя рушу,

За то, что перед горем трушу.

Я знаю, Господи, за что.

Но Ты ведь видишь: я слаба,

Меня измучила борьба.

И моя горькая судьба

Ничто в большом вселенском Взоре.

И мое маленькое горе

Ничто в Твоем надмирном море.

Но пожалей меня хоть чуть.

Направь меня на нужный путь.

Моей звездой небесной будь.

Не оставляй меня одну.

Ты видишь: я иду ко дну.

Я жизни грустную войну

Окончить не смогу без краха.

И моя жизненная плаха

И погребальная рубаха

Сомкнутся в судороге вмиг.

Ты слышишь мой нелепый крик?

Слова коверкают язык.

Пусть даже крохи, словно псу,

Но я их бережно снесу,

И душу ими я спасу.

Не оставляй меня, молю.

Ведь я и верю, и люблю.

Но каждый миг я жизнь колю

На черепки.

Без Твоей Воли и Руки

Я потерялась от тоски.

Не оставляй…

3 ноября 2008 года.












ДАВИД

Дрогнуло войско Саула,

Страхом долину устлав.

Полчище вспять повернуло

Имя одно – Голиаф.


Взгляд помутненный и дикий,

Хватка железная рук –

Падают крепкие пики,

Реже защитников круг.


Злобная стынет ухмылка.

Мышцы бугром на груди.

Пальцев корявая вилка.

Кто посмелей – подходи.


Голос озлобленным лаем

Гулко над полем звучит,

Плещет позор на Израиль-

В ужасе войско молчит.


Юный пастух стадо бросит

(Скромен и нежен на вид).

Кто-то Израиль поносит –

Гневом смутился Давид.


Старый израненный воин

Юноше тихо сказал:

  • Зверь этот смерти достоин:

Многих уже растерзал.


Царь наш одарит богато,

Даст и свободу, и дочь,

Если кто с этим проклятым

В ратную встретится ночь.


Сердце Давида забилось:

Будет сражен Голиаф!

Но не дремала обида:

Брат подошел – Елиаф.


  • Глупый мальчишка, ты стадо

Бросил в пустыне опять!

Что среди воинов надо?

Полно без дела гулять!


Сердцем ты прост и беспечен,

Долей пастушечьей сыт! –

Грубо, неласково встречен

Братом был юный Давид.


  • Нет, я не делал дурного:

Бог мне смирение шлет, -

Брату ответил и снова

Там, где толпится народ.


Солнцем обветрены скулы,

Взгляд беспристрастен и сух.

В стане походном Саула

Видит пришедший пастух.


Царь усмехнулся при виде

Юноши, рвавшемся в бой.

Слышал о юном Давиде,

Знал, что прекрасен собой.


Солнце доспех золотило,

Кольца сверкали в лучах.

-Хочешь померяться силой,-

Молвил Саул, помолчав.


- Филистимлянин – он воин,

Смерть его сеет рука.

Да, похвалы ты достоин –

Смелость твоя велика.


  • Раб твой, - Давид улыбнулся, -

Пас у долины овец.

Только недавно вернулся –

Дело мне вверил отец.


Лев ли, медведь приходили,

Крали овец на бегу,

Скалы рычаньем будили –

Никла трава на лугу.



Гнался за ними, из пасти

Рвал я добычу всегда.

Если привыкший к всевластью

Зверь нападал, то тогда


Брал я за жесткие космы,

Бил о дорожную твердь –

Замертво падал лев грозный,

Замертво падал медведь.


А с необрезанным этим,

Что изрыгает, как зверь,

Словно со старым медведем,

Завтра расправлюсь, поверь.


  • Что же, - Саул одевает

Юношу в шлем и броню.

Тот неуклюже шагает

К старому мшистому пню.


  • Нет, непривычно, - снимает, -

Тесно от толстых ремней.

И из ручья вынимает

Пять разноцветных камней.


В сумку кладет, улыбнувшись,

Старою тканью треща.

Посох взял гладкий, нагнувшись.

Складки поправил плаща.


Филистимлянин свирепый

Глазом угрюмо косит.

Сзади, несмелый, нелепый,

Оруженосец трусит.


Дикий, надменный и хмурый,

Грозен воителя вид.

А перед ним белокурый,

Юный и стройный Давид.


Враг ухмыльнулся: «На драку

С камнем и с палкой идешь?

Будто ты видишь собаку!

Я на собаку похож?»


  • Хуже, - Давид усмехнулся, -

Здесь ты с щитом и мечом

Злобой своей поперхнулся,

Но мне твой лай нипочем.


Я ведь во Имя Господне

Против тебя восстаю.

С Богом сильней я, свободней,

Этим тебя и убью.


Руку Давид опускает

В сумку – и камень свистит,

Лоб пополам рассекает.

Падает недруг – убит.


Меч не спеша вынимая,

Голову молча отсек.

Ужаса сила немая

Войско несла наутек.

Гонят их к самой долине,

Трупами поле торят.

У Аккарона дым синий –

Мертвые станы горят.





Битва затихла. Устало

Льется негромкий ручей.

Ночь переливы застала

Лунных неярких лучей.


Мир в тишине изменился,

Звезды мерцают из тьмы.

Юноша словно забылся –

Сердце слагает псалмы.

- Руки мои сотворили

Дивный небесный тимпан.

Пальцы мне звуки дарили,

Музыкой полнился стан.


Меньшим среди своих братьев

Юный, я рос у отца.

Музыки дивной объятья

Грели людские сердца.


Кто возвестил обо мне бы?

Мир, уважающий плоть?

Дивно великое небо:

Гимны услышал Господь.


Вестника мне посылает,

Мажет елеем Своим.

Сам Он меня избирает.

Волей Его я храним.


Братья прекрасны, велики,

Вскормлены все из копья.

Грозны их ратные клики –

Господом избран был я.


Иноплеменник бесславил,

Идолом проклял своим –

Я же его обезглавил,

Господом в битве храним.


Ночь неземная томилась,

Вился туман возле ног.

Миру явив Свою милость,
Юношу слушал Сам Бог.


Завтра к царю для поклона

Надо Давиду идти.

Горные пышные склоны –

Только начало пути.



Взглядом измерил Давида

Царь, исполина ища.

Юноша дивного вида:

Посох, сума и праща.


  • Чей ты? – спросил. – Иесея,

Из Вифлеема отец.

Раб твой, удел свой засея,

Пас у долины овец.


Ионафан, наблюдая,

Сердцем к Давиду приник.

Чистая дружба, святая

В душу вошла, как родник.


Меч он Давиду подносит,

Пояс богатый и лук.

Царский сын славы не просит –

Хочет, чтоб рядом был друг.


Быстро Саул возвышает:

Встанет над войском пастух.

Чувствует он, что мешает –

Слава не радует слух.


Кончились царские беды:

Бог ему помощь дает.

Частыми стали победы,

Рад ему верный народ.


Женщины звонким тимпаном

Песню Саулу творят.

Звуки кимвалов над станом

Смелого славят царя.


Только Давида с любовью

Славят они горячей.

Зависть сливается с кровью,

Царских касаясь очей.


Злоба Саула скрутила.

Страшный беснуется дух.

Злоба рассудок смутила,

Злоба расстроила слух.


Юный Давид безмятежно

Дарит всем сердце свое.

Струн колыхание нежных

Вдруг оборвало копье.


Быстро Давид уклонился,

Слыша убийственный гул.

Но за второе схватился

В злобе бессильной Саул.


Стал он бояться Давида

Видя с ним Господа власть,

Ненависть, зло и обида

Щерили страшную пасть.


Видел, что любит Израиль

Мудрость и смелость юнца.

Слава от края до края

Грела людские сердца.


Глазки Мелхолы, играя,

Ищут Давида, маня.

Царская дочь, завлекая,

Вечером ждет у огня.


Знает, отверг он Мерову,

Замуж отдали сестру.

Все по отцовскому слову.

Девушка ждет на ветру.


Умный Саул понимает:

Будет Мелхола как сеть.

Лаской в ловушку поймает,

И ненавистному – смерть.


- Филистимляне – вот вено,

Будет убит он в бою.

Сто их – ничтожную цену

За дочь назначу свою.


Глазу девица приятна:

Преданный, ласковый вид.

Скромное платье опрятно…

Что же, согласен Давид.


Скоро дождаться невесте,

Ласки дарила не зря.

В полном количестве – двести-

Бросит к ногам он царя.


Понял Саул: Бог с Давидом.

Выдал в замужество дочь.

Только нелепость обиды

Так и не смог превозмочь.


Сына к себе призывает,

Просит Давида убить.

Ионафан понимает:

Другу с Саулом не жить.


Ночью он к другу приходит.

Просит, чтоб скрылся скорей.

Шепчутся двое при входе,

Тени у самых дверей.

Утро не скоро настанет,

Надо беду превозмочь.

Ветер шуметь не устанет.

Вязкая теплится ночь.


Крепость моя и твердыня,

Щит мой Господь и покров.

Бог сохранит меня ныне.

Даст мне спасенье и кров.


Смертные муки объяли.

Только я Бога зову.

Адские цепи печали

С Господом я разорву.


Только к Нему я взываю.

И Он услышал меня.

Горы во гневе взрывая,

Сыпал Он гроздья огня.


Мраком всю землю покрыло.

На небесах возгремел.

Молний блистающей силой

Сеял Он множество стрел.


Руку Свою простирая,

Взял Он меня из воды.

Сильных и злобных стирая,

Спас Он меня от беды.


Видит – чисты мои руки.

Путь я Господень храню.

Злобным и лживым дал муки,

Предал святому огню.


С милостливым - милосерден,

С искренним – искренен Ты.

Видишь Ты правды усердье,

Знаешь, чьи руки чисты.


Ты угнетенных спасаешь,

Очи надменных казня.

Войско врагов поражаешь,

Тьму просветив для меня.


С Богом на стенах я буду.

Он уповающим щит.

Для непорочных повсюду

Чистое слово хранит.


Ноги мои как оленьи.

Я на высотах стою.

Верной Божественной сенью

Обнял Он жизнь мою.


Ноги мои тверже стали.

Ты расширяешь мой шаг.

Мышцы мои не устали –

И истребляется враг.


Иноплеменники служат

Мне, не ища мятежа.

Мне повинуются, дружат,

В стенах походных дрожа.


Славлю Тебя между всеми.

Имя Твое воспою.

На все века, на все время

Милость прославлю Твою.


К небу Давид запрокинет

Голову, руки скрестив.

Даль непроглядная стынет,

Силясь рассвет извести.


Чисто ячмень колосится.

В поле надменный Саул.

В небе свободные птицы.

Ветер касается скул.


Ионафан припадает

К пыльным отцовским ногам.

Тихо отца умоляет,

Чтоб не губил он врага.


  • Добр Давид, благороден,

Правдою служит, не лжет.

Гнев будет страшен Господень,

Если невинный умрет.


Сердце Саула смутилось.

Жив, понимает Господь.

Радости тихая милость

Теплит усталую плоть.


Ионафану клянется:

  • Верь мне, Давид не умрет.

Пусть поскорее вернется.

Злоба на время замрет.


Воины ждут на поляне.

Гарью несет и бедой.

- Слышите - филистимляне, –

Голос звучит молодой.


В битве Давид поражает,

Недруга бьет, не щадя.

Сеется смерть урожаем.

Кровь, как потоки дождя.


Кончена битва. На поле

Трупов уродливый спрут.

Преданы собственной воле,

Филистимляне бегут.


Пологом ярким укрытый,

Царь в окружении слуг.

Милость и радость забыты.

Злобный беснуется дух.


Видит: Давид поклонился,

Бросив оружье свое,

Песней с природою слился.

Царь поднимает копье.


Ненависть душу сжимает,

Жжет в нестерпимом огне.

Смерть над певцом пролетает,

Острая, вязнет в стене.


Скрылся Давид той же ночью.

Свыше спасенье дано.

В страхе Мелхола хлопочет,

Мужа спуская в окно.


Быстро постель застелила,

Статую там положа.

Жидкий огонь затеплила,

Села в сторонке, дрожа.


С шумом распахнуты двери.

Слуги заходят толпой.

Дочери царь не поверил:

-Что же он сделал с тобой?


Дочь, не смущаясь, лукавит:

-Он пригрозил, что убьет.

Кто его в доме оставит,

Где был твой верный народ?


Стража доложит Саулу,

Зная – в Навафе Давид.

Гневный, от злобы сутулый,

Царь многих вдруг удивит.



Божий Дух сходит на свиту,

Правдой сердца их горят.

Истину миру открыто

Слуги его говорят.


Тех, кто бичует пороки,

Царь заменяет подряд.

Только и эти пророки

Духом Святым говорят.


Сам отправляется в страхе.

Скоро проносится слух,

Что на Саула в Навафе

Сходит Божественный Дух.


  • Вот и Саул во пророках,-

Тихо народ говорил.

Правду о страшных пороках

Пред Самуилом вопил.

К другу Давид поспешает.

Снова, не веря отцу,

Ионафан утешает,

Верой служа беглецу.

-Буду ушами твоими,

Зло не случится с тобой.

Знаю, чисто твое имя,

Это увидит любой.


Только и ты не оставишь

Дом мой, когда час пробьет.

Если умру, ты управишь

Близких моих и народ.

Взыщет Господь за Давида.

Всех Он врагов истребит.

Взыскана будет обида,

Будет жестокий убит.

К милой душе припадая,

Сердцем Давида любя,

Чистой душою страдая,

Помню я, друг, про тебя.


Завтра у камня скрывайся,

Дам тебе стрелами знак.

Сразу к отцу возвращайся.

Ты нам защитник, не враг.


Давит Саула обида,

Душит слепая тоска.

Нет на застолье Давида.

Дернулась к горлу рука.


Понял, что сын не поможет.

Понял бессилье свое.

Ноги наполнились дрожью.

Резко бросает копье.


Ионафан уклонился,

Вздрогнул расколотый стол.

Молча гостям поклонился.

В гневе и скорби ушел.


Горы замшелые прячут

Друга, что ждет у скалы.

Юные воины плачут,

В дружбе клянутся орлы.


И в Одохламской пещере

Снова Давид обретет

Братьев, отца, всех, кто верит

Правде. Прибудет народ.


Душу Господь охраняет.

Свет и любовь впереди.

И от беды заслоняет

Тихий мирок Ен-Гадди.


Вспугнуты дикие серны.

Ищет Давида Саул.

В тихой прохладе пещерной

Царь утомленный заснул.


Радость людей всколыхнула:

-День долгожданный настал.

Здесь без защиты Саула

В руки Господь нам отдал.


Встал, от одежды Саула

Край обрезает Давид.

Верная стража заснула.

Царь обессиленный спит.


Вышел Давид: не попустит

Сделать мне это Господь.

Душу мою Он не пустит

Рвать беззащитную плоть.


Богом на царство помазан.

Мне ли его убивать?

Кары Господней нам сразу

Здесь же и не миновать.


Скрылся Давид. Из пещеры

Вышел надменный Саул.

Вечер, прозрачный и серый,

Холодом в душу пахнул.


Голос знакомый разрезал

Тихую сонную хмарь.

-Здесь я. Тебя не зарезал.

Ты господин мой и царь.


В ноги Саулу склонился.

В ужасе царь онемел.

Сзади Давид появился,

Скромен, спокоен и смел.


- Дал мне Господь там, в пещере,

Душу и тело твое.

И, в милосердье не веря,

Люди давали копье.


Я же изгнанье отведал,

Милость душою любя.

Гнусная эта победа

Мне не нужна для себя.


Долго таю я надежду:

Друг я – ты это поймешь.

Края походной одежды

Только коснулся мой нож.



Сердце Саула смутилось.

Это ли ждали глаза?

Милость в душе засветилась.

Скупо блеснула слеза.


-Сын мой, Давид, ты правее,

Ибо воздал ты добром.

Я же, о прошлом жалея,

Не посягну на твой дом.


Верю: Израиль получит

Мудрого в силе царя.

Будешь ты править всех лучше,

Волю Господню творя.


Вместе с друзьями своими

Не погуби ты мой род.

Пусть мое древнее имя

В доме отца не умрет.


Воин склоняется низко:

-Царь, верь, тебе я клянусь –

Дома, детей твоих, близких

Я никогда не коснусь.


Солнце светило, играя,

Ветер неслышно заснул.

Радость в душе собирая,

В дом возвращался Саул.


Воздух в шатре из рогожи

Тепел, прозрачен и сух.

-Не оставляй меня, Ьоже, -

Молится мудрый пастух.


Чашу изгнанья он примет.

Горькое это питье.

Но на царя не поднимет,

Клятву запомня, копье.


Бог же Саула покинет.

В битве у старой горы

Вместе с сынами он сгинет

В пекле кровавой жары.


Ионафана настигнет

Смерть, и в печальных глазах

Синее небо застынет,

Чистое, тая в слезах.


Рядом тростинками братья

Мертвые, вместе лежат.

Смерть не разжала объятья,

Только травинки дрожат.


Брызжа кровавою пеной

В мир, раскаленный, как печь,

Царь, поднимаясь с колена,

Рухнет на собственный меч.


Весть, словно жгучую рану,

Отрок чужой принесет.

Горькую песню над станом

Трепетный ветер несет.

Плачет Давид об убитых:

-Сильные, пали в бою.

Смертною мукой повиты,

Приняли долю свою.


Плачет Давид, не скрывая,

В горестной муке глаза:

-Поражена, о Израиль,

Там, на высотах, краса.


Ионафан, самый верный,

Сердцем без лжи и без зла.

Смерть твоя болью безмерной

Душу мою обожгла.


Львами вы мчались в сраженьях,

Мощны, крепки и смелы,

Не было вам поражений,

Быстрые в битве орлы.


Солнце в расплавленном круге

Острые пики кривит.

Плачет о брате, о друге

И о Сауле Давид.


Часть 2.

Годы быстрее растают

Утренних трепетных снов.

В доме большом подрастают

Шестеро сильных сынов.


Разные матери вспоят,

Силу дадут им и плоть.

Но не наделит любовью

Братьев по крови Господь.


Старший Амнон горделиво

Мерит всех взглядом орла –

Израильтянкой красивой

Ахиноама была.


Далиуа безмятежен

Внешне, но смел и умен,

С матерью мудрою нежен.

Он Авигеей рожден.


Авессалом – сын Маахи –

Скрытен, несдержан, хитер.

Тлеет, закованный в страхе,

Злости неяркий костер.


Адония – сын Агифы –

Верен и ловок в бою.

Брови, как черные грифы,

Ловят добычу свою.


Софатия молчаливый,

Грудь его тверже скалы –

Плод долгожданный, счастливый

Любящей Авиталы.


Иеферама в Хевроне

(Младшей женою была)

В трепетном, радостном стоне

Мужу подарит Эгла.


Стройны, нежны, темнооки,

Дочери в доме цветут.

Век, неуемный, жестокий,

Их не касается тут.


В Иерусалим шла дорога

После кровавой войны.

И от наложниц – их много –

Будут сыны рождены.


Вскоре на царство помазан

Господом будет Давид.

Все успокоятся разом,

Но он народ удивит.


Музыка в небе трепещет,

Облако чисто, как снег,

Золото чистое блещет –

Движется тихо Ковчег.


Цитры, псалтири, кимвалы…

Строен, торжественен вид.

А во главе запевалой

С войском огромным Давид.


Резко волы наклонили,

Руку к Ковчегу Оза

Тянет. Мгновения были –

Смерть заглянула в глаза.


Падает замертво. Дерзких

Бог не прощает. Печаль

Сердце Давидово резко

Кутает в страшную шаль.


Понял Давид, что без воли

Бога священный Ковчег

В дом свой нести он не волен.

Грешен и мал человек.


Солнце играло лучисто,

В гривах топило свой жар.

В доме спокойном и чистом

Примет Ковчег Аведдар.


Время неслышно проходит,

Жертвы творя на пути, -

Царь будет в светлом ефроде

В дом свой святыню нести.


В танце пред Богом он скачет –

Виден всем белый ефрод.

Радости, счастья не прячет

Вместе с ним верный народ.


Слышит Мелхола кимвалы,

Видно, веселье не зря.

И ей смешно: увидала

В пляске и пенье царя.


Скиния света не просит.

Золото чистое стынет.

Жертвы царь Богу приносит:

Стала на место святыня.


Именем Господа Бога

Благословит свой народ –

Мясо и хлеб у порога

Поровну всем раздает.


Губы Мелхола скривила:

-Царь, отличился сейчас.

Что же тебя обнажило?

Что тебя кинуло в пляс?


Видят рабыни: ты пляшешь,

Словно пустой человек,

Песни играешь и машешь.

Глуп и нелеп этот бег.


Тихо сказал Давид, строго:

-Как же тебе не понять:

Знай, перед Господом Богом

Буду и петь, и плясать.


Благословен Бог великий,

Сделал меня Он вождем.

Силой Его я владыкой

В царстве своем утвержден.


Будут служанки, рабыни

(Этого я не стыжусь)

Знать: перед Богом отныне

Больше я уничижусь.


Всем я скажу: «Богу верьте,

Бойтесь не Божьих путей…»

И у Мелхолы до смерти

Не было больше детей.


Часть 3.


Славу в сражениях полнит

Царь, но смирен его быт.

Память о друге напомнит:

Ионафан не забыт.


Милости дух его жаждет:

-Я ведь у друга в долгу.

Мемфимосфей где-то страждет.

Чем я ему помогу?


В доме убогом Махира

Найден сын друга хромой.

Долго не видел он мира,

Не возвращался домой.


Серый от пыли дорожной

Скорбным склонился лицом.

Маленький Миха тревожно

Встал рядом с хворым отцом.


Царь приподнял его тихо,

В добрые глядя глаза:

-Много изведал ты, Миха,

Но миновала гроза.


Все я тебе возвращаю

В память о друге своем.

Верь, я Саула прощаю

И отдаю его дом.


Рядом с моими сынами

Будешь сидеть ты как сын.

Есть будешь, пить вместе с нами.

Будешь для слуг господин.


Божия милость безбрежна.

Волю Господню творя,

Мемфивосфей безмятежно

В доме жил шумном царя.


Век неуемный, кровавый:

Битвы, сраженья, пути…

Божию милость и славу

Царь будет твердо нести.


Божией волею сильный,

Царь снова в крепком седле,

Мчится по щедрой, обильной,

Кровью политой земле.


Усмирены Аммониты.

Войска осадят Равву.

Там Иоав знаменитый

Нежную топчет траву.


Войско ему доверяя,

Дома останется царь,

Божией воле вверяя

Царство и волю, как встарь.


Снова, мечтая о мире,

Выйдя на кровлю, в тиши

Звуками дивной псалтири

Славить он Бога спешит.


Вечер струился игриво,

Зелень по кровле вилась.

Музыка тихо, красиво

В темное небо лилась.


Взгляд оторвался от неба –

Дрогнуло что-то в груди.

Словно в сражениях не был,

Словно беда впереди.


Молча в купальне плескалась

Женщина, словно во сне.

Нежно вода к ней ласкалась,

Прятала тело в волне.


Глаз ясный взгляд необычный,

Тонкий и чувственный нос,

Лоб белизны непривычной,

Черная россыпь волос.


Вышла, стройнее тростинки,

Руки над грудью сплелись.

Капли, как тонкие льдинки,

С юного тела лились.


-Кто это?- сдавленно спросит

Царь. И услышит ответ:

-Имя Вирсавия носит.

Афитофил ее дед.


-Афитофил! Друг по битвам,

Верен и ловок в бою.

Царским внимая молитвам,

Долю делил он мою.


-Только,- сказал слуга верный,-

Урия – муж ее – строг,

Доблестный воин, примерный,

К ней он вернется в свой срок.


Знаешь ты, царь, до победы

Он не коснется жены.

Чтобы не слал Господь беды,

Воины слову верны.


Разум Давиду затмило:

Божий завет – не указ,

Только бы чувствовать милый

Свет ее ласковых глаз.


К ней посылает. Неслышно

Дверь отворилась. В покой

Входит послушная. Вышел

Царь к ней. Дрожащей рукой


Гладит бессильные руки.

Бешено сердце стучит.

Замерли Божии звуки.

Божие слово молчит.


Резкие стихли цикады.

Брошен ефрод на кровать.

Утро неслышной прохладой

Силится ночь разорвать.


Как от безумья очнулся:

-Господи! Я согрешил!

Разум на место вернулся,

Болью коснулся души.


В дом свой она возвратилась –

Все же чужая жена.

Тихой любовью светилась,

Тихого счастья полна.


И известить вскоре просит

Только его одного

В том, что теперь она носит

В чреве ребенка его.


Пал царь на землю. Забытый

Вспомнил пред Господом труд.

Знал, что камнями забиты

Будут все впавшие в блуд.


Шлет Иоаву посланье:

Урию в город вернуть.

Спешно отдав приказанья,

Тронулся Урия в путь.


Город прохладой встречает.

Свеж на Давиде ефрод.

Как ход войны отвечает,

Сыт ли, доволен народ.


-Труден поход, хаттеянин,

Путь у тебя впереди.

Пыль со своих одеяний

Смыть надо. В дом свой иди.


Урия встал. Непривычно

Пристален царственный взгляд.

Смотрит Давид необычно

И говорит невпопад.


Вышел на улицу. Следом

Яства служитель несет.

Вкусным доволен обедом

Урия. Лег у ворот.


Тут же Давиду доносят:

Воин в свой дом не пошел.

Мягкой постели не просит.

Кров у дворца он нашел.


Снова Давид привечает:

-Ждет тебя отчий порог.

Воин ему отвечает:

-Царь, не пришел еще срок.


Божий ковчег и Иуда,

Знаешь, в походных шатрах.

Воины в поле. И всюду

С ними сейчас Иоав.


Подло с женой веселиться

Жизнью своей я клянусь:

Сколько война будет длиться,

Столько домой не вернусь.


Солнце пекло крутолобо,

Жар рассыпая, как прах.

Площадь представилась, злоба,

Холод позорища, страх.


В маленькой комнате пишет

Для Иоава приказ,

Честного сердца не слышит,

Тот, кто неверен хоть раз.


Просит, чтоб был хаттеянин

Там, где в смертельном бою

Был бы убит, а не ранен,

Жизнь бы закончил свою.


Выполнит тот приказанье:

Предан друзьями, забыт,

Брошенный на растерзанье,

Урия будет убит.


А у притихшей купальни

В стоне забьется жена.

Холод поруганной спальни

Сердцем постигнет она.


Тонкие пальцы, белея,

Вздрогнувший стиснут живот.

В горе отчаянном млея,

На пол она упадет.


Плача окончатся сроки.

Время помчится вперед.

В дом свой, богатый, широкий,

Милую царь заберет.



Молча ее обнимает.

Горько ему и тепло.

Умный Давид понимает:

Сделал пред Господом зло.


Любит Господь псалмопевца –

Господа любит певец.

Рядом два любящих сердца

Видит небесный Отец.


Бог посылает Нафана.

В белом приходит пророк.

Нет для старейшины сана –

Мудрый дает он урок:


-В городе древнем когда-то

Жили под небом одним

Двое: бедняк и богатый,

Господом каждый храним.


Стадо как море катилось

У богача без конца.

В доме бедняги ютилась

Только беглянка-овца.


Вместе с детишками в доме

Ела она и пила.

Не трухлявой соломе,

А на груди их спала.


Странник, от солнышка щурясь,

К дому большому пришел.

Принял богатый, нахмурясь,

К стаду большому пошел.


Овцы лоснятся, коровы,
Мнутся лениво волы.

Жалко их трогать: здоровы,

Жирны они и белы.


Видит: белянка-овечка

К стаду бежит на беду.

Домик бедняги за речкой.

Нет никого на виду.


Путаясь в полах неловко,

Прыгнет к бедняге богач.

Быстро накинет веревку,

Словно умелый палач.


Странник накормлен обедом –

Предков закон соблюден.

Только в жилище соседа

Словно по дочери стон.


Гневом Давид загорелся:

-Смерти достоин подлец.

Горем чужим он наелся,

Жадность – бесчестья венец.


Что для него назиданье?

Отнял последнее он!

Что для него состраданье?

Подлостью он ослеплен!


Мудрый Нафан усмехнулся:

-Ты – это тот человек.

Ты на любовь замахнулся –

Сгублен тобой человек.


Так говорит Всемогущий:

Сделал тебя Я царем.

Стадо когда-то пасущий

Перед Моим алтарем.


Я от Саула избавил.

Жен тебе дал, дом с добром.

Имя твое Я прославил.

Ты же ответил Мне злом.


Урии кровь ты скрываешь

Аммонитянской рукой

Воина ты убиваешь,

Свой сохраняя покой.


Рядом с чужою женою

Спишь ты, закон Мой поправ.

Пренебрегаешь ты Мною –

В счастье кровавом неправ.


Из твоего, слышишь, дома

Зло на тебя Я создам.

Жен твоих верных знакомым

Перед тобою отдам.


Будет беда неслучайно,

И весь Израиль узрит

Все, что соделал ты тайно, -

Знай, так Господь говорит.


Черное солнце спустилось,

Темью окутало высь.

Сердце Давида смутилось.

Вспыхнула горькая мысль.


- Грешен я, Боже, бесчестен.

Смерти достоин и зла.

Подлостью путь мой известен.

Грязны пред Богом дела.


-Знай же, - Нафан отвечает, -

Снял с тебя Бог тяжкий грех.

Сына там нянька качает.

Он и заплатит за всех.


Рухнул Давид на колени.

Впились колючки в ладонь.

Слуги сновали, как тени.

- Господи! Сына не тронь!


Господи! Пусть я отвечу!

Жизнь мою забери!..

Утро проходит как вечер.

Стонет Давид до зари.


-Помилуй, Боже, по великой,

По щедрой милости Твоей.

Перед Твоим Предвечным Ликом

Весь мир пустыней и полей.


По множеству щедрот изглади

Все беззакония, омой,-

Слова лились к небесной глади

Сквозь воздух, душный и немой.-


-Мой грех всегда передо мною.

Очисти… Все я сознаю.

И сердце, грешное, земное,

Тебе я, Боже, отдаю.


Да, в беззаконии я зачат

И матерью в грехе рожден.

Ты возлюбил меня и, значит,

Я Твоей Мудростью учтен.


Ты окропи меня иссопом,

Омой меня, и буду чист,-

Давила боль, кромсала скопом,

Неслышно падал пыльный лист.


Звук замирал на темных крышах,

Врывался в мир за пядью пядь:

-Дай мне веселие услышать

И беззакония изгладь…


И от грехов всех беззаконных

Свое Лицо Ты отврати,-

Давид рыдал, шептал со стоном:

-О Боже! Грех мой сократи…


И сердце чистое созижди,

Дух правый снова обнови,

Не отвергай меня от жизни

И не лишай меня любви…


И радость возврати спасенья,

Владычним Духом утверди,-

Под душной почерневшей сенью

Давид молил: «Не отходи!»


-Я научу всех беззаконных,

К Тебе направлю их пути,

Ты от кровей избавь, - со стоном

Молил: «Не дай мне отойти!»


-О Господи, Уста отверзи,

Тебе хвалу я возвещу! –

Молчали капельки созвездий,

Лишь месяц освещал пращу.


-Ты всесожженья не приемлешь.

И эта жертва не нужна.

Ты только сердца горю внемлешь,-

Сильнее горбилась спина.


-Дух сокрушенный, дух смиренный

Во мне, Господь, Ты не презришь.

Твоим благоволеньем стены

Иерусалима озаришь


Тогда Тебе благоугодны

Вновь станут жертвы и, как встарь,

Народ, правдивый и свободный,

Тельцов возложит на алтарь.

Терпкое солнце алеет.

Сон он забыл и еду.

А в колыбельке болеет,

Мечется мальчик в бреду.


Входят старейшины, слуги.

Холодом душу зажгло.

Дернулись губы в испуге,

Понял: дитя умерло.


Молча пред Богом склонился,

Молча молитву творил.

Молча он всем поклонился.

Дверь за собою закрыл.


Перед женой побледневшей

Встал на колени в слезах.

Тихий, худой, постаревший,

Скорбь в посеревших глазах.


Гладил любимые руки.

Жалость рвалась из груди.

- Хватит. Забудь наши муки.

Жизнь еще впереди.


***

Время течет не напрасно.

Боль растворилась, как сон.

Мальчик, как утро прекрасный,

Будет у них - Соломон.


Часть 4


Царские дети мужают.

Выросли быстро сыны.

Предков закон уважают.

Рослы, красивы, сильны.


Юной Фамарью, сестрою,

В доме любуются все.

Стан ее гибок и строен,

Жемчуг в упругой косе.


В ямочках нежные щеки.

Черные брови вразлет.

Ласковый взгляд черноокий.

Нежный и чувственный рот.


Сердце Амнона сжималось,

Тесным все делалось вдруг,

Если она поднималась

В дом, покидая подруг.


Мысли терзали в смятенье.

Гулко стучало в висках.

Чудилось снова виденье:

Он и сестра на руках.


Ионадав замечает:

Друг стал худым и больным

Царского сына встречает.

Долго беседует с ним.


Юноша другу открылся

Там, где скамья за углом:

- Сильно в сестру я влюбился –

Брат ее Авессалом.


Ионадав рассмеялся:

- Знаю, девица она.

Глупо ты в сети попался –

Очень красива, скромна.


Слушай и не пожалеешь:

Все очень ловко пройдет.

Ты притворись, что болеешь,

Пусть она с пищей придет.


Стонет Амнон на постели.

К сыну торопится царь.

Шепчет больной еле-еле:

- Пусть меня кормит Фамарь.


К брату спешит. Замесила

Тесто. Лепешки печет.

Злая, постыдная сила

В душу Амнона течет.


Всех попросил их оставить.

Ей же велел, еле жив,

В дальних покоях поставить

Пищу, ему послужив.


Нежная, тихо склонилась,

Молча поставив еду.

Только в лице изменилась,

Сердцем почуяв беду.


Резко ее он повалит,

Платье цветное сорвет.

Пальцами грубыми шарит,

Давит коленом в живот.


-Брат, не бесчести, - просила. –

Брат, не бесчести, губя…

Грубая, жесткая сила

Бросит ее под себя.


Злая утеха остыла.

Ненависть, пуще любви,

Душу Амнона сдавила,

Злобой играя в крови.


- Встань и уйди, - прозвучало.

В комнате душно, светло.

- Брат, не гони… Помолчала.-

- То, что ты делаешь, - зло.


Встал, раздражаясь все злее.

Отрока громко зовет:

- Эту гоните скорее…

Дверь за ней быстро запрет.


Вышла Фамарь и упала,

Встала и снова, склоняясь,

Пеплом себя посыпала,

Слезы текли, словно грязь.


Руки к глазам прислонила.

Платье девицы на ней.

Тонко впервые завыла

Громче, протяжней, сильней.


Авессалом ей навстречу:

- Что ты, сестра, что за стон?

Дрогнули жалкие плечи.

- Кто он? Скажи мне. Амнон?


Брат твой, молчи, не исправишь.

Ни перед кем не винись.

Прежнюю жизнь ты оставишь.

В доме моем схоронись.


В доме его молчаливо

Жить будет долго она.

Тихие дни несчастливо,

Скорбно проводит одна.


Царь о бесчестье услышал,

В гневе метался один:

-Здесь, под родительской крышей,

Подлость творит его сын!


Но не корит он Амнона

(Первенец сердцу был люб).

Жил тот, не зная закона,

Горд, независим и груб.


Авессалом ненавидел

Брата, таять до поры,

Словно не знал и не видел

Он поруганья сестры.


Через два года устроит

Пир он, и здесь, на пиру,

Ласково всех успокоит,

Чтоб отомстить за сестру.


Смерти не слышны объятья,

Все веселятся и пьют.

Отроки живы, из братьев

Только Амнона убьют.


Авессалом у Фалмая-

Кони быстры и лихи.

Плачет Давид, понимая:

Горе его – за грехи.


Вслед не пошлет он погони,

Сердцем убийцу любя.

В горьком, отчаянном стоне

Будет корить лишь себя.


Время пройдет, и вернется

В дом его снова беглец.

Время пройдет – боль сотрется:

Сына целует отец.


Нет его сына красивей,

Статен, умен и речист,

Многих хитрей и спесивей,

Гордой душою нечист.


Авессалом у дороги

Путников бедных встречал,

Он разделял их тревоги

И на беду отвечал.


В души чужие вползая

Хитрою, льстивой змеей,

Всем говорил, что он знает,

Как стать правдивым судьей.


Всех, кто к царю направлялся,

Авессалом принимал,

Дружески с ним целовался,

Крепко их всех обнимал.


Сам себя тайно он славил,

В сердце вторгался, как тать.

Против отца так составил

План, как его растоптать.


Заговор медленно, тайно

Против отца составлял.

Израильтян неслучайно

Ласково он наставлял.


Ахитотел, друг Давида,

Дивной Вирсавии дед,

Старую вспомнил обиду,

Мстя через несколько лет,


Авессалома в Хевроне,

Шумный сзывая народ,

(Старую дружбу схоронит)

Громко царем назовет.


Вестник к Давиду прискачет,

Горькую весть обронив,

Пыльный склонится, заплачет,

Голову низко склонив.


Ветер застыл без преграды,

Солнце купалось в лучах.

- Знаю, не будет пощады,

Все мы умрем от меча.


Смерть затаилась в Хевроне,

Слуг собирает Давид:

- Надо уйти от погони –

Город он наш разорит.


Шел царь босой по дороге,

Следом стонала земля.

В ссадинах старые ноги.

Плакал он, Бога моля.


Вестник его догоняет

Через строй сгорбленных тел.

Тихое слово роняет:

- С ними и Ахитотел.


- Мудрость его мне известна.

Боль эта больше огня:

Друг мой, мой преданный, честный,

Тоже оставил меня.


Камни роняя, тропою,

Ветки сухие кроша,

Редкой усталой толпою

На гору люди спешат.


В плаче Давид распростерся,

Богу молитвы творя.

Посох старинный потерся,

Брошен к коленам царя.


Видит – фигура навстречу:

Ахитонянин Хусий.

Сгорблены скорбные плечи,

С пеплом мешается пыль.


Царское крепко пожатье.

Верного видеть он рад.

Стиснули молча объятья.

Верен Хусий, словно брат.


- Тяжко тебе будет с нами.

Долгий не вынесешь путь.

Горько поверженных знамя.

Сможешь назад повернуть?


Сможешь спасти нас, слукавя? –

В голосе царском надлом, -

Мимо нас войско направя,

Мчится пусть Авессалом.


Верные люди остались,

Будь с ними рядом в пути.

Всем им неведома зависть.

Сможешь нас словом спасти?


В город Хусий соберется.

Долог путь, солнцем палим.

Сердце неровно забьется:

Вот он, наш Иерусалим.


Войско течет, заполняя

Улицы стоном копыт.

Авессалом, восседая,

Зол, словно Богом забыт.


До Бахурима с Давидом

Люди дошли по пыли.

В сердце ни зла, ни обиды –

Славили Бога и шли.


Только внезапно из дома

Вышел сын Геры, Семей.

Многим совсем незнакомый,

Сам он из древних семей.


Камень со свистом коснулся

Царской открытой груди.

Резко Давид отшатнулся,

Слыша: «Убийца, уйди!


Бог на тебя обращает

Дома Саулова кровь.

Он кровопийц не прощает:

Путь для несчастий готовь!


Предал Господь твою душу

В руки сынка твоего.

Ты, беззаконник, все рушил,

Ты не щадил ничего!»


Брови Авесса нахмурил:

- Царь, что несет этот пес?

Мертвый мешок, полный дури,

Злобой коварной оброс.


Слово твое – и слетает

С плеч голова на песок:

Пес непотребное лает,

Мерзок его голосок!


- Что вам, сыны Саруины, -

Тихо промолвил Давид. –

Пусть он злословит, мужчины,

Бог ему это велит.


Пусть он злословит и свищет.

Есть боль сильнее огня:

Сын мой души моей ищет,

Сын мой злословит меня.


Все это Божье веленье.

Верю: Господь мне воздаст,

Он за позор и терпенье

Нам избавление даст.


Ночь, уходя, каменела,

Плавилась в небе заря.

Брань вместе с пылью звенела,

Билась о спину царя.


Вечером в гулкой столице

Авессалом, царь побед,

С Ахитотелом садится:

Слышать он хочет совет.


Взгляд резче маленьких ножниц.

Дерзок советчик, хитер:

-Знаешь отцовских наложниц?

Так и иди к ним в шатер.


Пусть весь Израиль увидит

Смелость и сильную власть.

И пусть Давид ненавидит:

Ты ведь помог ему пасть.


Вкрадчиво, тихо, нестрого

Старый хитрец говорит.

Верил ему, словно Богу,

Раньше и честный Давид.


- Я возьму тысяч двенадцать,

Час для расплаты настал.

Знаю, не сможет он драться:

Сломлен, напуган, устал.


Только царя уничтожу,

Сразу вернется народ.

Славу твою я умножу,

Честью покрою твой род.


- Что же Хусий нам подскажет?-

Авессалом произнес, -

Архитянин нам однажды

Добрую славу принес.


Мудрый Хусий ободрился:

-Храбр твой отец и силен.

Славно народ его бился.

Нет, не унизится он.


Только с тобой весь Израиль,

Женщины, дети и Дан

Смогут победу прославить,

Бой будет праведный дан.


Ночью к Давиду отправит

Отроков в свете звезды.

Весть они скоро доставят,

Спасши царя от беды.


Ахитотел возмутился,

Что не исполнен совет.

В дом свой один возвратился,

Горек ему белый свет.


Петлю неспешно завяжет,

Хрустнет придушенно плоть.

Больше он слова не скажет:

Подлых не любит Господь.


Битва сжимается круче,

Люди на помощь спешат.

Падают хмурые тучи.

Факелы жарко горят.


Просит Давид Иоава:

- Все, что ты хочешь, проси.

В битве, огромной, кровавой,

Авессалома спаси.


Поздно. На дубе качаясь,

Мечется воин без сил.

Волосы, словно нечаянно,

Дуб крепкой хваткой схватил.


Стрелы впились прямо в сердце.

Стынет без воли рука.

Войско ударилось в бегство.

Смерть по пути коротка.


Плачет Давид о погибшем.

Стонет он, слезы, как встарь.

Люди становятся тише:

Им непонятен их царь.


Голод и беды нагрянут.

Легче не станет он жить.

Ложь и предательство станут

Снова препоны творить.


Только с любовью, с молитвой,

Господу славу творя,

Кончит он долгую битву,

Ту, что прославит царя.


Мести и зла не приемля,

Будет он Богу служить.
Голосу Божьему внемля,

С верными, храбрыми жить.


19-20 июля 2007 г. Анапа. «Русалочка»






















Валтасар

Царь Валтасар устроил пышный пир.

В крикливом золоте стекаются вельможи.

На блюдах круглых пузырится жир.

Вино течет по бороде и коже.

Хмельной, он мановением руки

Велит внести бесценные сосуды.

Их помнят воины - седые старики.

Велик был храм - их привезли оттуда.

Иерусалим. Разграблен Божий Дом.

Руины. Трупы. Ужасы кошмаров.

Небесный Царь оставит на потом

Расплату за погром и дым пожаров.

Наложниц, жен - как статуй хоровод.

К сосудам древним тянутся их руки.

Вино багровое слуга неспешно льет.

Звенят тимпанов заунывных звуки.

И бедра стройные ласкает пьяный взгляд.

Прохлада серебра чуть студит губы.

В почетном месте истуканов ряд.

Их изваянья велики и грубы.

Теплят колени холодок полов-

Своих богов все в исступленье славят.

На роскошь непотребную столов

С вином сосуды золотые ставят.

Вдруг появилась перед ними кисть.

Она писала на стене беленой.

Все замерло, и только легкий лист

К ногам упал, и ветер взвыл со стоном.

Царь побледнел, не сдерживая дрожь.

Стучали в тишине немой колени.

Упал случайно, звонко взвизгнув, нож…

Рот дергался в слюне и мутной пене.

Взорвался крик: «Халдеев! Мудрецов!

Сюда! Скорей! Пусть надпись прочитают!

Богатством превзойдут своих отцов!»-

Слова царя в тиши застывшей тают:

-Одену в пурпур, цепью одарю

Из золота, к величию подвину…

Быть третьим в государстве, - так царю

Испуг зловещий болью давит спину.

Словно невольники, заходят мудрецы.

Им надпись незнакома, непонятна.

Стараются халдейские чтецы,

Но пусто в мыслях. Лиц бледнеют пятна.

Царицы умный взгляд насмешлив, строг.

Она в покои душные явилась.

Растерян царь, подавлен. Среди строк

Мерещится седой беды немилость.

-Жить тебе вечно, царь. Но есть мудрец.

Испуган так и бледен ты напрасно.

Ему внимал с почтеньем твой отец.

В нем Дар священный почивает властно.

В нем прозорливость, несравненный дух.

Здесь Даниил. Пусть даст нам толкованье.

О нем идет по всем селеньям слух.

Распутывать он мастер предсказанья.

Вошел мудрец. Спокоен. Отрешен.

Поклон царю - не торопясь, не медля.

Застыл нестройный ряд наложниц, жен.

Их шепот прокатился тонкой медью.

Царь приподнялся, сдерживая страсть:

-Дай толкованье, награжу богато.

Одену в пурпур, дам большую власть…

Вскричал в тоске: «Дам золото, агаты!»

-Другим отдай награды. Им к лицу.

Оставь себе подарки - их так много.

Отец твой понял к своему концу:

Они ничто перед величьем Бога.

Ему почет и славу дал Творец.

Народы, племена дрожали в страхе.

Казнил и миловал по прихоти отец.

Дымилась кровь безвинная на плахе.

Но гордость перед Господом - порок.

Чванливость безобразна и нелепа.

Был выброшен за царский он порог

За то, что его сердце было слепо.

И разумом он стал, как дикий зверь.

С ослами обитал, травой питался

И, словно скот, идти боялся в дверь,

А по пещерам каменным скитался.

Измученный, растерянный, босой,

Вдыхая ароматы разнотравий,

Он умывался утренней росой,

Пока постиг, что лишь Всевышний правит.

Но не смирился сердцем ты, гордец:

Божков бесчувственных с вельможами здесь славишь.

Тобой забыт Небесный Наш Отец,

Сосуды храма без почтенья ставишь.

И эту руку Он тебе послал.

Что для тебя все означает это?

Ничтожен в этом мире ты и мал

И встанешь перед Богом для ответа.

А царству твоему конец Бог положил.

Ты взвешен на весах и легким оказался.

Мидяне, персы будут там, где жил

В величье ты, но в пустоте остался.


Был той же ночью Валтасар убит.

Бежал весь двор, в немом безвестье канув.

На грязной глади почерневших плит

Блестело золото забытых истуканов.

25 03 2007.































Гора посуды. Нет воды.

Опять рука болит на сломе.

Дай, Бог, прожить нам без беды

В большом уютно-шумном доме.

Пускай всегда поют часы

За стенкой звонкою кукушкой,

У сына пусть растут усы,

Муж кофе пьет огромной кружкой,

Пусть нежный фикус у стены,

А в лучшем уголке – иконы.

Не дай нам пережить войны,

Услышать вдовий плач и стоны.

Пускай картошка на столе,

Звенит звонок знакомо в школе,

Весной - ромашки на Земле

И запах меда в тихом поле.

Пускай не новы сапоги,

Свисает плащ немодно, низко.

Прошу я: «Боже, сбереги

Мой тихий мир, родной и близкий».

12.02. 2005 г.


























Как хорошо! Покой. Плеск Иртыша.

Ласкает ветер, юбками играя.

И миром полнится усталая душа.

И Ангел открывает створки рая.


Как хорошо! И сосны, и покой.

И зелень мягкая к дороге примостилась.

И небо над могучею рекой.

И радость тихая на землю опустилась.

Тобольск. Июль 2008 г.



































На 112 псалом

Склонясь над письменным столом,

Вдыхаю праведные строки.

И оживает вмиг псалом,

Веков передавая токи

- Хвалите Господа вовек,-

Звучит мотив большой Вселенной.

Господне Имя, человек,

Возвышенно, благословенно.

Он над народами высок.

Над небесами Его Имя.

Взгляни на запад, на восток-

Он здесь, везде, давно и ныне.

И из безоблачных высот,

Где солнце дивное играет,

Глядит на мир и Землю Тот,

Кто в лихолетье призирает.

Он может нищего поднять,

Помочь в беде на этом свете,

Неплодную вселить как мать,

Чтоб радость приносили дети.

Над старым письменным столом,

Склонясь, тихонько крест целуя,

Вдыхаю праведный псалом,

Шепчу неслышно: « Аллилуйя…





















Одиннадцать


Двадцатый век, крикливый и кровавый,

Поправший все, что попирать нельзя:

Любовь, Христа, Свободу, честь и Славу –

Плыл во Вселенной, медленно скользя.


Вожди хрипели, толпы в злобе множа,

Хлестали лозунги, краснели кумачи,

Мир обливая дьявольскою ложью,

И руки потирали палачи.


Воспеты Блоком в хмуром Петрограде,

Двенадцать шли, чеканя резкий шаг.

Шли убивать, шальной идеи ради.

И над страной повисло слово ВРАГ.


Хватали власть недолгие калифы,

Чужие жизни бросив в круговерть.

И песни новые, свои слагая мифы,

Кружилась в вихре беззаконья СМЕРТЬ.


Кромсали жизни без святого страха,

Не помня ИСТИНУ библейских мудрых строк.

Для них Россия – рубленная плаха,

Для них ничто ЛЮБОВЬ, и СВЕТ, и БОГ.


Христа не видя над собой, шагали

В кромешность тьмы и холод пустоты,

Их души опустевшие пугали

Над храмами российскими кресты.


А там, в Сибири, свет ДОБРА и ВЕРЫ

И святость жертвы без крикливых слов,

Здесь ВЕРНОСТЬ, ЧЕСТЬ не измеряют мерой,

Здесь тихая и светлая Любовь.


Среди солдат, привыкших к брани, штофу,

Здесь сохранилось благородство слуг,

Они все вместе выбрали ГОЛГОФУ,

И мир увидел, что такое ДРУГ.


Царь Николай, Императрица, дети,

Врач Боткин, Трупп и повар Харитонов,

Демидова – для них на этом свете

Один важнейший из святых законов:


Закон ЛЮБВИ и СВЯТОСТЬ упованья

На БОГА лишь, не миражность чуда.

Они испили боль и поруганье –

ОДИННАДЦАТЬ – нет сред них Иуды.









































Поэту.

Тишина заброшенного парка.

Здесь бродил когда-то наш поэт.

Ветерок. То холодно, то жарко.

Сосны пропускают ровный свет.

Щебет птиц, заманчивый и звонкий.

Медуницы брошенный цветок.

Разбрелись мальчишки и девчонки.

Падает сирени лепесток.

Двадцать первый век. Опять без спроса

Новый хам в беседке у реки

Написал нелепые вопросы,

Затоптал на клумбе васильки.

Дикостью ударил по поэту:

Изломал знакомое лицо,

Словно перед Богом для ответа

Не предстанет он в конце концов.

Этот мир всегда хлестал великих,

Оскверняя, руша все в пути.

Я прошу: их, суетных и диких,

Как убийцу своего прости.. 2.05.2005 г.
























СИНЬКА-МИНЬКА.


Жара. Плавится черный асфальт. На пыльной обочине уныло торчит фиолетовая колючка. Мне девять лет. Я смотрю на незнакомую улицу, которая на долгие годы станет улицей моего детства и юности. Стараюсь запомнить фамилии, которые называет мне Наташа. Это дом Усатовых, это Дьяченко, а там маленький уютный дворик Головачевых. Поглядываю на своих новых подруг. Галя Пукасова равнодушно смотрит на дорогу, ее круглые щеки покраснели от жары, застиранное синее платьице плотно обтягивает маленькую толстушку. Наташа заглядывает мне в лицо своими огромными изумрудными глазами, непослушные кольца крупных кудрей задорно торчат над черными скобками бровей. У нее красивая сказочная фамилия-Лель. Я еще не знаю, что эта девочка станет для меня самым верным и преданным другом на долгие годы жизни. А пока она уверенно берет меня, тощую, слабую, робкую, под свою опеку.

Странная фигура неуверенно пересекает дорогу. Молодая женщина с толстой черной косой отрешенно бредет по тропинке мимо нас. Белая несвежая сорочка обтягивает ее тонкую, почти девичью фигурку. Какие необыкновенные кружева на рукавах, видно, что плела их мастерица-рукодельница, огромные багровые маки заревом окружают белую ткань. Старые мужские ботинки уродливо громоздятся на тонких ногах, бороздят горячую пыль. Она тихо бормочет что-то несвязное, крепко прижимая к себе грязный кружевной узел немытыми тонкими пальцами. Мне страшно смотреть в ее неестественное, отчужденное лицо.

-Кто это?

-Синька-Минька, ты не бойся, она не злая, только чуть ненормальная, а отбивается только тогда, когда мальчишки бросают в нее камни,- успокаивающе шепчет Наташа.- Она давно ходит. Мама говорит, что она из Китая к нам через границу пришла. Никто не знает, как ее зовут и кто дал ей такую кличку.

.Синька-Минька смотрит поверх нас черными глазами, обрамленными пушистыми, почти выцветшими ресницами и, не останавливаясь, сиротливо бредет дальше.

Пройдут годы. Подрастем и повзрослеем мы, три неразлучные подруги, постареют наши мамы, разрастется наше родное село Науалы, только одно останется неизменным: синева Тарбагатайского хребта вдали и Синька-Минька, потерянно-безразлично бредущая по маленьким улочкам. Изо дня в день, из года в год она будет ходить по селу, бормотать что-то свое, похожее то ли на плач, то ли на колыбельную песню. Истлеет на ней белая сорочка, на исхудалых плечах летом будет болтаться рваный мужской пиджак, а зимой –черная плюшевая засаленная кацафейка. Наголо остриженная, нелепо обмотанная дырявой шалью, она будет крепко держать свой кружевной узел, который никогда не выпускала из рук, кричала, остервенело ругалась, если кто-нибудь в шутку пытался отнять его. Жалостливые казашки звали ее в дом, мыли грязное тело, сыпали дуст на завшивевшую голову, поили чаем. Она безразлично жевала душистые баурсаки, жадно отхлебывала горячую жидкость. Видно было, что она не ощущает вкуса, но тепло делало ее еще беззащитнее, казалось, что-то живое появлялось в ее непонятных глазах .Она засыпала под навесом летней кухни, всхлипывая во сне, но через час-два вскакивала и опять спешила куда-то, кружа по улицам в поисках чего-то давно потерянного. Председатель сельсовета несколько раз пытался помочь ей обрести свое жилище. Он приводил ее к маленькой мазанке, долго объяснял, что это теперь ее дом, что она не должна уходить отсюда. Женщины приносили нехитрый скарб: кто старый казан, кто кровать, кто колченогий потрескавшийся стол. Синька-Минька улыбалась, присаживалась на завалинку, глазами благодарила людей за заботу. Люди расходились по домам, а она все сидела, прижимая к себе грязный кружевной узел. Как только багровый, похожий на отблеск пожара закат, отражался в маленьких стеклах окон, она вставала и, не заходя в дом, быстро уходила со двора. Никогда никто не видел, чтобы она переступила порог хоть какого-нибудь жилья. Казалось, она не замечала ничего вокруг: ни дня, ни ночи, ни лета, ни зимы. И только когда мы на Масленицу жгли на берегу Кусака старые автомобильные покрышки, весело прыгая через них, бегали друг за другом с зажженными факелами, Синька-Минька неожиданно менялась: она кричала, обгоняя нас, бросала в нас комья грязного закопченного снега, грозилась, ругалась на русском, казахском и еще на каком-то непонятном для нас языке. Мы разбегались, смеясь над ней, беззлобно передразнивая ее. Мы спешили домой чумазые, веселые и шумные. А Синька- Минька стаскивала покрышки к реке, и крик ее становился все тише, все бессвязнее.

Через тридцать лет, приехав домой в очередной отпуск из России, я, постаревшая, усталая от пережитого, опять пойду по родной Советской улице, сверну на Эмтээсовскую, пройду до боли знакомый проулок- и передо мной заискрится обмелевший Кусак. Я вдыхаю степной чистый воздух- и хочется плакать от любви к этому миру- миру моего детства .Здесь все по- прежнему. Так же величаво синеет Тарбагатайский хребет, так же плывут рваные причудливые облака, так же торчит у дороги фиолетовая колючка. Кругом родные, знакомые лица. Постарели мои подруги, повзрослели мои ученики. Я никогда не говорю «бывшие ученики», потому что они для меня всегда «мои». .Я помню и люблю их всех: и Болата Смагулова, и Аню Аде, и Ерсаина Садыкова, и Таню Мамаеву, и Галю Крицкую, и всех, кто был рядом со мной в моей юности. Я помню их глаза и почерки, помню пионы, которые они приносили мне, молоденькой учительнице, помню и храню секреты, которые они доверяли мне, помню их победы и успехи, ведь это были и мои победы, и мои радости.

Возвращаюсь домой, ощущая, что чего-то не хватает в Науалах, и вдруг понимаю: нет Синьки-Миньки! Я ни разу не встретила ее по пути в «центр».

Вечером собираемся в саду за столом. Мама хлопочет, готовя ужин, отец читает газету. Я присаживаюсь рядом и спрашиваю:

-А где Синька-Минька? Что-то ее не видать нигде.

Глаза отца сузились:

- Почему ты так называешь эту женщину? Что это за кличка такая?

Я всегда робела перед отцом. Молчаливый, он редко разговаривал с нами, когда мы были маленькими, всегда занятый своими делами, мало занимался нашими детскими проблемами. И теперь я теряюсь от его строгого голоса.

-Она пришла к нам из Китая в шестьдесят втором году,- помолчав, сказал отец.- Просто перешла границу. Тогда она была очень красивой уйгуркой. Органы безопасности провели проверку. Оказалось, что она была учительницей, к тому же мастерицей необыкновенной, своими вышивками, кружевами по всей округе славилась. Никто не знал, как случился в ее доме пожар, на глазах у нее заживо сгорели четверо ее маленьких детей, старшему и семи лет не было. Единственное, что от них осталось - это рубашонки и платьица, сушившиеся на веревке. Их-то она и собрала в кружевную простыню. И никогда больше узел этот из рук не выпустила. И в доме никогда жить не смогла. Умерла она зимой. В тридцатиградусный мороз нашли ее в снегу за селом. Она сидела, привалившись спиной к заледенелому сугробу, черная, грязная, оборванная. Сползший чулок прилип к обмороженной ноге. Скрюченными пальцами она прижимала к лицу полуистлевший кружевной узел.

Сейчас мне за пятьдесят. Нет моей мамы. На краю села Науалы почти у дороги белеет ограда ее маленькой могилки. Нет моего сына. Нет отца. И это страшное «нет» я все чаще слышу, когда спрашиваю о тех, кто остался на моей родине, куда я не могу приехать уже одиннадцать лет. Но я знаю, что там все так же синеет Тарбагатайский хребет, плывут рваные облака над нашим общим небом, которое не смогли разделить ни власти, ни перестройки, ни правительства. И я все чаще вспоминаю женщину с кружевным узлом в руках, и для меня она теперь не Синька-Минька, а неприкаянное материнское горе, идущее по Земле.

2. 06. 2006 г.











Сыну.

Закажу по тебе панихиду.

С тонкой свечкой назад отойду.

В тень уйду, улыбаясь для виду,

Незаметно из храма уйду.

Будет ветер хлестать как когда-то,

Будет дождь по стеклу колотить,

Будут молча молиться ребята

За всех тех, кого не возвратить.

Зябко ежась под ливнем холодным,

У могилки твоей постою.

Только птицы и ветер свободный

Боль сегодня увидят мою.

26.06. 2005 г.














Воробышек

Светлой памяти мамы моей
Елены Михайловны Возчиковой (Макаровой)
с любовью и покаянием посвящаю.


Лучики солнца отражаются в любопытных Стасиковых глазах. Легкие папины дрожки примостились у маленького деревянного крыльца. Лошадь спокойно косит взглядом, понимая, что расслабляться рано. Впереди пыльная дорога, непонятные разговоры дорожных рабочих с Михаилом Сергеевичем, и только поздно вечером покажутся знакомые низкие ворота, неторопливо выйдет молодая хозяйка, непохожая на урджарских загорелых женщин, незаметно поправит русые локоны, обнимающие горделивую шею, улыбнется своему запыленному мужу, неловко спрыгивающему с жалобно скрипнувших под его весом дрожек, поведет в дом своих непослушных белобрысых детей.

Да где же они? Ну вот! Тонкие Ленины ножки показались в развалинах сарая. Она что-то бережно держит в исцарапанных колючками ладошках, ее светлые, похожие на мамины, кудряшки напряженно качаются над каким-то загадочным существом, закрывая его от жаркого казахстанского солнца.

-Стасик! Стасик! У меня воробышек! Он совсем голый…Он выпал из гнезда…Да где же ты?- Лена нетерпеливо танцует на месте ей одной знакомый танец.

Стасик со страхом глядит на некрасивого, с уродливым ртом голого воробишонка, неуверенно протягивает к нему тонкий пальчик.

-Его нельзя здесь оставлять, он умрет, его съедят кошки, он замерзнет, - Лена торопливо перечисляла все беды, которые могут обрушиться на голову найденыша.

-Но мама не позволит нам взять его домой. Он такой некрасивый. И папа заставит положить его на место.

Но Лена не слышит брата. Метнувшись к обочине, она торопливо, неумело рвет пыльную траву, спешно бросая ее на середину белой панамки.

-Это постелька. Вот. Еще чуть-чуть. Мы тебя не бросим, -мурлыкающим голосом шепчет она. -Не бросим. И маму уговорим, и папу уговорим. Да? Стасик? Ведь он умрет без нас, да?

Лена заискивающе заглядывает в глаза брату, ища союзника в предстоящем разговоре с родителями.

Стасик молчит, но в его маленьком сердечке уже живет этот большеротый голопузик, и он ни за что, даже за килограмм халвы, не откажется от него.

Заскрипели несмазанные петли дверей. Показался широкоскулый хозяин в потертом чапане, следом за ним вышел улыбающийся отец. Из дома вкусно пахнуло баурсаками. Неслышно подошла маленькая женщина, засмеялась и покачала головой: «Ай, баскарма, а баладары чай не пили. Нехорошо». Ушла в дом и через несколько минут вернулась с кульком из старой газеты, в котором заманчиво теснились румяные баурсаки. Достала из кармана два кусочка белого твердого курта и вложила в ладошки детей. Лена, прижимая к себе панамку, первая нырнула рукой в запашистый гостинец: «Не зевай, братик, дорога долгая».

Дрожки резко наклонились от папиного веса и тут же уверенно выпрямились.

Отец, не замечая загадочных взглядов детей, уверенно взял в руки поводья. В путь. Дома Марусенька и горячий самовар, пироги и кокетливый быстрый взгляд домработницы Насти, которую ревнивая женушка еще не успела рассчитать. Михаил Сергеевич грустно улыбнулся. Марусенька… Вспомнился румынский плен. Глаза юной женщины с бархатной кожей. Ее фотография до сих пор хранится среди деловых документов, к которым не прикасается строгая Марусенькина рука. С твердого фото томно глядит красивая румынка, тонкие руки в дорогой опушке рукава изящно держат позолоченную фарфоровую чашку. Вспомнились Марусенькины глаза, оценивающий усталый взгляд, пыльные завитки на висках юной жены. Как могла она, оставив годовалого Ливерия, перейти по окопам линию фронта, разыскивая мужа! Что-то непривычное было в ее облике. А! Нет золотых сережек с бирюзой. Марусенька улыбнулась, прижавшись губами к щеке мужа: «Солдаты в окопах сказали, чтоб сняла, а то неровен час, народ всякий бывает». Вот такая она, Марусенька, родной человек, часть того невозвратного мира, где билась о борта пароходов волжская волна. Пароходы - часть жизни их большой семьи. Там день и ночь пропадал отец, управляющий верхневолжским пароходством, возвращался домой усталый, строгий, неулыбчивый, и только взгляд мамы, Наташеньки, делал его другим, застенчиво добрым. Мама выходила, шурша небесно-голубым платьем, за ней выскакивали четыре смешливые сестренки-погодки. К приходу отца стол был накрыт. Привычно шумел самовар, и казалось, что в этом мире все неизменно: всегда будет шуршать мамино платье, проказливые сестренки будут шептаться о своих проделках, и во главе большого обеденного стола будет сидеть родной человек с аккуратной бородой - отец. Сердце сжалось. Как они, родные, встретили тот страшный час в восемнадцатом году? Где, в каком подвале молились они в ту ночь? Ночь ли это была? День? Как они встретили «карающую пулю пролетариата»? Во имя какого счастья брызнула кровь на мамино шелестящее платье? А ведь им было всего чуть за сорок. Что с сестренками?

Михаил Сергеевич обернулся. Что-то непривычно притихли дети. Лена прижимает панамку к выцветшему сарафанчику.

-Что случилось, господа?

-Папа, Настя сказала, что господ нет, мы все товарищи, - поясняет Стасик.

-Ах, да, - спохватывется отец, - и тем не менее, дочь, что у тебя в панаме?

-А ты не отберешь? - глаза Лены сделались круглыми, похожими на глаза Марусеньки.

-Обещаю.

Края панамки развернулись.

-Ну и чудище! - засмеялся отец. - И что мы с ним делать будем?

-Растить! - вместе выдохнули дети.

-А мама? А кошка? Она ведь его слопает.

-Нет, папочка, я ее так же буду любить, и она не тронет воробышка, - Лена преданно заглядывала в глаза отцу, ища поддержки.

-Хорошо, попробуем уговорить маму, - сдался он.


Мария Петровна нетерпеливо поглядывает в окно. Михалка опять взял с собой детей на работу. Да и как не взять. Ведь настырная Лена так причитала и бежала за дрожками, что несколько раз Михалка останавливался и уговаривал дочурку, но вопли становились еще громче и настойчивее, не выдержал, отшлепал ее и отослал обратно. Но, проехав несколько метров услышал, как за спиной, словно сирена, опять взвыла дочка. Пришлось сдаться и посадить ее в дрожки. Следом за ней юркнул Стасик. Мария Петровна вышла за ворота. Она сумела привыкнуть к Казахстану. Синий Тарбагатайский хребет спас их от ужасов революции и гражданской войны. Нищие, доверчивые казахи относились к ее мужу уважительно. Молчаливый, добрый человек давал им работу, отодвигая голод и приобщая их к другой жизни, тоже трудной, но нужной и интересной им. Появились приятели, так и не ставшие друзьями. Редкие застолья, песни скрашивали жизнь в аулах, райцентрах. Вырос Ливерий. Ему двадцать, а младшая дочь, Наташенька, названная в честь бабушки, только становится на ножки. Погодки Лена и Станислав уже пошли в школу. Ох уж эта Лена! Певунья, хохотунья, «кошкина мать» - так зовет ее Михалка. Спит с кошкой, жирной Мурмындой, целует ее, моет, тайком отдает ей самый лакомый кусочек. Нет в девочке ни хитрости, ни жадности. Только со школой беда. Не идет учеба. Зубрит днем и ночью. Под подушкой учебник. Все параграфы учит, как стихотворение. Строчку забудет- пиши пропало. А во втором классе учебу неожиданно забросила. Двойки посыплись, как из рога изобилия. Добиться не могли, в чем дело. Мария Петровна невольно улыбнулась. Оказалось, что присела девочка рядом с бабушками из соседнего дома, а те горюют, что скоро конец света будет, последние времена настали. Страхом облило детское сердечко. Конец света! А зачем тогда учиться? Вот и забросила все, стала ждать конца света, а он все не наступал, пока не оставили малышку на второй год. И смех и грех. И снова книжка под подушкой, а Мурмында на подушке. Стасик другой: все схватывает на лету.

Мария Петровна увидела в конце улицы дрожки мужа. Из-за спины выглядывали два озорных личика. Стасик прижался к маме:

-Мамочка, мы нашли воробышка, он без мамы, разреши…

В Лениной панамке, судорожно глотая воздух, неестественно вытягивался маленький дракончик. Все трое замерли: что скажет мама? Они знали, что будет так, как она скажет.

Мама, помолчав, засмеялась: «Это будет мой брат. Ведь я тоже приемная дочь в семье Нижегородцевых, а это будет приемный сын в семье Макаровых».

Так воробышек обрел новую семью. И вскоре стал красивым, веселым и смышленым воробьем. Он стал членом человеческого мира и поэтому не боялся людей. Он не знал другой жизни, где есть зло, где живое существо может подстерегать опасность, где есть боль и страх, где убивают не потому, что ты враг, а потому, что ты просто другой, живешь и мыслишь по- другому, потому что ты частица огромного Божьего мира, который хочет попрать другой, жестокий, лишенный понятия о сострадании мир. Он жил на островке любви и согласия. И когда большая, дружная семья собиралась за круглым обеденным столом, в центре уже нетерпеливо прохаживался воробышек, по-хозяйски заглядывая в тарелки и супницу. Он по-своему разделял всех в семье. И несмотря на то, что Стасик и Лена больше всех возились с ним, он любил маму и Ливерия, который нечасто приезжал домой из Семипалатинска.

Хлеб воробышек клевал только из целой булки, не прикасаясь к крошкам от отрезанного ломтя. А суп он пил, поднимая клювик вверх, только из маминой тарелки. Но самое интересное начиналось после обеда. Ливерий, светясь своей беззаботной, веселой улыбкой, говорил: «Воробышек, чисти зубы». И воробышек, бросая все занятия, пытался, задорно чирикая, почистить зубы. Отлетая и вновь возвращаясь, он проделывал эту процедуру до тех пор, пока Ливерий говорил: «Спасибо, воробышек, спасибо, родной». И тогда воробышек садился на голову мамы и пытался повернуть в другую сторону тугое колечко ее золотистых волос. А Лена и Стасик с замиранием сердца ждали, что когда- нибудь и им воробышек будет чистить зубы и перебирать их непослушные прядки. Даже Мурмында, косясь на круглого маленького жильца, никогда не пыталась поступить по законам кошачьей природы, а когда воробышек невозмутимо прохаживался по ее лоснящейся полосатой спине, она до боли зажмуривала глаза, и только дергающийся кончик пушистого хвоста выдавал, как трудно ей было жить по закону любви, но она выдерживала.

Никто не стеснял воли маленькой птицы. Он свободно вылетал на улицу, чирикал о своей воробьиной жизни с сородичами, иногда исчезал на несколько часов, но всегда возвращался. Довольный, взъерошенный, он стучал клювиком в стекло небольшой форточки, пикировал маме на голову и долго что-то рассказывал ей, раскрывая секреты своих воробьиных подвигов. И хотя никто ничего не понимал из его веселого чириканья, все разделяли его радость. Маленькая Наташа хлопала в ладошки, пытаясь привлечь его внимание, но воробышек ни на кого не смотрел, влюбленный, как и все в доме, только в маму.

Отец строил дороги. Приходилось часто менять место жительства. К этому переезду готовились как обычно. Собраны книги, свернут огромный персидский ковер - память о далекой нижегородской жизни. Вещи ютились в узлах, в потертом чемодане рядом с мамиными платьями - старые фотографии. Ничего не забыто. Все погружено на подводы. Нетерпеливо топчется возница-казах. Лена со Стасиком притихли в пустой гулкой комнате. Мама украдкой поглядывает на форточку - нет воробышка. Час, другой, третий… Жгучее солнце медленно клонилось к закату. Папа виновато тронул жену за плечо: «Маруся, если я не приеду завтра вовремя, меня сочтут за саботажника. Пойми…» Он замолчал. Мама резко поднялась. Жалобно скрипнул брошенный хозяевами табурет. «Трогаем, » - тихо сказала она.

Лена со Стасиком, давясь слезами, примостились на узлах в центре подводы. «Воробышек, воробышек, где ты?»- плача повторяла Лена. Но воробышек так и не прилетел.

Только через месяц отец смог заехать по делам в Урджар. На развалинах дома, где они жили, степенно расхаживали рабочие. Разбирали печь. Михаил Сергеевич подошел к веснушчатому долговязому парню, радостно шагнувшему ему навстречу. «Вот, разбираем. Дом культуры будут делать, парк».

В маленьком райцентре все знали друг друга, поэтому не удивились тому, что дорожный прораб вернулся к своему оставленному дому.

-Что-нибудь забыли, Михаил Сергеевич? – спросил парень.

-Нет. Только вот воробей, ручной, не прилетал сюда?

Парень глупо округлил глаза: «А мы-то думали, чего воробей вьется? Мечется, мечется… На голову Кузьмичу несколько раз вспрыгнул. Отбиться не могли. Мы обедать, а он на середину буханки садится и клюет. Во наглец, думаем. Кузьмич говорит, мол развелось их, проходу нет, ну и камнем его, чтоб работать не мешал. Кузьмич говорит, мол, рабочему человеку всякая дрянь трудиться не дает. Ну и камнем его, - повторил долговязый, виновато поглядывая на побледневшего прораба. – Что с вами?» – тихо спросил он.

-Ничего. Так, сердце что-то, жара. Душно, - Михаил Сергеевич медленно пошел к дрожкам. Как сказать детям, Марусеньке? Она поймет. А дети? Как объяснить им эту бессмысленную жестокость? Как подготовить их к первой в жизни потере?

Он не знал, что через несколько лет начнется война. Ливерий уйдет на фронт, светясь на вокзале своей белозубой улыбкой, будет махать рукой, весело повторяя: «Папа, не падай духом, падай животиком.» И больше никогда он не увидит сына. Шестнадцатилетний Станислав будет босиком весело шагать по горячему семипалатинскому песку, добровольно напросившись на фронт, оставив ему, больному, свои единственные парусиновые туфли. А чужая женщина бросит в строй новобранцев связку таранки и крикнет шагающим мальчишкам: «На кого попадет, тот вернется и богатым будет». И связка эта, как ожерелье, лихо приземлится на тонкой шее Стасика. А Марусенька, разделив тонкий паек хлеба между маленькими внуками, Юрой и Олегом, и большеглазой Наташенькой начнет курить, заглушая голод дымом дешевого табака. Он не знал, что второго мая 1945 года у гроба с его телом всю ночь будет сидеть худенькая Лена. И ей, уставшей, обессилившей от горя, в непонятном забытьи почудится, что он, сев на столе, тихо скажет ей: «Ну, дочка, иди за мукой…». И слова его окажутся пророческими. А потом она повезет его на подводе на старое городское кладбище, а могила его через несколько лет будет втоптана в лицо земли гусеницами бульдозера, расчищающего территорию кладбища для парка отдыха, и там, где рухнет деревянный крест его последнего пристанища, будет бесшабашно отплясывать новые танцы семипалатинская молодежь. Он не знал этого. Перед ним была пыльная казахстанская дорога. Дорога домой.

18 апреля 2007 г.































Покоем легким дышит поднебесье.

Два Ангела в заоблачной пыли.

Один внимает лежа звукам песен,

Другой курьером мчится от Земли.

И редко первого сигнал тревожит.

Второй – изнемогает от труда.

И первый Ангел все понять не может,

Зачем тот мечется опять туда – сюда.


Не разошлись бы их дороги врозь бы,

Ведь оба служат человеку с Сотворенья.

Только второй несет мольбы и просьбы,

А первый - редкие Творцу благодаренья.

29 марта 2010




























Кедронская долина. Ночь.

Душа скорбит, болит смертельно.

Ученики, сон превозмочь

Пытаясь, прилегли отдельно.

Взгляд ясных глаз пронзает тьму.

Кусты застыли в изголовье.

Спешат, уже спешат к Тому,

Кто в этот мир пришёл с Любовью.

- Час настаёт. Прославь любя,

Чтоб Сын везде Тебя прославил.

Я не за мир прошу Тебя-

За тех, кого Я здесь оставил.

Я Твоё Имя им открыл.

Они поверили. Я видел.

Я их в единстве сохранил,

Но мир их всех возненавидел.

Их не прошу со Мной забрать:

Я передал Твоё им Слово,

Тебя послал их прославлять,

Их защити от мира злого.

Играли тени на луне.

Слетела тихо паутина.

- Я в них, и Ты всегда во Мне.

Ты – Я – они - всегда едины.

Прошу Тебя, чтоб мир узнал,

Что Ты их тоже, Отче, любишь,

И потому Меня послал.

Ты был, Ты есть, Ты вечно будешь.

Скорбит изогнутая бровь:

- Мир не узнал Тебя в гордыне.

И пусть они Твою Любовь

Увидят воплощённой в Сыне.

Влажнела мягкая трава.

Ночь тихим откликалась гудом.

Затихли страстные слова.

Свершилось. Всё. Спешит Иуда.












Дай мира, Господи, без страсти.

Моя душа на рубеже.

Она разорвана на части.

И боль стекает по меже.


Она задушена гордыней,

Давно смиренье растоптав.

А вечер жизни, долгий, синий,

К ногам склоняется, устав.


А ночь захлопывает двери

И жадно прячет тихий свет.

И мысли, ласковые звери,

Несут вопросы. Где ответ?


И лишь зажженная лампада

Вернет задушенную явь

И вырвет из преддверий ада,

Звездою жизни засияв.


8. 11. 2007 г.

























На 138 псалом

О Господи, не оставляй,

Дай мне припасть к Твоим Истокам:

Моя душа и жизнь моя –

Перед Твоим Предвечным Оком.


Ты знаешь все: когда встаю,

Когда сажусь (все полно смысла),

Иду ли, мыслю ли, пою,

Как дней моих проходят числа.


Меня объемлешь Ты в пути,

Везде Твои благие Руки,

Еще не смог произнести,

А Ты услышал мира звуки.


Как дивно веденье Твое,

Его познать мне неподвластно.

Мое земное бытие

Непостижимо и прекрасно.


От Лика вечного куда

Мне скрыться, я понять не в силах:

Ты там, где яркая звезда,

Ты там, где черная могила.


Тебя тьме черной не забить,

Ведь ночь светла с Тобой и ясна.

Я понимаю: не забыт,

Перед Тобой я не напрасно.


Из ничего меня соткал,

И не сокрыты мои кости.

Беспомощен, ничтожно мал,

Я в мир пришел нежданным гостем.


Ты для меня назначил дни,

Запечатлел в Вселенской Книге.

Перед Тобой текли они,

В бессмертном воплощаясь миге.


Я просыпаюсь – я с Тобой,

Ищу Твоей Любви, защиты

И с нечестивыми на бой

Иду, и беды мои смыты.


Враги забыли о Тебе,

Но в суете все их деянья.

Их ненавидящей судьбе

Ты смерти бросил одеянье.


И для меня они враги.

Ты испытаешь мою веру.

Но мне быть честным помоги,

Дай мне познать свободы меру.


Направь меня на вечный путь,

Чтобы к Тебе я мог вернуться.

Дай мне постичь познанья суть

И с Вечностью соприкоснуться.





3 сентября 2010 г.




























К девяностолетию со дня убиения Царской семьи.

Оболган, и отвергнут, и убит

В ипатьевском подвале новым сбродом,

Сожжен, в грязь втоптан, шпалами закрыт,

И все же не забыт своим народом.


Прошло безумье злобы без любви,

Хлеставшей смертью по больной России,

Где тюрьмы и поселки на крови

Раскинулись от Иртыша до Сии.


И вот сегодня девяносто лет

С той подлой и кроваво - черной ночи.

И Литургии теплый ровный свет

Нам и бессмертье, и любовь пророчит.


И крестный ход с святыми образами

Плывет в ночи, предчувствуя зарю,

С молитвой, и любовью, и слезами

К святому страстотерпцу и Царю.

Казаки, инвалиды, офицеры,

Старушка с фотографией в руках

И со свечой неугасимой веры,

Что не исчезнет, не умрет в веках


Ни годы, ни границы, расстоянья –

Ничто остановить не сможет вновь.

В их душах и тепло, и покаянье,

И к страстотерпцам тихая любовь.


Чеканя шаг: «О Господи, помилуй!»

К небесному святому алтарю

Они идут. И дай им, Боже, силу

Дойти на покаяние к Царю.

2008 год.






ПСКОВ


Холодная серость вокзала.

Застывший в безмолвье вагон.

Сквозь окна пустынная зала.

В плевках и окурках перрон.


Сжимает тисками тревога.

Над Псковом безбрежная хмарь.

Оборвана резко дорога.

Молчит в ожидании царь.


Взгляд умный тревожно, устало

Обнял покачнувшийся крест.

Настойчивый взгляд генерала.

К столу пригвожден Манифест.


Припавши к угарному штофу,

Зажавши свободу в тиски,

Страна выбирала Голгофу

Под росчерком резким руки.


Застыл генерал Алексеев:

Не трогал России позор,

Не знал, что, предательство сея,

Себе подписал приговор.


Не знал, что смертельность кувшина

В кровавой потехе сметет

Всех тех, кто бездумного джина

На русский науськал народ.


Не понял в свободном запале

Он, полный надежды и сил,

Что здесь, на пустынном вокзале,

Царь в жертву себя приносил.


06.08.2005г. Псков









Фалалей



Туман низко стелется над сонным оврагом. Холодная роса обжигает босые ноги. Фалалей протягивает к небу руки и смеется. Светлая радость захлестывает душу. Хорошо! Слава Богу за утро. Слава Богу за солнце, Слава Богу за еще один день жизни!

Пастух молод и светловолос. В синеве глаз отражается спокойное небо, белесые рваные облака ровными полосами прикрывают лучи утреннего восхода. Стадо растянулось по всему оврагу. Коровы лениво пощипывают траву, непуганые, близко подходят к юноше, молодая телочка доверчиво тянет к нему смешную мордашку. Стадо не помнит кнута, как завороженное, подчиняется слову пришлого пастуха.

Никто не знает, откуда появился он в небольшой деревушке Ворсино, какого роду-племени был этот непонятный и сразу ставший всем родным человек, но необъяснимым чутьем сразу люди ощутили, что он не такой, как все: нет в нем ни удали, ни отваги, ни страха, ни похвальбы, а только непонятное спокойствие и сила, которая заставляла без кнута собираться непослушное стадо там, куда звал его пастух, сила, которая затягивала раны и ушибы, лечила болезни, ставила на ноги больной скот и людей.

Слава о молодом лекаре обежала округу. И потянулись к оврагу мужики и бабы с младенцами на руках, слепые старики и старухи, больные и покалеченные дети - все, кто искал помощи и исцеления. И тонкие, чуткие пальцы Фалалея снимали нестерпимую боль, возвращали зрение, заживляли раны, останавливали льющуюся кровь. Ничего не брал пастух за лечение.

-Не я лечу, Господь исцеляет,- говорил он.- Бога благодарите. По молитвам всем Господь дает.

Молча уходил к своему оврагу, густо заросшему ландышами и незабудками, садился возле студеного ключа, неизвестно откуда появившегося с приходом пастуха. Клал под березку немудреную еду, которую приносили ему крестьяне за работу, неспешно прислонялся ухом к земле, отрешенно прислушивался к неслышным никому, кроме него, звукам и говорил: « Рано трапезничать, в Боровске колокола звонят, служба идет, Богу Славу воздают». И никто этому не удивлялся – слишком велика была вера в необъяснимую силу, данную Богом молодому пастуху.

Медленно тянулась череда лет. Горели и восстанавливались деревни, гулко звонили колокола ближнего монастыря. Стариками становились босоногие дети, прибегавшие к пастуху в Фалалейский овраг. Еще белее стали его волосы, и старческие жилы густо бороздили тонкие пальцы Фалалея. Не истощилась только сила добра и любви, которая обнимала всех, кто по-прежнему спешил к нему за помощью. И все так же спокойно он говорил, отстраняя протянутые немудреные крестьянские дары: «Бога благодарите. Он исцеляет». И так же молча уходил к ручью. Только березка над ним стала выше, крепче, и молодая поросль теснилась вокруг нее, закрывая нежные ландыши и незабудки. «Умру- здесь похороните, -говорил он мужикам.- Не забывайте, Господь силу дает, Господь лечит, это место Богом отмечено, не должно затеряться. Всех, кто придет сюда, Господь не оставит».

Солнечным ранним утром ворсинские мальчишки, сверкая чумазыми пятками, привычно мчались по протоптанной тропинке в Фалалейский овраг. И, как вкопанные, остановились, охваченные необъяснимой тревогой. Непривычно сиротливо сгрудилось стадо. Старик сидел, прислонившись к старой березе, заботливо поддерживающей его неестественно запрокинутую голову. Пальцы, сложенные для креста, спокойно лежали на колене. В открытых синих глазах отражались тонкие лучики восходящего солнца.

Фалалей не откликнулся. И только гулкое эхо колоколов Боровского монастыря привычно заполнило наступившую тишину.

Миллионы людей бесследно исчезли с лица Земли, вырастали и старились березы. С боями пробивались в окрестности боровских деревень замерзающие французы. Проносилась легкая конница Дениса Давыдова. Все ушло, как затянувшийся сон. И только бессменно каждую весну на могиле Фалалея расцветали ландыши и незабудки, все так же журчал прозрачный ручей и отовсюду спешили сюда за помощью страждущие, больные люди, брали щепотки земли с маленькой могилы, припадали ранами к почерневшему от времени деревянному кресту. Далеко с проселочной дороги виднелась часовенка, построенная чьими-то умелыми руками в память о Божьем человеке, дающем людям помощь даже из того небытия, которое трудно понять живущему на Земле человеку. Ровно горела неугасимая лампада, ее не мог потушить даже вихрь октябрьского переворота.

Зазвучали другие песни в деревнях, захлестнули небо красные флаги. И, пытаясь попрать вечный Божий мир, бескрыло взлетал над деревней новый мотив: « Мы наш, мы новый мир построим…»

1924 год. Курьяновские парни, начистив сапоги « гармошкой», для веселья хвативши крепкого первача, беззлобно щеголяя матом, отправились в Ермолино на танцы. Привычная тропинка через Фалалейскй овраг. Сюда бегали они босиком в детстве, сюда их, хворых, приводили и приносили бабки и матери, здесь они творили свои детские молитвы. «Мы наш, мы новый мир построим,»- у ручья неуверенно запел кто-то. Резко остановились у часовни. Дыша первачом, неестественно смеясь, подчиняясь необъяснимой злобной силе, захлестнувшей их, стали бросать на черную землю старые бумажные иконки, растаптывая сапогами знакомые скорбные лики, выкрикивая похабные частушки… Старший резко ударил начищенным сапогом по серому кресту. Чиркнула спичка, заменяя опрокинутую лампаду. Огонь быстро побежал по углам часовни, спешно слизывая иконки, корежа крестики, которые в память об исцелениях оставляли здесь люди из окрестных деревень. «Мы наш, мы новый мир построим», - глухо хрипело над оврагом. Полыхала часовня, разрезая непроглядную мглу ночи; морщась от боли, гибли незабудки и ландыши. Резкое эхо послушно повторяло обрывки песни и мата…

Мир не остановился. Над пепелищем взошло солнце. Сломанный обгоревший крест распластался на истоптанной земле. Но среди обугленной травы глядел на пришедших утром к Фалалею людей чудом уцелевший маленький белый ландыш, как бы говоря этим растерянным, растоптанным безумием нового мира людям: « Я, частичка милосердного Божьего мира, и я не погиб, и я цвету, и я с вами, как всегда с вами Милосердный Бог».

Полдень повис над деревней. В Курьяново ни души. Кто в поле, кто на мельнице, кто на сходке в соседней деревне. Грязные свиньи копошатся в пыли. Устало квохчут куры. Жара. От дома к дому по неровной улице неспешно идут трое. Старые котомки в руках. Потертая ветхая обувь. Вглядываются в маленькие окошки изб спокойные мудрые глаза. Кто они, эти странники? Почему синеглазый светловолосый путник , оглянувшись на деревню, тихо скажет: «От часовни – уголки, от деревни- угольки…» И все трое неслышно исчезнут в дымке зеленого Фалалейского оврага.

А вечером в деревне неожиданно на глазах у изумленных людей само вспыхнуло зарево пожара. Горели дома, полыхали бани, искрами разлеталось невесомое сено. Люди метались от дома к дому, пытаясь спасти хоть что-то из нажитого тяжким крестьянским трудом. Выкатывали из дворов телеги, бросали в холодный пруд пылающие колеса, но они жуткими кругами, вопреки всем законам земного мира, продолжали гореть в воде.

Через три часа от деревни осталось только черное пепелище. Люди молча стояли на горячей земле. И только сейчас они поняли, что спаслись все, ничто живое не погибло. Тянулись к хозяевам испуганные коровы, жались собаки и кошки, группами собирались притихшие куры. А на обочине возле пруда синели незатоптанные маленькие незабудки.



9.08. 2005 г.






















Язык Содома и Гоморры,

Ведущий мир в кромешный ад,

Врываясь в споры, разговоры,

Смердит над миром русский мат.


Плюется грязью, режет уши,

Поганит чистый детский мир,

Калечит маленькие души

Звериной дикости кумир.


Оплевывая все, что свято,

Бес душит нас рукой железной

И, изрыгая массы мата,

Ведет Россию к краю бездны.


27. 11. 2004




























Все бросить, только Бог да монастырь…

Припасть душой к Спасительному древу.

И просто жить, не угождая чреву,

Увидеть Истины Божественную ширь.


И мир забыть, и уничтожить ложь,

Живущую в душе, бредущей к аду.

Испить Любви щемящую прохладу,

И выбросить гордыни острый нож.


И обрести, и выстрадать покой,

Писать стихи безлунными ночами,

Перед Вселенскими нездешними Очами

Крестить себя уставшею рукой.


Все бросить, только Бог да монастырь…


23 01 2008 г.




























Теплый домик. Спит Дениска.

Стынут окна на ветру.

Слышу голос близко-близко:

«Скоро сына заберу».

Резко спрыгнула дремота.

Вздула больно вены кровь.

Говорит со мной не кто-то,

А покойная свекровь.

Я не верю… Я все знаю…

Атеистка до ногтей.

Верю в разум. Принимаю

Лишь бессмертие детей.

Долго-долго будет ясно

Биться шепот на ветру:

«Все напрасно, все напрасно,

Скоро сына заберу».

Из груди я сердце выну

Через десять быстрых лет.

Руки сына стынут, стынут…

Не могу… Не буду… Нет…

2005 г. Июнь.


































Крещенский синий вечер.

Крещенский синий вечер за окном.

Зима с теплом не хочет расставаться.

И пес бродячий охраняет дом,

В котором мне надолго оставаться.

Поет тихонько робкая капель,

Лаская потемневшие карнизы,

Январская прозрачная купель

Небесные подсинивает ризы.

Телесную превозмогая боль,

Коплю в душе любви и мира звуки.

И, забывая прежней жизни соль,

Свою ладонь кладу тебе на руки.

19. 01. 2005 г.












































Кафизма 3

Душа, живущи на земле, покайся,

Ведь персть во гробе не поёт.

От прегрешений избавляйся,

Не жди, когда твой час пробьёт,

И с плачем обращайся к Богу:

- Я, Сердцеведче, согрешил.

Я беззаконий сделал много-

Не осуди моей души.

Доколе прегрешенья полнишь,

Душа беспечная моя,

О покаянии не помнишь,

Блуждая в далях бытия.

Прими в уме ты суд грядущий,

От мыслей лёгких уходи.

Моли: «О Господе идущий,

Я согрешил - не осуди».

Жизнь быстротечна, очень скоро

Увидишь сам в свой судный миг:

Дела, покрытые позором,

Из совестных предстанут книг.

На милосердие уповая,

За всё, что сделал ты, проси.

Молись, душа моя больная:

« Очисти, Господи, спаси».





























Натали.

Дрогнула бессильная рука.

Траур платья шелестом ответил.

За окном блеск тихого прудка.

Солнца луч безжалостен и светел.

Вдовий взгляд задумчив, отрешен,

Мимо глаз заботливого брата.

Может, мир печально предрешен.

Виновата ли? Не виновата?

В детской розовой несмелые шаги.

Засмеялся пухлощекий Саша.

Скрипнули лакея сапоги.

Вскрикнула испуганная Маша.

Ухнул громко колокол вдали.

Звон накрыл застывшие березы.

Черные ресницы Натали

Прятали непрошеные слезы.

Боль в себя вжимает белый дом,

Заслонив от серой злости света

Женщину, оставив на потом

Все вопросы… Нет на них ответа.

2.05. 2005 г. Полотняный Завод.

































Памяти кн. Олега Константиновича Романова.



Бабы, детишки застыли.

Холоден маленький пруд.

К первой недолгой могиле

Юного князя везут.


Детские нежные губы.

Ясно, покойно лицо.

Серые избы и трубы.

Лучик упал на кольцо.


Стихли, не мучают раны.

Синь в приоткрытых глазах.

Цокот копыта Дианы.

Глаз лошадиный в слезах.


В вечном немом удивленье

Вздернута тонкая бровь.

Долг свой исполнил: в сраженье

Пролита царская кровь.


Встали, как сосенки, братья:

Родину надо спасать.

Холодны горя объятья.

В черном застывшая мать.


Родина всем им заплатит,

Смертное сея жнивье.

Будут растерзаны братья:

Брошены в шахту живьем.


Будут убиты родные.

Злобой смущая толпу,

Серые, дико хмельные,

Выбросят гроб на тропу.


Будут над телом глумиться,

Хвастаясь силой и злом.

Птицы устанут кружиться

Над омертвелым селом.


Вечером женщины в черном

Зная, как скор злобы суд,

Богу вверяясь покорно,

Князя к могиле снесут.


Годы пройдут, все сметая.

Сгинут вандалы во мгле.

Память о прошлом святая

Правдой взойдет на земле.



Нет ни надгробья, ни метки.

Домик, забор, огород.

Яблони клонятся ветки.

Дальний подъехал народ.


Время расставило точки,

Хоть и неспешно идет.

Женщина в синем платочке

Князю букетик кладет.



4 сентября 2005 года.
































Руфь

Темное солнце дымится.

Выжжены болью поля.

Чертит морщины на лицах

Голод, и стонет земля.

Елимелех с Ноеминью

Юных торопят сынов.
Небо распластанной синью

Льет на покинутый кров.


В дальней земле жить не лучше:

Будет схоронен отец.

Двое сынов там получат

Краткий счастливый венец.

Юная Руфь безмятежна,

Орфа добра и тиха.

Верной, надежной и нежной

Каждая стала сноха.


Годы неслышно стучали,

Руша земную любовь.

Стынет в безмолвной печали

Мать у сыновних гробов.

-Дал иудеям Бог пищу,

Там моих прадедов кровь,-

К милым, родным пепелищам

Хочет вернуться свекровь.

Съедены черные крохи,

Болью сжимается грудь.

Нежные стройные снохи

С нею готовятся в путь.

Снохам она поклонилась:

-Вы возвращайтесь к отцам,

Вечная Божия милость

Ваши пусть греет сердца.

Пусто иссохшее чрево-

Я сыновей не рожу,

Вы же прекрасны, как девы,

Делайте, как я скажу.

Замуж скорей выходите,

Счастливы будьте в домах,

Деток послушных родите,

В путь я отправлюсь сама.

Голос звучал ровно, глухо:

-Жизнь стариковская- нить.

Что вам с иссохшей старухой

Молодость, счастье губить?



Орфа в бессильной печали

Мягкой коснулась травы.

Ветры неслышно качали

Платье красивой вдовы.

Перед свекровью склонилась:

-Я не пойду, не суди.

Доля моя изменилась,

Нет, без меня уходи.

Перед дорогою дальней

Крепко они обнялись.

В плаче, последнем, прощальном,

Вместе три горя слились.

Орфа испуганной птицей

К старым прижалась ногам:

-Руфь, и тебе возвратиться

Надо к отцовским богам.

Замерли лучики света.

Стебель притих возле ног

Руфь поднялась для ответа:

-Чужд мне отцовский порог.

Нет мне обратной дороги.

Час расставанья настал.

Чужды мне прежние боги.

Бог твой моим Богом стал.

Ради него я покину

Добрый и любящий род,

Станет родной мне чужбина,

Станет родным твой народ.

Медленней женщины, тише

Даль измеряют земли.

Вот Вифлеемские крыши

В розовой всплыли дали.

Та же дорога пылится,

Те же деревья кругом.

Чаще знакомые лица-

Ближе покинутый дом.

Слух побежал перед ними,

В лавки стуча и дома.

Весть о судьбе Ноемини

Вмиг разлетелась сама.

Вот и жилище. Примятая,

Скрипнула петелька старая.

-Звали меня вы приятная,

Только теперь стала Мара я.

Слезы мочили морщины,

Дергался старческий рот.

В землю смотрели мужчины.

Молча сходился народ.

-Вышла отсюда с достатком-

С ветхой, пустою сумой,

Все потеряв без остатка,

Я возвратилась домой.

Голос, то хриплый, то звонкий,

Стонет, стенает, корит.

Тихо, несмело в сторонке

Руфь одиноко стоит.

Вдовий, опрятный и чистый,

Голодно тянется быт.

Вызрел ячмень золотистый-

Колос на солнце горит.

Вслед за жнецами несмело

Руфь одиноко идет.

Может быть, колос ей спелый

Добрый оставит народ.

Поле от края до края

(Всем чужестранка видна)

Руфь, колоски собирая,

За день проходит одна.

К слугам хозяин приходит.

Видит вдали силуэт.

-Кто это по полю ходит?

Слышит несложный ответ:

- С дальних земель чужестранка.

Трудно ей очень. Бедна.

Робко идет. Спозоранку

В поле приходит одна.

Нежной голубкой склонилась

Руфь перед ним, чуть дыша.

Сердце Вооза смутилось:

Слишком она хороша.

-Слышал, свекровь ты жалеешь,

В горький не бросила час,

Кормишь ее и лелеешь…

Трудно тебе среди нас.

Пить ли захочешь, к сосудам

Дочь моя, смело иди.

Поле большое- и всюду

Вместе со всеми ходи.

Бог наш тебя не оставит.

Ты поступила как надо.

Сердце твое Он прославит.

Полною будет награда.

Время обеда настало.

Вместе со всеми садись.

Вижу, ты сильно устала

Ешь теплый хлеб, не стыдись.

Молча в сторонке присела.

Вкусен кусок от души.

Вместе со всеми поела.

В поле работать спешит.

Вечером все смолотила,

Памятной встречей дыша,

Вкусно свекровь накормила,

Пела неслышно душа.

Старая женщина рада:

-Где ты работала, дочь?

Будет от Бога награда

Тем, кто тебе смог помочь.

Руфь рассказала свекрови,

Как благороден Вооз.

-Родственник мужа по крови,-

Радостно старой до слез,-

Больше тебя не обидит

В поле рабочий народ.

Бог тебя, добрая, видит,

Милость Свою тебе шлет.

Вдовьей тоскою повита

Трудная доля твоя.

Плохо тебе без защиты,

И не помощница я.

Может, Вооз тебе станет

Верной опорой навек,

Род без детей не завянет-

Нам он родной человек.

В ночь эту лунную веет

Он золотистый ячмень.

Косы плети поскорее,

Лучшее платье надень.

Пусть после трапезы сладкой

Пыльный покинет он стог.

Молча, неслышно, украдкой

Ляжешь к нему возле ног.



Ночь над скирдою устало

Светит пылинками звезд.

В полночь прохладнее стало.

Вдруг содрогнулся Вооз:

Женщина слабою птицей

Тихо лежит возле ног.

Женщина? Может быть, снится?

Он ей подняться помог.

-Кто ты?- И сердце забилось.

И, беззащитно слаба,

Руфь до земли поклонилась:

-Я чужестранка, раба.

Круто нас доля сломила.

Мы одиноки, смотри,

Крыл своих верную силу

Над головами простри.

-Знаешь, законы все святы-

Чистая жизнь твоя:

Не молодых и богатых

Ты захотела в мужья.

Нет тебя лучше и краше,

Нет в тебе злобы огня,

Только есть в городе нашем

Родственник ближе меня.

Может быть, завтра он примет

В жены навечно тебя.

Нет ли- Вооз не покинет,

Господа славя, любя.

Он ячменя ей отмерил,

В город неспешно ушел.

Чистому сердцу поверил-

Десять старейшин нашел.

Родственник, близкий старухе,

Встречен Воозом не зря:

-Слышал ты разные слухи,

Про Ноеминь говорят:

Ею поля продаются.

Хочешь купить- выкупай.

Вдовы одни остаются-

Правильно ты поступай.

Руфь должен взять вместе с ними.

Молод, силен ты и смел,

Надо, чтоб мертвого имя

Не покидало удел.

-Нет, не могу,- тот ответил,-

Руфь взять женою себе,

Дело свое я наметил,

Их же вручаю тебе.

Снял свой сапог и Воозу

Молча его протянул.

Радости тихие слезы

Тот незаметно смахнул.

В низком согнулся поклоне,

Громко позвал всех к костру:

-Я не погрешил я в законе-

Руфь себе в жены беру.

Руфь на коленях молилась,

К Богу летела мольба,

Слабой надеждой светилась

Горькая вдовья судьба.

Взвизгнула дверь нестерпимо.

Страх едкой болью прошел.

Вот он, желанный, любимый,

Друг и защитник пришел.


Счастье пустилось вдогонку:

Сына Господь им дает.

И Ноеминь над ребенком

Нежную песню поет.

Славное время приходит.

Спит в колыбельке Овид.

И неизвестно в народе:

Внук его будет - Давид.

Честный он род не оставит,

Дивные сложит псалмы,

Имя Господне прославит

Песней, не знающей тьмы.

12.05. 2006.































































Немцы.

Я никогда не видела этого человека, не знала его, но почему-то он живет в незримой памяти моей души: я вижу его, невысокого, коренастого сельского музыканта, жившего в начале прошлого века в далекой деревне Федоровка Володарско-Волынского района. Альбрехт Фердинанд Штефанович. Спокойной мудростью светятся его глаза. Рядом его застенчивая жена Ольга Людвиговна. Немцы.

Как занесла их судьба на Украину? Сколько лет они и их родители ласкали, холили, обихаживали благословенную славянскую землю? Непривычно звучит его имя среди Микол, Опанасов, Иванов. Близко теснятся маленькие белые хатки, почти не отделяя друг от друга соседей. Белая вишня роняет лепестки на выскобленный дожелта порог альбрехтовского домика. Теплый ветер заботливо несет их, как крошечные облака, к маленькому ровному плетню.

Маленький разноязычный уголок щедрой земли. Из-за спокойной, мелководной речки, заросшей густым тальником, слышится замысловатая еврейская речь, мало кто вслушивается в мягкие звуки, привычное разноголосье тихим эхом отдается в сельской тишине. И только тогда замирали все жители окрестных деревенек, когда через раскрытые оконца альбрехтовкого домика доносились тонкие, легкие, щемящие душу звуки диковинных инструментов: вздыхал кларнет, тонким переливом отвечала арфа, и грудной, невысокий голос Ольги легкой ласточкой парил в теплом вечернем воздухе. Затихали звуки первой песни, но все знали, что сейчас выплеснется на улицу веселая танцевальная мелодия, залихватский голос Фердинанда, ловко играя непонятными немецкими словами, заставит усталых людей, не отходящих в такие часы от дома музыканта, притопывать в такт неловкими ногами; чужая мелодия становилась почему-то близкой и родной, и это одинаково чувствовали и украинцы, и евреи, выходившие в такие вечера из своих маленьких домишек. Казалось, не было такого инструмента, на котором не мог играть молодой музыкант.

Жили дружно, но обособленно. Немцы весной всей деревней сажали картошку-кормилицу. Ловко играли лопаты в сильных руках мужчин, еще быстрее мелькали женские натруженные руки, бросая круглые картофелины в рыхлую, пахнущую навозом землю.

Вечером накрывали длинные деревянные столы, застилали струганые лавки домотканым рядном, мужчины садились во главе, ожидая нехитрый ужин, женщины, словно не было долгого трудового дня, торопясь, несли чугуны с дымящимся борщом, водружали посреди стола круглые зарумянившиеся караваи белого хлеба, в железных мисках ставили сохранившиеся в погребах с зимы соленые огурцы, яркие, чуть сморщившиеся от долгого лежанья в кадушках помидоры, отдельно красовалось чуть пожелтевшее с зимы сало. Степенно, неторопливо ели, приберегая задор и шутки к концу ужина, когда из-под словно не знающих усталости рук Фердинанда вспорхнут первые, слегка настороженные звуки знакомой с детства мелодии. Затихнут полусонные ребятишки, пригорюнятся синеглазые девушки, прослезится старый Штефан, с любовью глядящий на сына. И только желтый месяц, неслышно появившийся из-за почерневших облаков напомнит, что завтра чуть свет надо вставать, чтобы помочь соседям на пашне.

Фердинанд поднимался, за ним спешно подхватывались три непохожие, на первый взгляд, друг на друга девчушки: курносая крепенькая Елена, скуластенькая круглолицая Ирма и худенькая, застенчивая, как мать, Линда. И только синева детских глаз, одинаково доверчивых и беззащитных, и едва уловимая похожесть на родителей говорили о том, что это сестры. Предыдущие дети умерли в младенческом возрасте, поэтому любовь родителей к выжившим дочуркам была особенно заметной. Но больше всех их любил дедушка, живший с ними в маленьком, тесном доме. После смерти жены все свободное время он проводил с внучками, давая им первые ненавязчивые уроки добра и сострадания: в небогатый свой тесный домишко он взял ослепшую старую няньку, долгое время жившую в его семье в годы их с женой молодости и счастья.

Коллективизация нагрянула неожиданно. Слухи о ней давно витали в деревне, но все казалось далеким, неестественным, ненужным.

Утром в дверь нетерпеливо затарабанили. Фердинанд поднялся перед незваным гостем, в душе неожиданно защемило: «К чему все это? Неужели началось? Неужели это не россказни досужих сельчанок?»

Цепкие глаза гостя быстро окинули чистенькую горницу, остановились на старой, зачитанной Библии. Усмешка скривила тонкие губы. «Это поправим, - подумал уполномоченный, - искореним». Коротко негромко бросил: «Собирайтесь».

Девочки видели, как дрогнули пальцы отца, сжались губы, как побледнела мать, невольно подавшаяся вперед, чтобы защитить мужа, но, встретив его взгляд, бессильно присела на край лавки.

Во дворе гостя ждали еще двое, нетерпеливо переминаясь, говорили о чем-то им одним известном и нужном.

Вернулся отец поздно. Постаревший, осунувшийся, обнял плачущую жену, сел за стол, отодвинул миску с остывшей картошкой.

  • Колхоз делать заставляют, отбирать у людей все, что нажито: скот, имущество. Отказался. Не могу. Не Божье это дело. Грозили. Но все равно не могу…

Потянулись тревожные ночи. Днем некогда было думать о том, что ждет. Девочкам передавалось напряжение взрослых, и отец, понимая это и готовя к тому, что им предстояло, негромко говорил:

  • Читайте «Отче наш», молитесь, даже если условий не будет, все равно молитесь, где бы вы ни были – молитесь. Бог услышит, не оставит, поможет.

На рассвете дверь затрещала от ударов прикладов. Холод ворвался в теплую горницу. Проснувшиеся девочки видели, как мать трясущимися руками спешно связывала вещи в узлы. Солдаты торопили: им тоже предстоял трудный день – врагов много, всех надо было собрать. Ждали красноармейцы на подводах.

Как во сне тянулись месяцы пути. Леденящая духота переполненного вагона, плач голодных детей, опустошенные глаза взрослых – все позади. Грязью и сыростью встретил ссыльных поселок Пиндуши Карело- Финской АССР.

Отец приходил со стройки мокрый, усталый, чуть слышно читал «Отче наш». Слова молитвы непривычно звучали в тесном бараке, укрытый стареньким маминым пальто посапывал маленький Гарри, в самодельной люльке смешно причмокивала губками недавно родившаяся Ида. От мамы, работавшей в столовой, пахло чем-то съедобным. Но есть в доме было нечего. Девочки завороженно смотрели, как несколько ложек серой овсяной каши сиротливо расползались по тарелке. Хлеб покупали только для отца. Истощенный, без него он не выдержал бы непосильной работы. Он молча отрезал от тонкого ломтя маленькие кусочки и подвигал их девочкам. Линда тонкими, полупрозрачными пальчиками собирала серые липкие крошки, старалась есть медленнее, чтобы дольше ощущать вязкую хлебную кашицу, растягивая радость. Холодными вечерами, ложась в полусырую постель, она думала: «Неужели не настанет то время, когда хлеба можно будет наесться вдоволь?» И, как давний сон, вспоминалось то, что хотели заставить забыть их те, кто обрек на такое существование миллионы людей, - маленький дворик на Украине, теплый душистый каравай, неземной запах вишневого варенья, вкус белого комкового сахара и песни соседей-сельчан после долгого трудового дня, звуки музыки, рождавшиеся под быстрыми пальцами молодого счастливого отца.

Фердинанд понимал, что надо спасать детей. Писал прошения властям. Но почти год листки, написанные ровным убористым почерком, бесследно исчезали в громадной административной машине страны. Чудом пришло разрешение на отъезд Елены – на Украине остался старый отец со слепой нянькой. Родные хлопотали о возвращении детей, но повезло только старшей. Глядя на дочь, сиротливо сжавшуюся на подводе, отец понимал, что больше он не увидит ее. Мать долго шла следом за громыхающей повозкой, пытаясь оттянуть расставание. «Помни, девочка, - торопливо шептала она, - люди добрые, никому не делай зла, и Бог тебя не оставит, помни, что мы любим тебя и молимся за тебя…» И только когда подвода скрылась за поворотом, она заплакала тихонько, чтобы никто не видел ее слез.

В школу стали ходить по очереди: не было одежды. Уроки тянулись долго, хотелось домой, снять тяжелые сморщившиеся от постоянной сырости сапоги, подойти к теплой печи, согреться прозрачным кипятком. Линда торопливо сбрасывала с себя одежду, помогая Ирме быстрей застегнуть огромные пуговицы пальто, чтобы сестра не опоздала на урок.

В июле 1941-го года люди в форме опять нагрянули в поселок. Немногословные военные в спешке выгоняли испуганных поселенцев из обжитых бараков, торопливо гнали немую толпу к железнодорожной станции, заталкивали растерянных людей в раскрытые пасти старых товарных вагонов. Девочки жались к отцу, на руках которого неслышно плакал испуганный Гарри, мать судорожно прижимала безмятежно спящую Иду, закрывая малышку от холодного ветра, пытавшегося сорвать с детей худую одежонку.

Месяц пути в переполненном вагоне. Взрослые, почерневшие от голода, неизвестности, безысходности, старались защитить детей от сквозняков, холода, от беды, хотя все понимали, что именно от беды защитить они были не в силах, потому что над всеми ними стояла другая, непостижимая нормальному человеческому уму сила – сила зла, которая не делила людей на детей и взрослых, а была одинаково беспощадна и к тем, и к другим. Семья вжалась в уголок сырого вагона, приютившись на охапке полуистлевшей соломы, оставшейся от предыдущей партии перевозимых людей. Просыпаясь от резкого визга тормозов, девочки видели отца, склонившегося в молитве. «Отче наш», - шептал он, закрывая лицо почерневшими руками. Становилось спокойнее: Господь не оставит, Господь поможет…

Через щели вагона показалась грязная платформа. Словно от боли, завизжали засовы. Пахнуло почти забытым свежим воздухом. Люди неуклюже спрыгивали на черную от мазута землю, отвыкшие от движения, теряли равновесие, падали от рези в суставах, молча поднимались, вставали вдоль серых вагонов. «Город Кожва, Коми АССР», - медленно прочитала Ирма.

Конвой прикладами сгонял людей в сторону, готовя их к построению. Холодное молчание привычно повисло над колонной. Люди вдыхали воздух, стараясь не падать, держались друг за друга. Не было страха, не было ставшей привычной безысходности, была жизнь, был свет, были рваные облака над землей и маленькие зеленые травинки, не убитые еще смрадом паровозов. Колонна двинулась к берегу Печоры, лениво бьющей прозрачной волной о борта старой баржи. Сорок километров плыли вниз по реке до поселка Сетчар.

Раскладывая в углу холодного барака оставшиеся вещи, мать думала, чем накормить детей. Потом достала две чудом сохранившиеся от прежней жизни сверкающие ложки, накинула на исхудавшие плечи клетчатый платок и ушла. Вернулась через час без ложек, но с узелком овса. Это было богатство. Достала бережно завернутые в маленький платочек спички. Суп с лебедой и крапивой, горячий, зеленый, с крупинками овса… Дети прыгали от радости, зачарованно глядя на дымящееся варево, булькающее в маленьком котелке.

Немцев определили на работу в лесоучасток под надзор специальной комендатуры. Потянулись похожие друг на друга голодные серые дни, месяцы. Сырость и холод давили, превращая людей в безразличные, изможденные фигуры, автоматически выполняющие, казалось, невыполнимую работу. Взрослые жили надеждой, что весной будет легче, появится трава, земля даст пищу, солнце вернет потерянные силы.

На каждую семью давали двести граммов клеклой муки, но варить пищу людям было негде, да и спичек ни у кого не осталось. Муку ели сырую или делали баланду. И когда потеплевшая земля расстелила перед ними редкий ковер зеленой травы, люди ожили. Дети рвали жгучую крапиву, почти не замечая боли, жевали распустившиеся на пригорках желтые цветы, грели бледные личики под лучиками теплого солнышка, ковыряли клейкую землю, пытаясь найти спрятавшиеся от людей съедобные корешки.

Всегда внешне спокойный, отец, казалось, не замечал происходящего вокруг. Девочки видели, что единственным, что угнетало его, был запрет властей молиться. Они видели, как комендант, проходя по бараку, бил мужчин и женщин, заставая их во время молитвы, стараясь матом заглушить слова, обращенные к Спасителю. Глядя в спокойные глаза Фердинанда, распаляясь злобой, он сквозь зубы процедил: «Кто вам разрешал устраивать здесь молельню, вашу поганую немецкую молельню?» И, не дожидаясь ответа на свой риторический вопрос, с размаху ударил отца по лицу, потом, задыхаясь от возмущения, отплевываясь матом, резко ударил в живот. Отец молчал. Кровь неровной струйкой текла по подбородку. Маленький Гарри, замирая от ужаса, смотрел на пришельца из другого мира – мира сытого безнаказанного зла. «Несчастный, - тихо сказала мать, когда дверь с шумом захлопнулась, поглощая шаги нечищеных тяжелых сапог, - не ведает, что творит».

Но люди не переставали молиться, потому что только Бог мог защитить их от того беззакония, которое творилось на Земле. И люди верили, что Он защитит и поможет, и чувствовали эту незримую помощь в самые трудные минуты жизни, когда жить, казалось, было нечем и незачем.

Комендант еще раз придет в тот барак, где живет несговорчивый спокойный немец. Ему донесли, что у Альбрехта есть божественные книги. Отшвыривая немудреный скарб, он выдернет завернутую в старенькое полотенце тяжелую Библию, на земляной пол беспорядочно попадают зачитанные книжечки с крестами. Сделав знак конвою, он будет молча наблюдать, как те обученной сворой бросятся на Фердинанда, нанося удары по лицу. Будут бить до тех пор, пока не упадет на пол ненавистный чужак. Когда они ушли, отец не мог говорить: из прокушенного языка сочилась алая кровь.

А во дворе пылал костер. Комендант одну за другой бросал в огонь зачитанные книги, от удара о землю распахивались тяжелые страницы, медленно заворачивались обугленные листы, пламя неторопливо лизало, корежило кресты на обложках, и в дикой пляске огня чудились обезумевшему от идеи коменданту безобразные рожи, огненными языками дразнившие его и без того неспокойную душу.

Сетчар. Сколько лет прошло, закончился безумный век, но в памяти тысяч людей живет этот уголок земли, уголок страдания, не сумевший голодом, холодом, унижениями и побоями растоптать человеческие души, сохранившие любовь к Богу и людям, не потерявшие сострадание, милосердие и радость от каждой мелочи, подаренной им суровой жизнью.

Мать устроилась работать нянькой в город. Туда же, в Кожву, отправилась с другими подростками тринадцатилетняя Ирма, бойкого, живого, общительного характера которой совершенно не сломали беды, выпавшие на долю семьи. Девочки в старых заштопанных ватниках, посиневшие от холода, стучали в окна домов, ожидая подаяния. Выглядывали хозяева, иногда выносили хлеб, иногда гнали от дома, ведь всем было голодно: война, а тут еще дети поселенцев-немцев попрошайничают.

Весело гремя заледенелыми катанками, Ирма постучала в дверь большой бревенчатой избы с резными наличниками на заиндевевших окнах. Послышались легкие шаги. Дверь открыла… мама. За ее спиной стояла молодая женщина. Растерявшись, Ирма пробормотала: «Помогите, чем можете…» Хозяйка подтолкнула маму: «Вынеси им хлеба». Та, не поднимая глаз, вышла. Подавая дочери кусок, она умоляюще глянула ей в глаза, боясь, что девочка проговорится и она потеряет работу. Быстро закрыла дверь. Девочка медленно отошла от крыльца, прислонилась к тяжелой калитке и беззвучно заплакала.

Осенней ночью из поселения исчезла Ирма. Только родные знали, что отец вывел ее известной ему тропинкой, давно присмотренной во время работы, на тракт.

- Спасайся, дочка, беги, Бог не оставит. Помни нас. Может быть, и свидимся…

Девочку, истощенную, больную, подберет незнакомая женщина, несколько месяцев будет прятать у себя, отпаивая целебными травами. Они расстанутся только тогда, когда Ирма встанет на ноги.

Летом умер маленький Гарри. Стоя над полупрозрачным тельцем малыша, поседевший, сгорбившийся Фердинанд поддерживал за плечи свою исхудавшую, с ввалившимися глазами жену. Он не плакал. Он отдавал Богу того, кого он оберегал в эти страшные бесприютные годы, согревал своим телом в остывающей за ночь теплушке товарняка, кормил кусочками серого мокрого хлеба, ведь большей сладости сыну своему он дать не мог. Он молился, благодаря Бога за то, что Он дал им силы вынести выпавшее на их долю, молился за чистую ангельскую душу умершего сына, вверяя ее Богу так, как вверил Ему себя. Он чувствовал, что его силы истощаются с каждым днем, видел, как гаснет на глазах его Ольга, как все медленнее двигается она по бараку, с каким усилием поднимается на работу. Он понимал, что их Голгофа уже позади, поэтому все чаще повторял слова, прочитанные давным-давно, еще в той, прежней жизни: «Нынешнее страдание – ничто в сравнении с той Славой, которая нас ждет». И только глаза двух девочек, с надеждой глядящих на него, сжимали его сердце щемящей тоской и тревогой.

  • Молитесь, - говорил он им. – Молитесь, Бог поможет, Бог не оставит.

Они ушли друг за другом. На мокром погосте поселка Сетчар один за другим выросли три неровных холмика, под которыми нашли свой последний приют тела Гарри, Ольги и Фердинанда Альбрехт. На десять дней пережил он свою молчаливую застенчивую жену.

В начале зимы 1942-го года на пороге комендатуры поселка Каджером появилась худенькая синеглазая девушка. « Опять немка, - подумал усталый комендант. – Ладно, работы всем хватит: лес большой».

  • Рабочей по прорубке просек выдюжишь? – спросил он и усмехнулся. - Выдюжишь, что тебе остается делать?

Лес, огромный, холодный, завораживал своей силой и необъятностью. К вечеру ломило руки, небо кружилось за вершинами сосен, подташнивало от голода, но Ирма знала, что надо жить, а чтобы выжить, надо - работать. Не было обиды, страха: вокруг все были такие же отверженные, бесправные, только все по-разному относились к тому, что сделала с ними жизнь. Одни ломались, уходили в себя, другие подличали, облегчая свою участь за счет других, третьи, озлобившись, ненавидели этот мир и тех, кто был виновен в их страданиях. А Ирма пела. Пела, когда рубила просеки в лесу, пела, работая сучкорубом на станции Дозимер, пела, когда в поселке Каджером грузила лес в вагоны. Пела потихоньку, чтобы не раздражать своей чистой душой надзирателей. А после того, как один из них, мордастый, откормленный, не испытавший фронта и страданий, стал избивать ее во время погрузки, видя, что она не может поднять огромное, с потрескавшейся от времени корой бревно, Ирма сбежала на Север, в Инту, где под чужой фамилией работала няней в разных семьях.

Сентябрьским вечером внимание патруля комендатуры привлекла худенькая девушка, испуганно метнувшаяся в сторону, столкнувшись с ними. Все понятно. Документов нет.

В комендатуре она рассказала о себе все. Пожилой комендант, привыкший к похождениям беглых поселенцев, распорядился выписать ей пропуск для проезда и направление на работу в Каджером.

Вот опять знакомая Печора. На другом берегу – поселок Сетчар, грязные, разбитые дороги, погост, густо усеянный холмами, где покоятся тела людей, привезенных сюда со всех концов необъятной страны, где, как поется в песне, услышанной в городе, «так вольно дышит человек».

В маленьком поселке Песчанка Ирма попала в колхоз спецпереселенцев. Председатель привел ее в детсад. «Нянькой работать будешь», - сказал он, оглядывая новую колхозницу. Два десятка детских глаз доверчиво смотрели на молоденькую няньку. Сердце сжалось: как там сестренки, что с ними?

Два с половиной года пролетели незаметно. Ирма сдружилась с воспитателями, старательная, уважительная стала близкой этим людям, которых судьба поневоле свела вместе. Но страна требовала леса, восстанавливаясь после разрушительной войны. И рабский труд тех, кто был выброшен этой страной из нормальной жизни, давал ей возможность подняться из руин.

Ирма снова была направлена на трелевку леса в поселок Талый Каджеромского лесопункта. «Сухим расстрелом» называли люди лесоповал, но Ирма уже перестала ощущать физическое страдание от неженского труда. Время, проведенное в колхозе, давало свои плоды: не было истощения, слабости. Умение радоваться жизни, свету, теплу, доброму слову своих товарищей, молодость – все делало ее жизнь светлее и добрее. Вспоминался спокойный взгляд отца и его слова: «Богу молитесь. Бог поможет». И, забывая слова русской молитвы, Ирма торопливо по-немецки читала «Отче наш…» «Господи, не оставляй нас, - прибавляла она по-русски. – Господи, не оставляй Линду и Иду, - просила она Создателя. – Господи, помоги им…» Она знала, что они тоже идут тем же крестным путем страдания, который пришлось пройти ей.

После смерти родителей Линда осталась с трехлетней Идой в бараке. Утром пришли уполномоченные, чтобы забрать малышку в детдом. Линда помнила, как обессилевшая мать перед смертью просила ее: «Только не отдавай Иду в детдом, не бросай ее, я буду молиться за тебя на том свете…» Она судорожно вцепилась в маленькое дрожащее тельце сестренки, прижимая ее к себе. «Не отдам, - сначала тихо говорила она, потом, видя решительность пришедших женщин, закрывая собой малышку, все громче кричала: Не отдам! Оставьте ее со мной! Не отдам!» Женщины видели обезумевшие глаза девочки и понимали, что она и в самом деле не отдаст, чего бы это ей ни стоило. Линда кричала до тех пор, пока не потеряла сознание. Очнулась она от того, что маленькая Ида тихонько гладила ее худую бледную руку. В бараке никого не было. Линда поняла, что сестренку оставили с ней.

С рассветом, обернув ноги тряпками, сунув их в разорванные ботинки, спешно перекрестив спящую малышку, девочка уходила на работу. Возвращаясь, разматывая тряпье, понимала, что ботинок надолго не хватит. Через месяц пришлось обертывать ноги только тряпками, которые за день превращались в лохмотья. А потом не стало и тряпок.

Линда беззвучно плакала, пытаясь навертеть на ноги обрывки лохмотьев, когда услышала шаги коменданта. В руках у него была вица. Холодея от ужаса, полезла под кровать. Здоровый мужик вытащил испуганную девчонку и, разрывая на ней ветхое платьице, стал остервенело бить прутом. Вырвавшись, растрепанная Линда больше километра бежала в чулках по снегу к месту работы.

Вечером ей, провинившейся, не дали хлеба. Дома ждала голодная Ида. Схватив сестренку за руку, не чувствуя босыми ногами холодной мерзлоты снега, пошла к начальнику. В доме вкусно пахло картошкой-пюре. Начальник, неторопливо облизывая ложку, нахмурился при появлении незваных гостей.

- Какого тебе хлеба! – возмутился он. – Ты на работу опоздала, а еще хлеба хочешь…Уходи, - добавил он, возмущенный бесстыдством маленьких просителей.

Дверь захлопнулась. Ида вытирала сестре слезы, гладила ее тонкие ломкие волосы, и от этого Линда еще сильнее заплакала. Ей не хватало той силы, которую переняла от отца Ирма, того спокойствия и уверенности, с которыми сестра переносила испытания. «Богу молитесь, - вспомнились слова отца. – Бог поможет». И, успокаиваясь, спустилась с резного крыльца комендантского дома. Сытая серая собака ворча пропустила их, не видя в маленьких оборванных фигурках угрозы благополучию семьи хозяина.

Маленькая Ида как могла старалась помочь сестре. Утром она сама бежала в детский сад, куда определили ее приходившие забирать после смерти родителей женщины. Вечером встречала уставшую Линду, которая, ежедневно проходя пешком пятнадцать километров до делянки, где вместе с другими поселенцами рубила лес, пилила газочурки, засыпала в бункер трактора, медленно двигавшегося по снегу благодаря необыкновенному топливу, все-таки поднимала легкую, как пушинку, сестру, клала на маленькую ладошку гостинчик из леса – душистую шишку или кусочек сбереженного для нее хлеба, бывший для обеих не просто хлебом, а средством для продолжения их хрупких детских жизней.

Через неделю потерявшую сознание Линду найдут на промерзлой делянке - сил больше не было. Очнувшись на больничной койке, с кровоточащими от цинги деснами, она будет мечтать о головке чеснока, которую можно было купить только за сто рублей (буханка хлеба стоила тогда три рубля). Помощь пришла неожиданно: в палате появился рослый пожилой человек. Мамина подружка, узнав о злоключениях детей, послала его к больной девочке. В руках у него было богатство: рыбий жир. Потом Линда узнала, что мама, чувствуя близкую смерть, отдала этой женщине перину, прося позаботиться о девочках.

Рыбак взял Линду на работу: она чистила рыбу и, по его требованию, стаканами пила рыбий жир, заедая маленькой пайкой хлеба, выдаваемой ей за труд.

Шел 1944-ый год. Судьба разбросала старших сестер по разным уголкам земли. Ни Ирме, ни Линде ничего не было известно о Елене, оставшейся на Украине. И только через много лет они узнали, что пришлось пережить ей в годы войны. Дедушка, выгнанный из дома новой властью, умер в 1938 году. Девочка осталась со слепой старушкой на руках. Жить было голодно, но помогали соседи, не оставляли оставшиеся родные.

В июне 1941-го года рассвете в деревне появились немцы. Бесцеремонно входили в дома, выгребали все, что осталось в погребах, резали скот, топтали посевы. Затаившиеся жители с тревогой ждали своей участи.

Уже через неделю, прикладами выгоняя жителей из домов, новые хозяева с немецкой педантичностью сортировали людей. Жителей еврейской деревни угнали в соседний лесок, и гулкое эхо донесло до онемевших сельчан резкие очереди автоматов. Из лесу немцы вернулись одни. Холеный немец по-русски объявил согнанным, что их отправляют на работу в Германию.

Женщины, подростки с узелками построились возле здания бывшего сельсовета. Елена за руку держала слепую няню. По пыльной дороге пешком тронулись к разбомбленной станции.

К концу третьего дня перехода Елена поняла, что бабушка не дойдет, она почти несла ее на себе, умоляя потерпеть, но та молчала – не было сил говорить. На привале, укрыв ее своей кофточкой, Елена без сил привалилась к холодному стволу березы. Очнувшись, она увидела, как неестественно запрокинута старческая рука и поняла, что няня умерла. Вместе с соседской девочкой Ганной она пыталась вырыть могилу, но резкий гортанный окрик конвоира заставил их подняться и встать в строй. Уходя на запад, оглядываясь, она видела чуть прикрытую землей худенькую старушку. Пыль с дороги оседала на ее безжизненное лицо. По дороге брели колонны пленных, толпы угоняемых в Германию. Люди, уже привыкшие к смерти, безразлично смотрели на непохороненное тело. Смерть, витавшая рядом, уже не ужасала никого.

Затихли громыхавшие колеса товарняка. Все это уже было в ее жизни: холодный вагон, скученность людских тел, голод и жажда. Только тогда рядом были родные люди: мать, сестренки. Был спокойный взгляд отца и тихая молитва в застывшей тишине ночи. Теперь все было по-другому. Чистый, ухоженный перрон. Ровно подстриженные кусты акаций, словно нет на земле войны, не льется кровь и снаряды не рвут теплую землю, словно нет по обочинам дорог тысяч погибших, умерших от ран и долгих переходов тел. Здесь другой мир: сытый и свободный, уверенный в своей правоте и безнаказанности. Германия.

Елену взяла к себе в домработницы красивая светловолосая женщина. Вытирая пыль, работая в саду, постоянно чувствуя на себе холодный взгляд голубых глаз, Елена слышала, как та, затягиваясь ароматной сигаретой, возмущенно говорила своей подруге, развалившейся в роскошном кожаном кресле: «Эта русская свинья все делает не так, как мне бы хотелось…»

Выкрики: «русская свинья» становились все чаще, Елена привыкла к нервозности и капризности хозяйки, но так и не смогла привыкнуть к Германии - чужой, неродной стране, где все не так, как дома, где есть кусок хлеба, но нет простоты и радости, где тебе постоянно напоминают, что ты просто «русская свинья», а не человек. Даже в самые трудные годы гонений на ее семью Елена не чувствовала себя такой одинокой и несчастной. Хотелось домой. Она не знала, что ждет ее на родине, ничего не знала о родных, но единственное, чем жила она в эти годы – это была надежда, что закончится война, и она уедет в Россию. И, как любой человек в России, она ни на минуту не сомневалась в том, что наши победят.

Она вернется, когда закончится война. Вместе с другими, угнанными в Германию, пройдет лагеря, проверки, неустроенность и бездомье. И только через десять лет найдет сестер. Усталая, отчаявшаяся от неудачных поисков, летним воскресным утром на рынке случайно увидит знакомое лицо. Высокий мужчина, уже пройдя мимо, неожиданно обернется. «Соловей! Это же Соловей!- судорожно забьется в памяти. – Он жил в поселке, когда там остались родные». Елена рванется к нему, в растерянности не зная, как начать разговор.

Люди, привыкшие к неожиданностям жизни, смотрели на мужчину и женщину, бросившихся друг к другу. Это была встреча с прошлым, давним миром, когда рядом были родные, любимые люди. От него она узнала о смерти родителей и братишки. Похолодев, она слушала бывшего спецпереселенца, ноги стали ватными, плакать она не могла, потому что за столько лет почти смирилась с мыслью о том, что родителей она больше не увидит, слишком большим чудом было выжить тогда в страшной мясорубке медленного уничтожения людей.

Но чудо все-таки было: Соловей сказал ей, что Ирма живет в соседнем поселке. Елена недоверчиво покачала головой: она столько раз проезжала мимо маленькой деревеньки, на краю которой жила ее сестра.

Встреча была тихой и грустной. Молодые синеглазые женщины долго будут рассказывать друг другу обычные истории своих обычных жизней, похожих на судьбы миллионов людей, оказавшихся в водовороте страшных событий, изломавших жизни тех, кто пришел в этот мир жить, любить, хранить эту землю, эту страну, завещанную им родителями, немцами, обретшими покой на этой горькой, многострадальной, но все-таки любимой земле.

1994-ый год. Великий пост. Завтра поминальная родительская суббота. И, как всегда, рабочий день. После работы группой собираемся на перекрестке, чтобы километра два пешком пробежать до аэродрома, потом попытаться сесть на автобус.

Остановка «Роща». По тропинке через лесок – и мы в монастыре. Я давно живу в Ворсино, но мало кого знаю близко из тех, кто рядом со мной сейчас. Все разные по возрасту. Молодая Зина Юстус - я понимаю, что привело ее в монастырь: она тоже похоронила сына. Тетя Дуся Подопригора – недавно потеряла мужа. Ульяна Ивановна, Ирма Фердинандовна – о них я не знаю ничего. Просто односельчанки. Ровесницы моей мамы. Я едва догоняю их, спотыкаясь последней на узкой, заметенной сбивающим с ног ветром тропинке, которую торят они впереди. Мне стыдно признаться, что у меня нет сил, и я бегу следом, размазывая по лицу замерзающие на лету слезы. Нам повезло. Мы смогли втиснуться в автобус и вовремя попали в монастырь.

-О, ворсинцы,- с радостью произносит отец Власий, как на

родных поглядывая сквозь толстые стекла очков на запыхавшихся женщин, подходящих под благословение.

Я видела его впервые. Да и слышала о нем впервые. У меня все происходило впервые, и все было чужим, и я была чужая. Я искала

глазами отца Геннадия, который после первой в моей жизни самой горькой исповеди нашел меня в толпе после службы и тихо, глядя в

землю, сказал: «Помни, Татьяна, на Земле столько горя, что ты

должна жить так, чтобы от твоего горя другим плохо не было».

А подошедший отец Петр, успокаивая меня детским, чистым,

спокойным взглядом, рассказал историю, которая помогла мне вернуться в жизнь из полубезумного безысходного отчаяния.

Я постеснялась подойти к ним, незаметно появившимся к началу службы, боясь сделать что-нибудь не так, как надо, для меня было довольно того, что я видела их.

Я не понимаю смысла слов во время службы, но от пения сжимается горло, и я плачу. Боюсь зарыдать во весь голос и только к концу службы понимаю, мне легче, ушло давящее, беспросветное, сжимающее душу тисками.

Подходим к кресту. Стайкой выходим на заиндевелую от усилившегося вечернего мороза улицу. Вот и остановка. Женщины переговариваются о своем, вспоминают службу. Они рады, что увидели отца Власия. А я сжимаюсь от нестерпимого холода, к сырости которого я, казахстанка, не могу столько лет привыкнуть. Подтанцовываем от мороза. Час, второй – автобуса нет. И мы понимаем, что его не будет. А до Ворсино, кажется, больше десяти километров.

И тогда Ирма запела. Немного глухо зазвучали первые слова: «Слава Богу за все, слава Богу за боль и за радость…» Мы шли за ней по звенящей от мороза дороге, а она громче, уверенней переходила от песни к песне, от псалма к молитве, переложенной на простой, безыскусный народный мотив. Я не чувствовала холода и усталости, мне хотелось, чтобы эта дорога не кончалась, я подхватывала немудреный припев, который хотелось петь снова и снова: «Слава Богу за все, Слава Богу за все, Слава Богу за боль и за радость…»

Недалеко от Ермолино нас догоняет запоздалый автобус. Молодой водитель смеется, глядя на наши счастливые, радостные, побелевшие от мороза лица: «От монастыря топаете? Ну вы, бабульки, даете! Садитесь, две остановки подвезу».

Через несколько минут, выходя из автобуса, Ирма скажет: «Сынок, как зовут-то? Помолимся за тебя». – «Александром», - посерьезнев, ответит тот.

Нехотя пыхтят колеса, обдавая нас снежной пылью. Мы бодро ползем по заметенной тропе через Климкино домой. Впереди свет и тепло, огоньки родного дома. Слава Богу за все…

Теперь у нас есть свой храм. Рядом с разграбленным Божьим Домом в здании бывшей церковно-приходской школы в воскресные и праздничные дни совершается Божественная литургия. Он дорог нам так, как редко бывает дорог родной дом, потому что создан и взлелеян руками наших прихожан, среди которых первой была Ирма Фердинандовна, немка, битая, гонимая, испытавшая унижение, но сохранившая в себе мудрую силу добра и любви, передавшая ее своим детям и внукам от отца, сгинувшего в далеком поселке Сетчар в страшное безбожное лихолетье.

Я никогда не знала его, но он видится мне в мудрых, спокойных глазах его уже ставшего дедом внука Виктора, в детской простоте труженицы-внучки Елены, в непостижимой синеве глаз маленькой москвички -правнучки Кристины, в смиренной улыбке его седой дочери Линды, в песне уже ушедшей от нас Ирмы. Слава Богу за все, слава Богу за боль и за радость…

14. 03. 2007.




































Господи, не знаю, что мне делать!

Господи, не знаю, помоги…

А беда своим незримым мелом

Пишет жизни ломкие круги….


Господи, ведь я не понимаю,

Как прервать ее глухой оскал.

И ломаю душу, и ломаю…

И растет, и дыбится тоска.


Господи, пошли мне озаренье,

Темную дорогу освети.

Я не знаю, как найти спасенье,

И сбиваюсь с зыбкого пути.


Господи, не оставляй, мне плохо.

Дай дойти до смертного конца.

Дайте мне собрать любовь по крохам –

Я молю и Сына, и Отца.


Господи, накрой нас тихой сенью,

Успокой в безвыходной тоске.

Дай понять нам Истину Спасенья,

Даже если жизнь на волоске.


Понимаю – это все расплата,

Счет неумолимый и немой.

Я во всем, я только виновата…

Почему же сын страдает мой?


Я одна предстану для ответа,

Только душу сына сбереги.

Дай ему Любви, Тепла и Света.

Помоги нам, Боже, помоги…


12 июля 2011 года.












Все в мире относительно и просто:

Просты печали, радости просты,

Просты Вселенной грустные погосты,

Просты рожденья тайные цветы.

Но, этот мир безмерно усложняя,

Там ищем истину, где нет ее.

Страданье не испив, мы не узнаем

Простое назначение свое.

2005 г.




















































Дыханье жизни – светлый миг:

Мы в этом мире только гости.

Кто эту мудрость не постиг,

Тот и при жизни – на погосте.

Кто без любви, тот без тепла,

Кто сеет зло, тот и несчастен.

Кто все вокруг сожжет дотла,

Тот душу раскрошит на части.


Дыханье жизни – быстрый луч,

Блеснувший в темноте Вселенной.

Кто с Богом, тот везде могуч.

Кто с Богом, тот не знает тлена.


Дыханье жизни – теплый свет.

Как сохранить его навеки?

Никто нам не дает ответ.

Ответ таится в человеке.



24 октября 2010 года. Пансион.


































Людмиле Киселевой и Николаю Милову


Хрупкая женщина, сильный мужчина,

Снега жемчужные краски,

Тонкие руки, платка паутина на инвалидной коляске,

Мир бесконечный в безмолвном страданье,

Звуки бесчувственных слов,

Цвет черно-белый, старинные зданья –

Все обнимает Любовь.

Трудности будней, обыденность быта,

Ласковость рук и тепло.

Боль одиночества где-то забыта –

Лето Господне пришло.

Слабая женщина, сильный мужчина,

Книги, карандаши…

Жизни двоих, что слились воедино, -

Подвиг Любви и души.


2005 год



































На 48 псалом

Прислушайся, Вселенная,

Живущее все в ней,

Что в этом мире тленное,

А что всего сильней.


Богатые и бедные,

Простые все и знать,

Что мне давно поведано,

И вы должны узнать.


На гуслях я открою

Загадку вам свою,

И сердце успокою,

И притчу пропою.


Бояться во дни бедствия,

Скажите, для чего?

Ведь беззаконий следствие –

Путь века твоего.


Богатством похваляетесь,

И роскошь – ваш кумир.

Вы в роскоши валяетесь,

Весь попирая мир.


Но не искупит гроба

Пред Богом человек:

И бедный, и богатый

Свой проживают век.


Никто не будет вечен –

Могила впереди.

Кто о душе беспечен –

О жизни не суди.


Все в мире умирает:

Невежда и мудрец.

И вечность все стирает-

И впереди - конец.


А вы, невежды, верите,

Что вечен тленный дом,

И пустотою мерите,

Все, что сгниет потом.


Вы именами славите

Свой полнокровный род

Но этот мир оставите,

Бессмысленный народ.


При жизни ублажают

Бесславные себя

Подобных нарожают,

Все тленное любя.


Но в преисподней смерти

Они свой час найдут.

И праведник, поверьте,

Их поведет на суд.


Пойдут все для ответа,

И, словно глупый скот,

Там не познает света,

Во тьму уйдя, народ.
































О, Господи, прости мою печаль,

Нерадость жизни, вымученность слога,

Прости, что мне себя так часто жаль,

Что в горестях не вижу воли Бога.


Бессильность скорби женскую прости,

Слез материнских душную тревогу.

Прости за то, что не смогла найти

Своих дорог, ведущих только к Богу.


Прости за то, что в вечной суете

О чистоте души радела мало.

Прости, что изменяла простоте,

За то, что душу чистую сломала.


Прости меня за то, что не смогла

Вложить любовь в тех, кто родней и ближе,

За то, что их любви не берегла,

За то, что солнце для меня все ниже.


За то, что жжет меня и мучит боль

Моей души, невысказанной близким,

За то, что я пуста, как круглый ноль,

Застывший в моей жизни обелиском.


Прости меня и не оставь одну.

Страшна мне одиночества пустыня.

Я без Тебя опять пойду ко дну,

И без Тебя весь этот мир застынет.


Не оставляй и в радости, и зле,

Не оставляй, веди меня до срока,

Мне без Тебя на суетной земле

И страшно, и безумно одиноко.


6. 05. 2008 г.










Письмо сыну

Днем и ночью я думаю о тебе, мой мальчик. Умом я понимаю, что ты там, где Свет, Любовь, Тепло, но мое материнское, непостижимое для ума страдание держит меня в плену воспоминаний и радостных, и горьких, и страшных в своей непоправимости.

Только потеряв тебя, я поняла, какой бесценный подарок сделал для меня Господь, даруя тебя, маленького, слабого, худенького и такого долгожданного. Курносый носик, черные круглые глазки, маленькие гибкие пальчики – страх за твою хрупкую жизнь и любовь к тебе захлестывали меня. Ты много болел, я спала рядом с твоей кроваткой, как сторожевая собака, чувствуя твое дыхание, каждый поворот твоего маленького тельца, замирая от ужаса, что с тобой может что-нибудь произойти.

Я читала тебе книжки, когда ты едва начал сидеть, и первое твое слово было «Кремль»: я показывала тебе, шестимесячному подвижному карапузику, Красную площадь на цветной картинке. А в восемь месяцев ты повторял последние слова детского стихотворения, которое я читала тебе:

Обезьяна ест «баман»,

Ищет желуди «кабам»,

Ловит мошку ловкий «стиж»,

Сыр и масло любит мышь.

Сколько хлопот и волнений доставлял ты мне! Непоседливый, с пяти месяцев ты ездил в коляске только стоя, рассматривая новый и интересный мир своими черными внимательными глазенками. Ты любил этот мир, ты впитывал в себя его красоту, ты чувствовал Божью Любовь своим маленьким чутким сердечком.

Мы с твоим папой любовались тобой днем и мучились ночами, потому что ты плохо спал. Папа ходил с воспаленными от недосыпания глазами, усталый, уезжал на сутки на работу в Москву, а мы оставались одни в старом деревянном доме на краю деревни, рядом с разрушенной церковью, гулкой и страшно таинственной по ночам, с поруганным затоптанным погостом. Я слышала каждый шорох на улице, цепенела от страха, когда кто-то пытался открыть едва державшийся дверной крючок на ветхой веранде. Слава Богу, все обошлось: ночных пришельцев спугнула подъехавшая прямо под наши окна машина с влюбленными, просидевшими до утра в кабине.

Когда приехала моя мама, мы, уставшие от недосыпания, передали тебя ей, а сами рухнули, уснув спокойным сном, зная, что ты в надежных руках.

Сколько любви излили мы на тебя, и ты, добрый, всегда радостный, легкий, возвращал нам ее, вознаграждая за хлопоты и бессонные ночи.

Ты любил все, что окружало тебя: нас, бабушку и дедушку, но особенно папину тетку Лиду и ее мужа Васю, тогда еще сильно пьющего, каждую травинку, букашку, птичку, хромого утенка, облезлого приблудившегося кота, мышонка, смело разгуливавшего по кухне, потому что ты тайно подкармливал его малиновым вареньем, ты обнимал этот мир своей маленькой душой, жалея всех и сострадая всем.

А я, взвинченная и усталая от перегрузки на работе, срывалась, ругала твоего папу, которого ты любил так, как его никто никогда не любил. Ты, четырехлетний, говорил; «У меня самый красивый папа на свете».

А потом настали горькие времена: твой папа оставил нас, желая другой, беспечной, как ему казалось, и веселой жизни. Я помню, как ты переживал это предательство, жестоко изранившее твое маленькое доверчивое сердечко. Закрывшись книжкой, ты скрывал слезы, стараясь не обидеть меня, раздраженную, резкую, вспыльчивую. Я срывалась, обижая тебя, а ты обнимал меня, плачущую, не помня обиды и несправедливости, гладил и плакал от жалости ко мне. И эти слезы жгут мою душу горьким безысходным раскаянием все годы, которые я существую без тебя.

Ты любил капризного, своенравного, самолюбивого братика, родившегося вскоре после ухода твоего папы. Ты терпел его выходки и скрывал их от меня, боясь, что он будет наказан, ты защищал его, отдавал ему самый лучший, самый любимый кусочек, самую вкусную конфетку, опекая и оберегая его от любой боли, от любого неудобства.

Я видела, какие вы разные, мои дети: один, рожденный в любви и ласке, отдавал эту любовь щедрым своим маленьким сердцем, другой, словно мстя всем за недостаток любви, ощутимый им еще до рождения, сеял вокруг себя напряжение и настырное зло, испытывая от него и радость, и страдание одновременно. Но ты обожал его так, как редко старший брат может обожать младшего. В тебе не было чувства ревности от того, что все внимание переключено на это маленькое существо, вопреки всему появившееся в нашей маленькой квартирке и подчинившее всех своему непредсказуемому характеру. Ты был для него и старшим братом, и отцом, и матерью, потому что я, без денег, без зарплаты, годами не получаемой в те горькие девяностые годы, была одержима только одной мыслью: как прокормить вас.

Только теперь я поняла, сколько любви недодала вам, сколько пришлось выдержать тогда тебе, моему стойкому светлому человечку, какой поддержкой ты был для меня и братишки и каким бы вырос он в свете твоей любви и самоотверженности.

Я до малейшей частички помню тот страшный день, когда ты ушел уже навсегда. Я стирала ваши детские вещи, когда дверь вдруг с шумом распахнулась, и я услышала, как вбежал ты. Вышла в коридор – никого. Я думала, что ты хочешь меня в шутку напугать, на цыпочках подошла к комнате – никого. Мое злое, бестолковое сердце не почувствовало тогда ничего. И даже когда бледная, растерянная Люда Терешкова, прибежав ко мне, спросила, где ты, я не могла постичь, что с тобой случилась беда.

Мы бегали с Людой по рельсам, стараясь найти тебя, я видела красные пятна, размытые нудным серым дождем, но тогда я не понимала, что это твоя кровь. Я не верила, что моего ребенка может забрать смерть, это могло быть с кем угодно, только не с моими детьми, они были для меня бессмертными, как бессмертными казались родители, я никогда не сталкивалась со смертью в нашей семье, и это была первая весть, которой она напомнила о себе.

Когда в морге я увидела тебя на столе, твои легкие серебристые волосы, разметавшиеся по бледному лбу, руку, откинутую в сторону, я поняла, что непоправимое произошло.

Я гоню от себя воспоминания о тех страшных, полубезумных днях и ночах, когда тебя не стало рядом со мной. Шесть суток я не могла закрыть воспаленные, словно засыпанные пеплом глаза, пусто глядя перед собой. И только в монастыре, куда привезли меня, опасаясь за мой рассудок, я, плача, раскаиваясь за свою жесткость, грубость, почувствовала твое дыхание, теплое, легкое, словно облако ласкового, нежного пара вдруг обнявшего мое лицо. Ты жалел меня, ты давал мне понять, что ты есть, ты не исчез, ты видишь и любишь меня.

Прости меня, сынок, мой ласковый лучик любви, согревавший меня в самые тяжелые годы моей пустой жизни, прости меня за каждую слезинку, по моей вине блеснувшую в твоих глазах, за каждое злое слово, падавшее на тебя тяжелым камнем, прости за то, что не защитила тебя от беды, за то, что последние твои дни на земле были трудными и напряженными. Прости меня, мое солнышко, мой сынок.

Я верю, что ты сейчас в свете Божественной Любви, ведь любовь и ты – неразделимые понятия. Ты смотришь на нас издалека, на нашу неустроенную, полную пустой суеты жизнь, на нашу боль и отчаяние, непонимание близких, и это опять ранит твою душу. А как мне хочется обнять тебя, погладить как прежде твои пальчики, увидеть твою улыбку, ощутить твое дыхание любви и добра.

Я благодарю Бога за то, что ты не испил ужас Чечни и боль Осетии, что в твоих руках не было автомата, и ты не погубил ни единой души, за то, что ты не познал мерзости сквернословия и наркотиков, зловония пьянства и бездумного угара дикого зла, за то, что в тебе остались только светлая любовь и радость. Каждого малыша, которого везут в колясках твои одноклассники, провожаю долгим взглядом, ведь ты так же мог идти рядом с любимой и так же радоваться несмелым шагам своего первенца, но мысль о том, что ты мог испытать предательство любимой и скорбь, подлость и двуличие тех, кому ты верил, разочарование и боль потерь, пустоту времяпрепровождения и все то, что ждет нас на жизненном пути к своему концу, неотвратимому концу земной жизни, наполняет мое сердце благодарностью Господу: ведь ты с Ним, потому что ты, десятилетний, жадно ловил все, что было связано с Именем Господа. Ты просил меня разрешить носить крестик, но я запретила, и ты больше не говорил мне о Боге. Только когда через два года после твоего ухода на твое имя пришла посылка с Библией, которую ты тайно от меня выписал, где-то узнав адрес, я поняла, что ты издалека указываешь мне путь – единственный и верный: путь к Богу, путь со Христом, с Любовью.

Я люблю тебя, сынок, люблю и верю в твое бессмертие, иначе как жить? Сентябрь 2009 года.




Сверкает незатоптанный гранит.

Блеск куполов пронзительный и яркий.

Земля тобольская в себе хранит

Боль кандалов и свет молитвы жаркой.


Здесь два народа древние сплелись.

Здесь рядом и неверие, и вера.

Кресты и церкви потянулись ввысь,

Там, где ступали воины Искера.


Здесь неба жар и гибельность мороза,

Оковы покрывались мерзлой кровью.

Здесь стон с отчаяньем Прямского взвоза

И спины арестантов с потной солью.


Здесь Император попранной страны

Ступил на землю света и печали

И перекаты солнечной волны

Былую «Русь» в былой стране качали.


Два мира: мир нетрезвой пустоты,

Отрывков слов, тошнотной матершины,

Домишки деревянные, мосты.

Везде шныряют юркие машины.


Пустых домов печальные глаза,

О декабристах память, об оковах,

Здесь Божьей Матери вселенская слеза

И улица убийцы – Хохрякова.


Здесь дивный блеск Тобольского кремля

И лица просветленные, другие.

От перезвона легкого земля

Теплеет, к небу льется Литургия.


Бесценный образ Божьей красоты

Перекрывает хрупкость вечных драм.

Свет, солнце, радость жизни, чистоты

Несет в себе и дарит людям Храм.


Июль. Тобольск. 2008 г.





Я за тебя молюсь, далекий человек,

Попавший в вихрь жизни и соблазнов.

Я за тебя молюсь, свой доживая век,

Порывистый, несобранный, несвязный.

Молюсь за ту любовь, что ты давно дарил

Мне, бесконечно глупой и жестокой,

Молюсь за боль и стыд, что после приносил

Мне, поседевшей, мудрой, одинокой.

Я за тебя молюсь, склоняясь по утрам,

Своих страданий допивая чашу.

Я за тебя молюсь, чтоб ты склонился сам

И помолился за ошибки наши.

2005 г.












































Иона


Под сенью девственной в тиши

Услышал Божий глас Иона:

- Иди, скорее поспеши

В места, где жизнь без закона.


Ниневитяне, глупый род,

Позорят город свой великий,

Не понимает сей народ

Любви, распущенный и дикий.


Их злодеяния дошли

До моего Святого Взора:

Во всех местах большой земли

Не видел большего позора.


Иона встал и побежал:

-Я не могу, Господь, не буду!

Не надо мне пророчеств жал,

Ведь зло везде, всегда и всюду!


Оставь меня, Господь, я мал,

Я не достоин Воли Бога!

Он плакал, падал и бежал,

И била скользкая дорога.


-Морской простор! На корабле

Ты не найдешь меня, Владыко!

На грешной маленькой земле

Оставлю все, что страшно, дико!


Фарсис! Вот город, где смогу

Забыть Твою святую Волю!

Я убегу! Я убегу,

Забыв навек пророка долю!


Корабль вздыбился. Волна

Несла, крутя, пугая крахом,

И мгла, тяжелая, до дна

Сковала души жутким страхом.


Молились все своим богам,

Бросали кладь за борт дрожащий.

Бил ветер по лицу, ногам.

Плач раздавался громче, чаще.


Иона спал. Начальник зло

Его толкнул, ругнувшись в трюме.

Им почему-то не везло,

И море дыбилось угрюмей.


-Встань, и молись, и попроси

Ты своего Благого Бога,

Спаси нас, я прошу: спаси,-

Глядел угрюмо он и строго.


-Мы жребий бросили, и ты

Виновен в этом оказался.

Испили горькой мы беды,

А ты на все не отозвался.


Где жил ты? Где твоя страна?

Так гневен Бог твой, что же это?

В чем, нам скажи, твоя вина?

Встань перед всеми для ответа…


Он им сказал: «Да, я еврей.

Я Бога чту небес и суши.

Он повелел: «Иди скорей…»

А я бежал, я не послушал…


Мне страшен Глас Его и Лик,

Наказа мне Его не надо.

Но Он всесилен и велик,

И буря – это лишь преграда.


От Его гнева не уйти.

Он видит все, храня народы.

Пока я здесь, вам нет пути.

Вам надо бросить меня в воду».


Иону приняла волна,

Команда принесла обеты.

Он не достиг морского дна,

А судно озарилось светом.


И повелел Господь киту,

Чтоб проглотил в тот миг Иону.

Три дня, взирая темноту,

Он плакал и молил со стоном.

-Я от Очей Твоих отнят

И храм свой древний не увижу.

И, смрадом неземным объят,

Свою я трусость ненавижу.


Ты только выведешь из зла,

Бессмысленна моя дорога.

Я все исполню, и дела

Мои прославят Имя Бога.


На сушу выброшен пророк.

Усталый, руки, словно сажа.

Он понял: наступил тот срок,

Когда он Волю Бога скажет.


Сказал ему Господь: «Пророк!

Ниневия во зле и горе.

И только сорок дней ей срок,

Чтоб покориться Моей Воле».


И шел Иона, и стонал,

Кричал, и плакал, и молился.

Он страшен был. И стар и мал

Его в испуге сторонился.


Услышал, содрогнувшись, царь

И понял, что пришла расплата.

И понял он, как предки встарь,

Что все поругано, распято.


Воззвал в тиши: «Остановись,

Народ и все, что еще дышит,

И только Богу поклонись!

Он вечен! Он велик! Он слышит!


Провозглашаю, чтоб ни скот,

Ни овцы, ни волы, ни люди

Не ели, не касались вод,

Пока прощения не будет».


И, вретищем себя покрыв,

Все люди к Богу возопили,

Себя от злобы отвратив,

Все о насилии забыли.


-Быть может, милость снизойдет

На нас, и Божий гнев утихнет,

И пощадит Он свой народ –

Мы не погибнем – радость вспыхнет…


И пожалел опять Господь

Народ, страдающий, неверный.

Он пощадил их жизнь и плоть

И оградил от зла и скверны.


В недоуменье, раздражен,

Взмолился Господу Иона:

-Ты пощадил мужей и жен,

Что жили дико, без закона!


Зачем тогда мои труды?

Зачем им говорил о сроках,

Раз можно избежать беды?

Ведь не сбылись слова пророка!


Теперь мне лучше умереть,

Возьми скорее мою душу,

Стереть из памяти! Стереть,

Что говорил Ты: «Все разрушу».


Палил нещадно пыльный зной.

Из города Иона мчится.

Под кущей маленькой одной

Он ждет, что с городом случится.


Растенье нежное над ним

Господь растит, чтобы под тенью

От солнца жаркого храним,

Он исчерпал свое смятенье.


Иона рад. Прохладный ствол

Пророк ласкает, нежно гладя,

Забыв, что мир и глух, и зол,-

Любовь в его душе и взгляде.


А ночью нежный стебелек

Червь подточил, и сник побег.

И ветер зной с собой повлек.

И ужаснулся человек.


Палимый зноем, он поник,

О смерти Господа моля.

И этот безнадежный крик

Услышит небо и земля.


Сказал ему Господь тогда:

- Ты огорчен, хоть не растил,

Не приложил к нему труда,

Но дорог он тебе и мил.


Одну лишь ночь и день один

Ствол защищал тебя, храня.

Не приложил к нему ты сил.

Теперь, пророк, пойми меня.


Ниневия – великий град:

Сто двадцать тысяч человек

Покаялись с мольбой – Я рад

И пощадил их трудный век.


Они слабы, как лепестки.

От зла их надо излечить.

Ведь правой, левой ли руки

Там не умеют различить.


29 07 2011 г. Ул. Лесная. Балабаново.

Протоиерею Анатолию Шутько


Есть возраст мудрости и света,

В своей  неброской простоте

Он дан для верного совета,

Что душу держит в чистоте.

 

Священник сельский, необычный,

Очки, седая борода

И голос, ровный и привычный -

Не изменили Вас года.

 

В том Божий Промысел таился,

Чтоб белорусский паренек

По Воле Божьей превратился

В проводника Его дорог.

 

Всего не выразишь стихами:

Крепка связующая нить.

Наш мир, измученный грехами,

Господь послал Вас изменить.

 

Мы с Вами вместе постигаем:

Душа первична, а не плоть,

Есть жизнь вечная, другая,

Определил ее Господь.

 

Жизнь новым светом осветилась,

Ушли сомненья, пустота.

Мы с Вами постигаем Милость,

Любовь и Истину Христа.

 

Годами душу не измерить,

Ведь у нее стезя своя.

Вы научили жить и верить

В простую мудрость бытия.

 

Любовь свою мы Вам приносим,

В дар отдаем свои сердца.

И о продленье лет Вам просим

Сейчас Небесного Отца.


23 марта 2011 года

 

 

 

 


















Сборник «Дорога домой» представляет и стихотворения, и прозу, основанные на жизненном и нравственном опыте автора.
  • Русский язык и литература
Описание:

 

Сборник «Дорога домой» представляет и стихотворения, и прозу, основанные на жизненном и нравственном опыте автора. Особое внимание уделено стихотворным переложениям фрагментов Библии, используемым в процессе духовно-нравственного воспитания в школе.

 

В своей словесной пустоте,

 

В усердии не зная меры,

 

Мы забываем о Христе

 

И попираем Символ  Веры.

 

 

 

Схем, папок,  умных диаграмм

 

В трудах научных множа груды,

 

В рекламе методов, программ

 

Не видим зернышек Иуды.

 

 

 

На любованье и на суд

 

Свои суждения выносим.

 

Но все они нас не спасут.

 

И не о  том мы Бога просим.

 

 

 

Он на  Кресте, он на Крови

 

В страданье вечном и печали.

 

Любви, не жертвы, а любви!

 

Все, все потом – Любовь вначале.

 

Автор Абрамова Татьяна Ивановна
Дата добавления 20.12.2014
Раздел Русский язык и литература
Подраздел
Просмотров 636
Номер материала 8534
Скачать свидетельство о публикации

Оставьте свой комментарий:

Введите символы, которые изображены на картинке:

Получить новый код
* Обязательные для заполнения.


Комментарии:

↓ Показать еще коментарии ↓