Главная / Русский язык и литература / Методическая разработка урока "Н.С.Гумилев. Личность и трагическая судьба поэта и поэзии"

Методическая разработка урока "Н.С.Гумилев. Личность и трагическая судьба поэта и поэзии"

ГОБУ СПО ВО “ОСТРОГОЖСКИЙ АГРАРНЫЙ ТЕХНИКУМ”




М Е Т О Д И Ч Е С К А Я Р А З Р А Б О Т К А



П О дисциплине " Л И Т Е Р А Т У Р А "



николай степанович гумилёв (1886 - 1921).

Личность и трагическая судьба

поэта и поэзии.



ПРЕПОДАВАТЕЛЬ ЕГОРОВА С.А.







Оглавление







П Р Е Д И С Л О В И Е


Тема методической разработки выбрана неслучайно , методичес­ких материалов по творчеству Н.С.Гумилев очень мало, до некоторо­го времени эта тема не изучалась в общеобразовательных учреждени­ях , в учебниках жизнь поэта не освещалась до 1997 года .

Цель методической разработки: помочь преподавателям русского языка и литературы раскрыть для учащихся личность великого русс­кого поэта, ознакомить с творчеством и трагической судьбой Н.С.Гумилева.

По материалу предлагаемый урок— лекция-монтаж. В сообщении материала ведущая роль принадле­жит учителю, но в нем принимают участие четыре группы ранее подго­товленных студентов. Желая вызвать особый интерес к уникальной лич­ности поэта, введены в организацию материала элементы поисковой игры-загадки.

Проведение урока по этой разработке позволит научить учащихся воспринимать образную речь , развивать навыки самостоятельного анализа и оценки художественной речи, подготовки сообщений по нескольким источникам .

Материал методической разработки может использоваться и при подготовке классных тематических часов.


ОСНОВНАЯ ЧАСТЬ

Цель урока:

1) раскрыть личность поэта , ознакомить студентов с биографией и творчеством поэта; про­будить интерес к личности Гумилева, дать понятие о ее многогранности;

2) развивать чуткость восприятия образной речи ; навыки самостоя­тельного анализа и оценки художественной речи, подготовки со­общений по нескольким источникам , выразительного чтения сти­хотворений , в том числе и выученных наизусть ;

3) воспитывать гордость за национальное литературное наследие , интерес к жизни и творчеству Н.С.Гумилева , мастера русского поэтического слова .


Тип урока : сообщение новых знаний, лекция-монтаж с элементами поисковой игры-загадки.


Методы проведения : доклады учащихся, анализ и выразительное чтение стихотворений наизусть , творческая работа “малыми группами”, запись фактов биографии и отрывков стихо­творении, наиболее заинтересовавших учащихся.

Место проведения : учебный кабинет.

Время проведения : 90 минут.

Оборудование : сборники стихотворений, книги о жизни и твор­честве поэта, раздаточный материал.

Ход урока:

1. Организационный момент .

2. Изучение нового материала .

Вступительное слово преподавателя.

Говорят, если хочешь найти готовый роман, возьми жизнь любого мало-мальски замечательного человека XVIII века и мо­жешь ничего не добавлять. Но это же можно сказать и о многих людях Серебряного века. Сегодня я предлагаю вам послушать несколько расска­зов из жизни того времени. Они основаны на подлинных фактах. Но пока мы не называем имен действующих лиц. Мы скрыли их за «псевдонима­ми». Перед вами возникнут штрихи из жизни

путешественника,

авантюриста,

воина,

эстета-аристократа,

книжника,

романтически влюбленного поэта.

Ваша задача — угадать, о ком идет речь. Постараться увидеть жи­вое лицо конкретного человека за каждым рассказом.

Все наши рассказы начинаются с детства...



Путешественник.


Еще мальчишкой он увлекался зоологией и географией, дома завел разных животных: белку, морских свинок, белых мышей, птиц. А когда дома читали описание какого-нибудь путешествия, всегда следил по кар­те за маршрутом путешественников. Он бредил «Музой Дальних Стран­ствий».


Капитаны.

На полярных морях и на южных,

По изгибам зеленых зыбей,

Меж базальтовых скал и жемчужных

Шелестят паруса кораблей.

Быстрокрылых ведут капитаны,

Открыватели новых земель,

Для кого не страшны ураганы,

Кто изведал мальстремы и мель,

Чья не пылью затерянных хартий,

Солью моря пропитана грудь,

Кто иглой на разорванной карте

Отмечает свой дерзостный путь.

И, взойдя на трепещущий мостик,

Вспоминает покинутый порт,

Отряхая ударами трости

Клочья пены с высоких ботфорт.

Или, бунт на борту обнаружив,

Из-за пояса рвет пистолет,

Так, что сыпется золото с кружев,

С розоватых брабантских манжет.

Пусть безумствует море и хлещет,

Гребни волн поднялись в небеса,-

Ни один пред грозой не трепещет,

Ни один несвернет паруса.

Разве трусам даны эти руки,

Этот острый, уверенный взгляд,

Что умеет на вражьи фалуки

Неожиданно бросить фрегат.

Меткой пулей, острогой железной

Настигать исполинских китов

И приметить в ночи многозвездной,

Охранительный свет маяков?


В 1906 году он совершает свое первое путешествие, по тем временам довольно обыкновенное, - в Париже, где учится в Сорбонне; часто бывает в Лувре, зачарован готикой собора Норт-Дам... Затем - Италия, древние, гордые города-государства, самые названия которых звучат как музыка: Болонья, Падуя, Флоренция, родина гениев, в том числе - великого Данте; Равенна, где его могила; наконец, легендарный Рим: Капитолий, волчица - символ Вечного города; это она, по преданию, выкормила основателей Рима - близнецов Ромула и Рема.


Рим.

Волчица с пастью кровавой

На белом,белом столбе,

Тебе, увенчанной славой,

По праву привет тебе.

С тобой младенцы, два брата,

К сосцам стремятся припасть.

Они не люди, волчата,

У них звериная масть.

Не правда ль, ты их любила,

Как маленьких, встарь когда,

Рыча от бранного пыла,

Сжигали они города.

Когда же в царстве покоя

Они умчались, как вздох,

Ты, долго и страшно воя,

Могилу рыла для трех.

Волчица, твой город тот же

У той же быстрой реки.

Что мрамор высоких лоджий,

Колонн его завитки,

И лик мадонн вдохновенный,

И храм святого Петра,

Покуда здесь неизменно

Зияет твоя нора,

Покуда жесткие травы

Растут из дряхлых камней

И смотрит месяц кровавый

Железных римских ночей?!

И город цезарей дивных,

Святых и великих пап,

Он крепок следом призывных,

Косматых звериных лап.


Потом последовали Греция, Константинополь, Швеция, Норвегия и, наконец, его любимая Африка...


Сообщение студента.

Из “Африканского дневника”.

Я побывал в Африке три раза, и в общей сложности провел в этой стране почти два года. Я прожил три месяца в Хараре, я бывал у раса Тафари, некогда губернатора этого города. Я жил также четыре месяца в столице Абиссинии, Аддис-Абеба, где познакомился со многими министрами и вождями и был представлен ко двору бывшего императора рссийским поверенным в делах в Абиссинии. Свое последнее путешествие я совершил в качестве руководителя экспедиции, посланной Российской Академией наук...У меня есть мечта,живучая при всей трудности ее выполнения: пройти с юга на север Данакислую пустыню,лежащую между Абиссинией и Красным морем, исследовать нижнее течение рекиГаваша, узнать рассеянные там неизвестные загадочные племена.

Номинально они находятся под властью абиссинского правитель­ства, фактически свободны. И так как все они принадлежат к одному племени данакилеп, довольно способному, хотя очень сви­репому, их можно объединить и, найдя выход к морю, цивилизо­вать... В семье народов прибавится еще один сочлен.





Слово преподавателя.

Он ловил акул в южных морях, углублялся в джунгли и пустыни, охотился на львов, переправлялся через реку с крокодилами, болел тропической лихорадкой... Вот лишь одно из его приключений.


Сообщение студента.

Из воспоминаний А.С.Сверчковой.

В пути караван встретился с двумя абиссинцами, которые шли к пророку Гуссейну, чтобы он помог отыскать пропавшего мула. Н.С. заинтересовался и повел караван к жилищу пророка... Гуссейн принял европейцев с почетом, остался доволен поднесенными по­дарками, позволил им все осмотреть... Для испытания греховно­сти человека служили два больших камня, между которыми был узкий проход, надо было раздеться догола и пролезть между ними. Если кто застревал, он умирал в страшных мучениях, и никто не смел протянуть ему руку, никто не смел подать ему кусок хле­ба или чашку воды. В этом месте валялось немало черепов и кос­тей. Как ни отговаривал дядю племянник, он все-таки решил сде­лать опыт — пролезть между камнями... Все кончилось благопо­лучно, и племянник поспешил увести караван подальше, пока дя­дюшка не выдумал еще какой-нибудь опыт.


Вступление.

Оглушённая рёвом и топотом,

Облеченная в пламя и дымы,

О тебе, моя Африка, шёпотом

В небесах говорят серафимы.

И твой открывая Евангелие.

Повесть жизни ужасной и чудной,

О неопытном думают ангеле,

Что приставлен к тебе, безрассудной.

Про деяния свои и фантазии.

Про звериную душу послушай,

Ты, на дереве древнем Евразии

Исполинской висящая грушей.

Обреченный тебе, я поведаю

О вождях в леопардовых шкурах,

Что во мраке лесов эа победою

Водят полчища стройных и хмурых.

О деревнях с кумирами древними,

Что смеются с улыбкой недоброй,

И о львах, что стоят над деревнями

И хвостом ударяют о рёбра.

Дай а это дорогу мне торную

Там, где нету пути человеку.

Дай назвать моим именем черную.

До сих пор не открытую реку.

И последнюю милость, с которою

Отойду я в селенья святые,

Дай скончаться подтай сикоморою.

Где с Христом отдыхала Мария .


Но не только поиском приключений занят он в своих путешестви­ях; он собирает для музея антропологии и этнографии в Петербурге предметы культа, произведения искусства африканских племен (по его возвращении коллекцию придется сдавать целую неделю — так она была велика); он записывает песни, легенды, сказания...

Почему он так любил «свою Африку»? За экзотику? За огромность неисследованного? За гостеприимство? («...нельзя сказать, что Африка негостеприимна, ее леса равно открыты для белых, как и для черных, к ее водопоям по молчаливому соглашению человек подходит раньше зверя. Но она ждет именно гостей и никогда не признает их хозяевами»).


Сообщение студента.

Из воспоминаний О.Мочаловой.

Он говорил: «Самое ужасное — мне в Африке нравится обыденностъ... Быть пастухом, ходить по тропинкам, вечерами сидеть у плетня. Старухи живут интересами племянников и внуков, их взаимоотношениями, имуществом, а старики ходят в поле, ро­ются в земле, собирают травы, колдуют...»


Прапамять.

И вот вся жизнь! Круженье, пенье,

Моря, пустыни, города,

Мелькающее отраженье

Потерянного навсегда.

Бушует пламя, трубят трубы,

И кони рыжие летят,

Потом волнующие губы

О счастье, кажется, твердят.

И вот опять восторг и горе,

Опять, как прежде, как всегда,

Содою гривой машет море.

Встают пустыни, города.

Когда же, наконец, восставши

От сна, я буду снова я, —

Простой индиец, задремавший

В священный вечер у ручья?





Авантюрист.


Слово преподавателя.

В детстве он организовал в гимназии тайное общество, где был известен под именем Брамы-Тамы. В здании гимназии, в люд­ской, заброшенном леднике, в пустом подвале устраивались собрания членов общества при свечах, в самой конспиративной обстановке. Маль­чики были помешаны на тайных ходах, подземельях, заговорах и интри­гах, выстукивали в доме стены, лазали по подвалам и чердакам, искали клады, разочаровывались и снова увлекались. Предводителю общества полагалось быть «кровожадным»; это единственное, что ему никак не удавалось... Наконец, в доказательство этого свойства, он откусил голову живому карасю, но от подобных «испытаний» отказался раз и навсегда... Это было в 1898 году, а в 1921 он был расстрелян за участие в заговоре.

Он все время искушал судьбу. Ирина Одоевцева вспоминает,

что он, не будучи ни фанатично верующим, ни рьяным монархистом, проходя мимо церкви... всегда останавливался, снимал свою уша­стую шапку и истово осенял себя широким крестным знамением, «на страх врагам». Именно «осенял себя крестным знамением», а не просто крестился.

Прохожие смотрели на него с удивлением. Кое-кто шарахался в сторону. Кое-кто смеялся. Зрелище действительно было удиви­тельное. Он, длинный, узкоплечий, в широкой дохе с белым рисун­ком по подолу, развевающемуся как юбка вокруг его тонких ног, без шапки на морозе, перед церковью мог казаться не только странным, но и смешным. ,

Но чтобы в те дни решиться так резко подчёркивать свою при­верженность к гонимому «культу», надо было обладать граждан­ским мужеством.

Гражданского мужества у него было больше, чем требуется. Не меньше, чем легкомыслия.

Однажды на вечере поэзии у балтфлотовцев, читая свои афри­канские стихи, он особенно громко и отчетливо проскандировал:

Я бельгийский ему подарил пистолет

И портрет моего государя.

По залу прокатился протестующий ропот. Несколько матросов вскочило. Он продолжал читать спокойно и громко, будто не за­мечая, не удостаивая вниманием возмущенных слушателей.

Кончив стихотворение, он скрестил руки на груди и спокойно об­вёл зал своими косыми глазами, ожидая аплодисментов.

Он ждал и смотрел на матросов. Матросы смотрели на него. И аплодисменты вдруг прорвались, загремели, загрохотали.

Всем стало ясно: он победил. Так ему здесь еще никогда не апло­дировали.


А была минута, мне стало даже страшно стало, — рассказы­вал он, возвращаясь со мной с вечера. — Ведь мог же какой-нибудь товарищ-матрос, «краса и гордость красного флота», вынуть свой небельгийский пистолет и пальнуть в меня, как палил в «портрет моего государя». И, заметьте, без всяких для себя не­приятных последствий, В революционном порыве, так сказать.

Я сидела в первом ряду между двумя, балтфлотцами. И так испу­галась, что у меня, несмотря на жару в зале, похолодели ноги и руки. Но я не думала, что и ему было страшно.

И даже очень страшно, — подтвердил он. — А как же иначе? Только болван не видит опасности и не боится ее. Храбрость и бесстрашие не синонимы. Нельзя не бояться того, что страшно. Но необходимо уметь преодолеть страх, а главное, не показывать вида, что боишься. Этим я сегодня и подчинил их себе. И до чего приятно.

Он любил искушать судьбу. Это проявлялось во всем — от мело­чей (например, он любил ездить верхом на необъезженных лошадях), до вещей более серьезных: известна, например, история о том, как он вызвал на дуэль поэта Волошина... Правда, «классической», кровавой дуэли не получилось...


Сообщение студента.

Из воспоминаний Николая Чуковского.

Местом дуэли выбрана была, конечно. Черная речка, потому что там дрался Пушкин с Дантесом. Он прибыл к Черной речке с се­кундантами и врачом точно в назначенное время, прямой и тор­жественный, как всегда. Но ждать ему пришлось долго. С Мак­сом Волошиным случилась беда, — пробираясь к Черной речке пешком, он потерял в глубоком снегу калошу. Без калоши Макс ни за что не соглашался двигаться дальше и упорно, но безуспешно искал ее вместе со своими секундантами. Тогда он, озябший, ус­тавший ждать, пошел навстречу и тоже принял участие в поис­ках калоши...

Он рассказывал о дуэли насмешливо, снисходительно, с сознанием собственного превосходства... Макс же — добродушнейшее смеясь над собой.


Слово преподавателя.

Да, он любил искушать судьбу и играть в прятки со смертью.


Старый конквистадор.

Углубись в неведомые горы,

Заблудился старый конквистадор.

В дымном небе плавали кондоры.

Нависали снежные громады.

Восемь дней скитался он без пищи,

Конь издох, но под большим уступом

Он нашел уютное жилище,

Чтоб не разлучаться с милым трупом.

Там он жил в тени сухих смоковниц,

Песни пел о солнечной Кастилье,

Вспоминал сраженья и любовниц.

Видел то пищали, то мантильи.

Как всегда, был дерзок и спокоен

И не знал ни ужаса, ни злости.

Смерть пришла, и предложил ей воин

Поиграть в изломанные кости .



Воин.

В детстве он устраивал баталии всех родов войск; имея изрядную коллекцию оловянных солдатиков, нередка вовлекал в эти игры старшего брата Дмитрия. Но чаще, обучая своих «солдат» храбрости и бесстра­шию, придумывал сложные военные операции, сражаясь сам за обоих противников.

В гимназии он увлек оловянными солдатиками своих сверстников. Устраивались примерные сражения, в которых каждый гимназист вы­ставлял целую армию — до 5000 солдатиков.

В 1905 году, когда ему было 19 лет, он, насмотревшись на раскле­енные на стенах домов и в витринах магазинов мажорные картинки побе­доносных действий русской армии, решил, как “гражданин и патриот России”, непременно ехать добровольцем на фронт. Родным и друзьям с трудом удалось его отговорить, втолковав ему всю позорную бессмыс­ленность бойни на Дальнем Востоке. На его жизнь выпала другая вой­на — Первая мировая.

Он сразу же решил идти на фронт:

И в реве человеческой толпы,

В гуденье проезжающих орудий.

В немолчном зове боевой трубы

Я вдруг услышал песнь моей судьбы

И побежал, куда бежали люди...

Он начал хлопотать, чтобы его приняли на военную службу, от ко­торой был ранее освобожден по зрению. Надо было получить разрешение стрелять с левого плеча. Это было нелегко, но он своего добился: был принят добровольцем (их тогда называли “охотниками”) с предоставле­нием выбора рода войск; выбрал кавалерию, хотя совершенно не умел драться шашкой и учился этому частным образом.

В конце сентября был назначен в маршевый эскадрон лейб-гвар­дии уланского Ея Величества полка и 17 октября, в Восточной Пруссии, принял свой первый бой...

О храбрости его ходили легенды. Но удивительнее храбрости бы­ло, пожалуй, другое: он, человек, привыкший к комфорту (хотя его ни в коей мере нельзя было назвать прихотливым), в мирной жизни поражав­ший своей внешней чопорностью, аккуратностью костюма и белизной крахмальных воротничков, не только “безропотно сносил” все тяготы похода, но вел себя так, будто всю жизнь ему приходилось не слезать с седла и не есть по нескольку дней, стаскивать сапоги с распухших ног, разрезая голенища; он мог бы сказать о себе словами известного героя известного романа: “от пуль не прятался и шелкового белья от вшей не носил...”

Наступление.

Та страна, что могла быть раем,

Стала логовищем огня.

Мы четвертый день наступаем,

Мы не ели четыре дня.

Но не надо яства земного

В этот страшный и светлый час,

Оттого, что Господне слово

Лучше хлеба питает нас.

И залитые кровью недели

Ослепительны и легки,

Надо мною рвутся шрапнели,

Птиц быстрей взлетают клинки.

Я кричу, и мой голос дикий.

Это медь ударяет в медь,

Я, носитель мысли великой,

Не могу, не могу умереть.

Словно молоты громовые

Или воды гневных морей,

Золотое сердце России

Мерно бьётся в груди моей.

К так сладко рядить победу,

Словно девушку, в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага .

24 декабря 1914 года он был награжден Геогиевскнм крестом IV степени, 15 января 1915 года за отличие в делах против германцев произ­веден в унтер-офицеры...

Однажды провел ночь в седле при сильном морозе и заболел вос­палением легких. В жару и бреду был направлен на лечение в Петроград; не долечившись, буквально сбежал из госпиталя. С тех пор еще несколь­ко раз будет обостряться процесс в легких, и каждый раз он будет упрямо возвращаться на фронт, невзнрая на плохое состояние; а в госпитале, едва очнувшись от забытья, писать свои “Записки кавалериста”.

За бой 6 июля 1915 года — представлен ко второму Георгиевскому кресту и производству в прапорщики...

В чем секрет его необыкновенной отваги? Может быть, он мечтал о смерти в бою (“Есть так немного жизней достойных, но одна лишь достойна смерть”)? Или был уверен в том, что его не убьют? И, действи­тельно, пули не тронули его.



Книжник.


. Слово преподавателя.

Читать он выучился сравнительно поздно — шести лет; но уже к двенадцати годам перечитал обширную библиотеку родителей и то, что могли предложить друзья дома и просто знакомые. Родителям пришлось договориться с букинистами. С тех пор его комната стала на­полняться книгами, книгами, книгами...


* * *

У меня не живут цветы,

Красотой их на миг я обманут,

Постоят день, другой и завянут,

У меня не живут цветы.

Да и птицы здесь не живут,

Только хохлятся скорбно и глухо,

А наутро — комочек из пуха...

Даже птицы здесь не живут.

Только книги в восемь рядов,

Молчаливые, грузные темы,

Сторожат вековые истомы,

Словно зубы в восемь рядов.

Мне продавший их букинист,

Помню, был и горбатым, и нищим...

...Торговал эа проклятым кладбищем

Мне продавший их букинист .


Чтение становится любимым занятием; любимым писателем — Пушкин, наукой— наука о литературе. В это время он делает своему отцу целые доклады о современной литературе.

В четырнадцать лет он увлекается философией, читает произведе­ния основных русских и зарубежных светил; особенно привлекает его Владимир Соловьев. В 1906 году он становится студентом Сорбонны. Целыми ящиками отправляет оттуда книги — на французском, итальян­ском, латыни...

Начитанность его и образованность были удивительны; современ­ники отмечают, что, казалось, не было таких вещей, о которых он ничего не знал, начиная от сортов французского сыра или итальянских вин и кончая сложнейшими философскими вопросами. Немногими словами он мог очертить любую историческую эпоху так, что слушателю казалось, будто он сам побывал в том времени.

Не случайно в 1910 - 20 годы он пишет цикл статей “Письма о русской поэзии”, остающихся во многом верными и до сих пор; является членом редколлегии издательства “Всемирная литература”, заведует от­делом французской культуры в Институте Живого Слова, преподает историю и теорию поэзии, редактирует переводную литературу и сам пере­водит (список переведенных им с разных языков авторов превышает два десятка)... И все это — в какие-нибудь три года (1918 — 1921)!

И какие это были годы! Стоял вопрос не просто о создании усло­вий для работы — о выживании русской интеллигенции в буквальном, физическом смысле. Не было продуктов. Не было дров, а морозы стояли лютые...

И в эти морозы, во времена частых винтовочных выстрелов и гра­бежей на улицах, он не изменил своей ежедневной привычке, потребно­сти, долгу — самообразованию. В те годы он был одним из немногих, если не единственным, постоянным посетителем библиотек.


Читатель книг.

Читатель книг, и я хотел найти

Мой тихий рай в покорности сознанья.

Я их любил, те странные пути,

Где нет надежд и нет воспоминанья.

Неутомимо плыть ручьями строк,

В проливы глав вступать нетерпеливо,

И наблюдать, как пенится поток,

И слушать гул идущего прилива!

Но вечером... О, как она страшна,

Ночная тень за шкафом, за киотом,

И маятник, недвижный, как луна,

Что светит над мерцающим болотом!


Аристократ (эстет).


Слово преподавателя .


С детства он хотел быть оригинальным, ни на кого не похожим. В гимназии в альбоме одной из подруг, где писавшие отвечали на вопросы: “Какой ваш любимый цветок и дерево, любимое блюдо, лю­бимый писатель?” (причем гимназистки обычно писали: цветок— роза или фиалка, дерево — береза или липа, блюдо — мороженое, писатель — Чарская, автор повестей о гимназической жизни и первой любви, гимна­зисты же предпочитали дуб или ель, из блюд — гуся или борщ, писате­лей — Майн Рида и Жюля Верна, цветок же игнорировали), он писал, не задумываясь: дерево— баобаб, цветок— орхидея, блюдо— канандер, писатель — Оскар Уайльд. Ни баобабов, ни орхидей он тогда еще не ви­дел, канандером называл блюдо, на самом деле именующееся “камамбером” (сорт сыра). А вот Оскар Уайльд, книги которого были столь же изысканны, утонченны и необычны, как и их автор, действительно был его любимым писателем...

И.Одоевцева вспоминает его рассказ о своей юности.

Я ведь всегда был снобом и эстетом. В четырнадцать лет я про­читал “Портрет Дориана Грея” и вообразил себя лордом Генри. Я стал придавать огромное значение внешности и считал себя очень некрасивым. И мучился этим. Я действительно, должно быть, был тогда некрасив — слишком худ и неуклюж:. Черты мое­го лица ещё не одухотворились — ведь они с годами приобретают выразительность и гармонию. К тому же, как часто у мальчи­шек, ужасный цвет кожи и прыщи. И губы очень бледные. Я по вечерам запирал дверь и, стоя перед зеркалом, гипнотизировал се­бя, чтобы стать красавцем. Я твёрдо верил, что могу силой воли переделать свою внешность. Мне казалось, что другие не замеча­ют, не видят, как я хорошею. А они действительно не замечали.


Любимый писатель на тот период — Оскар Уайльд, любимый ге­рой литературы — Дон Жуан.


Дон Жуан.

Моя мечта надменна и проста:

Схватить весло, поставить ногу в стремя

И обмануть медлительное время,

Всегда лобзая новые уста.

А в старости принять завет Христа,

Потупить взор, посыпать пеплом темя

И взять на грудь спасающее бремя

Тяжёлого железного креста!

И лишь когда средь оргии победной

Я вдруг опомнюсь, как лунатик бледный,

Испуганный в тиши своих путей,

Я вспоминаю, что, ненужный атом,

Я не имел от женщины детей

И никогда не звал мужчину братом .

И, подобно Дон Жуану, он был галантным рыцарем.


Сообщение студента.

Из воспоминаний Надежды Войтинской.

Он проповедовал кодекс средневековой рыцарственности... он ме­ня всегда называл “дамой”. Ни капли увлечения ни с моей, ни с его стороны, но он инсценировал поклонение и уважение. Это была чистейшая игра...

...как-то мы пойти на берег моря. Я бросила что-то на лед: «Вот, рыцарь, достаньте штуку». Лед подломился, и он попал в ледяную воду... Я не видела, чтобы он когда-нибудь рассердился. Я его дразнила, изводила. Он умел сохранять торжественный вид, когда над ним смеялись. Никогда не обижался. Он был недоступен на­смешке. Приходилось переставать смеяться, так. как он отвечал серьезно и спокойно.


Слово преподавателя.

И, подобно Дон Жуану, этот сухощавый, изящный и чо­порный человек, которого нельзя было назвать красавцем, был покорите­лем женских сердец. И каких сердец! В него влюблены утонченнейшие из утонченных, умнейшие из умных; прекраснейшие из прекрасных; и он постоянно в кого-то влюблен — но отгорает быстро, как порох.


* * *

Он поклялся в строгом храме

Перед статуей мадонны,

Что он будет верен даме,

Той, чьи взоры непреклонны.

И забыл о тайном браке,

Всюду ласки расточая.

Ночью был зарезан в драке

И пришёл к преддверьям рая.

«Ты ль в моём не клялся храме, —

Прозвучала речь мадонны, —

Что ты будешь верен даме,

Той, чьи взоры непреклонны?

Отойди, не эти жатвы

Собирает Царь Небесный.

Кто нарушил слово клятвы,

Гибнет, Богу неизвестный».

Но, печальный и упрямый,

Он припал к ногам мадонны:

«Я нигде не встретил дамы,

Той, чьи взоры непреклонны» .

И лишь одна любовь преследует его всю жизнь — великая и без­надежная.


Она.

Я знаю женщину: молчанье,

Усталость горькая от слов

Живёт в таинственном мерцанье

Её расширенных зрачков.

Её душа открыта жадно

Лишь медной музыке стиха,

Пред жизнью дольней и отрадной

Высокомерна и глуха.

Неслышный и неторопливый,

Так странно плавен шаг её,

Назвать нельзя её красивой,

Но в ней всё счастие моё.

Когда я жажду своеволий

И смел и горд, — як ней иду

Учиться мудрой сладкой боли

В её истоме и бреду.

Она светла в часы томлений

И держит молнии в руке,

И чётки сны её, как тени

На райском огненном песке .


Он встретил ее в 1903 году, в Царскосельской гимназии, где они учились. Ему было семнадцать, ей— пятнадцать. Начиналось все, по­добно тысячам начал, как гимназическая полудружба-полулюбовь. вме­сте ходили на каток, на детские балы, на гастроли знаменитой балерины Айседоры Дункан; залезали на Турецкую башню, участвовали в благо­творительном спектакле, были даже на нескольких спиритических сеан­сах, хотя и относились к ним весьма иронически. Ее фамилия была — Горенко. Анна Горенко.

В октябре 1905 года он стал наконец бывать в ее доме, познако­мился с семьей. Несколько раз делал предложение и ... получал отказ за отказом. После одного из них он отправился к морю: сводить счеты с жизнью. Но вместо трагедии получился фарс: он был задержан полицей­ским, принявшим его за бродягу. В другой раз выпил яд — но яд оказался старым, выдохшимся, и его нашли без сознания в Булонском лесу, в глубоком рву старинных укреплений. Казалось, сама судьба хранила его.

Он боролся — но ничего не мог с собой поделать. Однажды он приехал к ней на дачу Шмидта.


Сообщение студента .

Из воспоминаний Анны Горенко.

У меня была свинка, и лицо мое было до глаз закрыто, чтоб не видно было страшной опухоли. Он просил меня открыть лицо, го­ворил: “Тогда я вас разлюблю!” Я открывала лицо, показывала, но он не переставал любить, говорил только, что я похожа на Ека­терину II.



Слово преподавателя .

Наконец 25 апреля 1910 года в Николаевской церкви се­ла Никольская слободка они обвенчались. Но счастья им не было. Поче­му? Нам остается только предполагать, опираясь на свидетельства людей, хорошо их знавших, подобно Валерии Срезневской, многолетней, с само­го детства и до конца жизни, подруге Анны.


Сообщение студента .

Из воспоминаний Срезневской.

Оба они были слишком свободными и большими людьми для пары воркующих голубков... Их отношения скорее бычи тайным едино­борством с ее стороны для самоутверждения как свободной женщины, с его стороны — желанием не поддаваться никаким колдовским чарам и остаться самим собой, независимым и власт­ным... увы, без власти над этой вечно ускользающей от него мно­гообразной и не подчиняющейся никому женщиной.

Отравленный.


Ты совсем, ты совсем снеговая,

Как ты странно и страшно бледна!

Почему ты дрожишь, подавая

Мне стакан золотого вина?”

Отвернулась печальной и гибкой...

Что я знаю, то знаю давно,

Но я выпью, я выпью с улыбкой

Всё налитое ею вино.

А потом, когда свечи потушат

И кошмары придут на постель,

Те кошмары, что медленно душат,

Я смертельный почувствую хмель...

И приду к ней, скажу: “Дорогая,

Видел я удивительный сон,

Ах, мне снилась равнина без края

И совсем золотой небосклон.

Знай, я больше не буду жестоким,

Будь счастливой, с кем хочешь, хоть с ним,

Я уеду, далёким, далёким,

Я не буду печальным и злым.

Мне из рая, прохладного рая,

Видны белые отсветы дня...

И мне сладко, — не плачь, дорогая,

Знать, что ты отравила меня”.


Сообщение студента .

Из воспоминаний Анны Горенко.

Когда в 1918 году он вернулся из заграничной командировки, я ска­зала ему: “Дай мне развод”. Он страшно побледнел... “Пожалуй­ста”... Не просил ни остаться, ничего не спрашивал даже. Спро­сил только: “Ты выйдешь замуж? Ты любишь?” Я ответила: “Да”.

Все время развода он очень выдержан был... Никогда ничего не по­казывал, не сердился, хотя расстроен был очень.

Только раз он заговорил об этом. Когда мы сидели в комнате, а наш сын разбирал перед нами игрушки, — мы смотрели на него, он внезапно поцеловал руку мою и грустно сказал: “Зачем ты все это выдумала?”



Соединение.

Луна восходит на ночное небо

И, светлая, покоится влюблённо.

По озеру вечерний ветер бродит,

Целуя осчастливленную воду.

О, как божественно соединенье

Извечно созданного друг для друга!

Но люди, созданные друг для друга,

Соединяются, увы, так редко .


Вопросы к группе:

  1. Кто из этих героев вам ближе всего?

  2. Кто особенно поражает и восхищает?

  3. Что общего у всех них?


Заключительное слово преподавателя

(после того, как студентами называется — или не назы­вается — фамилия).

Простите за невольный обман — дело в том, что судьбы людей, о которых мы вам рассказывали, на самом деле — судьба одного человека. Мы разбили её на несколько жизней не с целью запу­тать вас — просто хотели показать вам, какого масштаба был этот чело­век. Вы, наверное, обратили внимание, что, говоря о нем, современники часто противоречат друг другу, путаются, многого не могут объяснить; но вы также заметили, что стихи, которые мы вам читали сегодня, стран­но соотносятся со всем, о чем мы говорили, и все становится понятным. Это легко объяснить: дело в том, что стихи эти написаны тем человеком, о котором мы говорили, в судьбе Поэта сливаются все эти такие разные жизни...

Анна Горенко, более известная под своим поэтическим псевдони­мом Анна Ахматова, подчеркивала, что, говоря о себе, настоящий поэт говорит обо всем мире, что настоящая поэзия только тогда становится всеобщей, когда она личностна. Она же считала, сама прожив длинную и скорбную жизнь, что судьба истинного поэта всегда трагична.

На своем веку она видела тому подтверждение не раз и многих оп­лакивала. “У него идеальная для поэта биография”, — говорила она об умершем в лагере Мандельштаме; “Нашему рыжему делают биогра­фию!” — во время суда над Иосифом Бродским. Она говорила это и о герое нашего рассказа, Николае Степановиче Гумилеве: “глубоко траги­ческая личность, хотя он никогда этого не хотел думать. Гумилевых не­сколько. Другие не меняются— какими были, такими и остались...” И еще: “Выдумывают о нем многое. А в чем состоит правда о нем? Писал прекрасные стихи, храбро воевал и погиб бесстрашно”.

Все сказанное о Гумилеве кажется нам глубоко истинным. Кроме, пожалуй, одного: Николай Степанович прекрасно отдавал себе отчет в том, что жизнь его трагична. Может быть, просто не хотел об этом гово­рить и думать — авось судьба переменится, если ее не накликать (иногда он, бесстрашный, бывал суеверен). А то, что сознавал— “Гумилевых несколько” — бесспорно. Послушайте, как он пишет об этом (читается стихотворение “Память”).

Он сам сделал свою жизнь такой — меняющейся, насыщенной со­бытиями до краев, пульсирующей мыслью и болью, такой, что ее хватило на несколько жизней. Он пытался “сделать” и смерть.



Из рассказа Владимира Шилейко.

Н. С. почему-то думал, что умрет 53-х лет. Я возражал, говоря, что поэты рано умирают или глубокими стариками (Тютчев, Вяземский). И тогда Н.С. любил развивать мысль, что “смерть нужно заработать, и что природа скупа и с человека все соки вы­жмет и, выжав, выбросит”, а Н.С. этих соков в себе чувствовал на 53 года. Он особенно любил об этом говорить во время войны: “Меня не убьют, я еще нужен”. Очень часто к этому возвращал­ся. Очень характерна его фраза: “На земле я никакого страха не боюсь, от всякого ужаса можно уйти в смерть, а вот посмертно испугаться страшно”.


Но не в 53 года умер Гумилев. Судьба, с которой он любил играть, тоже сыграла с ним шутку, поменяв цифры местами. Смерть он встретил в расцвете отпущенных ему сил, в 35. В остальном же умер, как и пред­сказывал:

И умру я не на постели,

При нотариусе и враче,

А в какой-нибудь дикой щели,

Потонувшей в густом плюще.


Из воспоминаний И.Одоевцевой.

О том, как Гумилёв вёл себя в тюрьме и как погиб, мне доподлинно ничего не известно.

Письмо, присланное им из тюрьмы жене с просьбой прислать та­баку и Платона, с уверениями, что беспокоиться нечего, «я играю в шахматы», приводилось много раз.

Остальное — всё только слухи.

По этим слухам, Гумилёва допрашивал Якобсон — очень тонкий, умный следователь. Он якобы сумел очаровать Гумилёва или, во всяком случае, внушить ему уважение к своим знаниям и доверие к себе. Якобсон прикинулся — а может быть, и действительно был — пламенным поклонником Гумилёва и читал ему его стихи наизусть.

По слухам, Гумилёв во время долгих бесед с ним не только не скрывал своих монархических взглядов, но даже сильно преувели­чивал их...

Неудачные попытки его спасти. Даже заступничество Горького

ни к чему не привело.


Гумилев был расстрелян в августе 1921 года, как утверждалось долгие годы — за участие в контрреволюционном, так называемом Таганцевском, заговоре. Но вот в журнале “Новый мир”, № 12 1987 г., поя­вилось сообщение юриста Г.А.Терехова, который изучал по долгу служ­бы все материалы по делу Гумилева, находящиеся в архиве. По делу ус­тановлено, пишет Терехов, что преступление Гумилева заключалось в том, что он “не донес органам советской власти”, что ему предлагали вступить в заговорщицкую офицерскую организацию, от чего он катего­рически отказался. Никаких обвинительных материалов в том деле, по которому он осужден, больше нет. Мотивы поведения Гумилева зафик­сированы в протоколе его допроса: пытался его вовлечь в организацию его друг, с которым он учился и был на фронте. “Предрассудки, как вы называете это, дворянской офицерской чести не позволили мне пойти с доносом”, — заявил он.


Вечное.

Я в коридоре дней сомкнутых,

Где даже небо — тяжкий гнёт,

Смотрю в века, живу в минутах,

Но жду субботы из суббот,

Конца тревогам и удачам,

Слепым блужданиям души...

О день, когда я буду зрячим

И странно знающим, спеши!

Я душу обрету иную,

Всё, что дразнило, уловя.

Благословлю я золотую

Дорогу к солнцу от червя.

И Тот, кто шёл со мною рядом

В громах и кроткой тишине,

Кто был жесток к моим усладам

И ясно милостив к вине,

Учил молчать, учил бороться,

Всей древней мудрости земли, —

Положит посох, обернётся

И скажет просто: «Мы пришли».


...Имя Гумилева было на пять десятилетий выкорчевано из русской культуры. Как только не клеймили его! И еще хуже: молчали о нем. Но...


Михаил Дудин, поэт, защитник Ленинграда в блокаду:

Гумилев был нашим поэтом. Нам казалось, что в своих стихах он понимал нас... Он был поэтом нашего солдатского братства.


Евгений Евтушенко:

...его лучшие стихи ... будут повторять мальчишки новых поколе­ний России и, став седыми, не забудут их, как не забывают дет­ства.


У Гумилева, несмотря ни на что, всегда были, есть и будут читате­ли. И он знал это.

III. ЗАКРЕПЛЕНИЕ.

Вопросы к группе:

  1. Какие стихотворения Гумилева вы знаете?

  2. Какое из них люби­мое?

  3. Какое можете прочитать наизусть?

IU. Домашнее задание.

Выучить стихотворение Гумилева наизусть (на выбор).

З А К Л Ю Ч Е Н И Е

Тема методической разработки выбрана неслучайно , это наиболее сложный и малоизученный материал .

Урок охватывает огромный объем работы , потому следует в орга­низационном моменте объявить весь план предстоящих заданий, создать атмосферу творчества, определенный эмоциональный настрой. Предварительно студентам предлагается по собственному выбору подобрать материал о жизни и творчестве Н.С.Гумилев. Это задание позволяет задействовать на уроке почти всех студентов группы, выполняется всегда учащимися с большой охотой и активностью .

Этой же цели служит и опрос по жизненным фактам поэта. Для того , чтобы верно ответить на вопросы, студенты должны внима­тельно слушать доклады выступающих и записывать ответы в рабочих тетрадях. Элементы загадки развивают образное видение студентов , навыки исследования лите­ратурного текста , умение мыслить самостоятельно .

Использование данных методов обучения способствует быстрому и легкому усвоению нового материала.










Список использованной литературы



  1. Гумилев Н.С. Африканский дневник// “Огонек”. - 1987, № 14 -15.

  2. Гумилев Н.С. Избранное.- М.,1989.

  3. Лукницкая В.К. Перед тобой земля.-Л.,1988.

  4. Одоевцева И.Н. На берегах Невы. - М., 1988.














Методическая разработка урока "Н.С.Гумилев. Личность и трагическая судьба поэта и поэзии"
  • Русский язык и литература
Описание:

Тема методической разработки выбрана неслучайно, методичес­ких материалов по творчеству Н.С.Гумилев  очень мало, до некоторо­го времени эта тема не изучалась в общеобразовательных учреждениях, в учебниках жизнь поэта не освещалась до 1997 года.

 

Цель методической разработки: помочь преподавателям русского языка и литературы раскрыть для обучающихся личность великого русского поэта, ознакомить с творчеством и трагической судьбой Н.С.Гумилева.

 

По материалу предлагаемый урок – лекция-монтаж. В сообщении материала ведущая роль принадлежит учителю, но в нем принимают участие четыре группы ранее подготовленных студентов. Желая вызвать особый интерес к уникальной личности поэта, введены в организацию материала элементы поисковой игры-загадки.

 Проведение урока по этой разработке позволит научить студентов воспринимать образную речь, развивать навыки самостоятельного анализа и оценки художественной речи, подготовки сообщений по нескольким источникам. Материал методической разработки может использоваться и при подготовке классных тематических часов.

 

Автор Егорова Светлана Алексеевна
Дата добавления 20.12.2014
Раздел Русский язык и литература
Подраздел
Просмотров 772
Номер материала 8972
Скачать свидетельство о публикации

Оставьте свой комментарий:

Введите символы, которые изображены на картинке:

Получить новый код
* Обязательные для заполнения.


Комментарии:

↓ Показать еще коментарии ↓