Главная / Русский язык и литература / Сценарий литературной гостиной (тема "Современная поэзия") в старших классах.

Сценарий литературной гостиной (тема "Современная поэзия") в старших классах.


Современная поэзия на уроке литературы


СОДЕРЖАНИЕ

ВСТУПЛЕНИЕ.

Глава 1. Проблемы восприятия учащимися выпускного класса современной лирики.

Глава 2. Обзор литературоведческих и методических работ по проблемам современной русской поэзии.

Глава 4. Изучение современной лирики в выпускном классе

§ 1. ЛИРИКА АНДРЕЯ ВОЗНЕСЕНСКОГО

§ 2. БУЛАТ ШАЛВОВИЧ ОКУДЖАВА

§ 3ПОЭЗИЯ РУССКОГО ПОСТМОДЕРНИЗМА (80—90-е гг.) ТИМУР КИБИРОВ

§ 4. ЛИРИКА И.БРОДСКОГО НА УРОКЕ ЛИТЕРАТУРЫ

Заключение.

Библиография.



ВСТУПЛЕНИЕ


Научно-методическая работа учителя связана с актуализацией хрестоматийного содержания учебных программ, а также (и прежде всего) с разработкой новой тематики, еще только входящей в контекст школьного образования. Любое время, тем более такое бурное, как наше, переоценивая традиционную систему ценностей, заставляет видеть новые связи отдельных тем, новые ракурсы в оценке биографических данных художественного слова, по-новому прочитывать русскую классику. Учитель выступает в роли интерпретатора, его функции аналогичны деятельности режиссера, ставящего классическую пьесу в новых исторических декорациях. Именно поэтому нужны новые и новые постановки хорошо известных вещей, ибо каждое поколение находит в классическом тексте синхронное его переживаниям содержание. А учитель-интерпретатор, постоянно имеющий дело с новым поколением юношества, должен чувствовать этот нерв сегодняшнего восприятия и переводить собственные находки на язык методик и технологий.

Абсолютное большинство сегодняшних учителей, а вместе с ними и учеников, считает, что в наши дни нет литературы, нет произведений, которые читались бы всеми, были бы на слуху. И это действительно так. Люди мало читают толстые литературно-художественные журналы, так как подписка дорогая, даже не все библиотеки располагают этими изданиями. Да и общая ситуация сегодняшней жизни не слишком стимулирует страсть к чтению. Однако современная литература существует, избранная публика в курсе ее новинок, но широкие читательские массы оказались как бы отлученными от сегодняшней русской словесности, ибо язык нового искусства, который с 1991 года именуется в нашей стране искусством постмодернизма, - этот язык основан на новой эстетике, который широким читательским массам еще предстоит осваивать.

Все чаще, особенно в последнее время, учителя задумываются о путях и способах освоения этой новой эстетики. Выполняя социальный заказ времени, педагоги желают по-прежнему осуществлять посредническую функцию между писателями и своими учениками. Но одного желания мало. Нужно глубинное понимание не только эстетического, но и социально- культурного процесса, происходящего сегодня в обществе. Это знание невозможно обрести в готовом виде, поскольку жизнь изменилась так резко, развивается такими темпами, что вузовская программа за ними не успевает. А что говорить об учителе, представляющем старшее и среднее поколение?

Работа представляет собой попытку обобщить разрозненные сведения и материалы по поэтике постмодернизма, осмыслить социокультурную сущность этого явления на уровне школьных методик и дать конкретную методическую разработку по общим подходам к изучению постмодернизма и непосредственно по творчеству лауреата Нобелевской премии 1987 года Иосифа Бродского.

Таким образом, объект исследования - поэзия постмодернизма и поэтическое творчество Иосифа Бродского в восприятии выпускников современной школы.

Предмет исследования – методика знакомства с творчеством современного поэта читателей юношеского возраста, возможности освоения ими лирики Иосифа Бродского.

В данное время существует множество, зачастую противоречивых, толкований понятия постмодернистской литературы, поэтому задачи исследования состояли в следующем

  • собрать и обобщить критические отзыва и литературоведческие исследования по проблемам изучения постмодернизма;

  • собрать и обобщить критические отзыва и литературоведческие исследования по проблемам изучения творчества Иосифа Бродского;

  • рассмотреть особенности восприятия и анализа современной лирики читателями-юношами;

  • отобрать материал для знакомства с лирикой Иосифа Бродского на уроках литературы в выпускном классе;

  • разработать вариант уроков по лирике Иосифа Бродского в 11 классе школы.

Гипотеза исследования – мы предположили, что знакомство с поэзией И. Бродского интересно и посильно для учащихся 11 класса школы и способствует формирования интереса к современной поэзии и литературе.

Новизна предложений научно- методической разработки заключается в обращении к материалу, не включенному в традиционный обиход средней школы. Новым для школы является само обращение к творчеству Бродского. Рекомендации для проведения уроков по творчеству современного поэта для школы дает возможность говорить о практическом значении работы.

Научная обоснованность результатов заключается в применении теоретических и критических сведений на уроках по изучению поэзии постмодернизма в средней школе с обычным контингентом учащихся.

Работа состоит из вступления, трех глав и заключения.


ГЛАВА 1.

ПРОБЛЕМЫ ВОСПРИЯТИЯ УЧАЩИМИСЯ ВЫПУСКНОГО КЛАССА ЛИТЕРАТУРНОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ


В характеристике особенностей восприятия выпускниками школы современной лирики я опираюсь на книгу И. Конна “Психология старшеклассника” и работы Н. Д. Молдавской, В. Г. Маранцмана, Л.Жабицкой и других.

10-11 классы в возрастном развитии школьников принадлежат к ранней юности. Исследования по педагогике и психологии подчеркивают, что это качественно новый период развития человека, в котором центральное место занимает проблема взаимоотношения личности и общества. Для литературного развития школьников в этот период становятся актуальными проблемы исторических и эстетических связей искусства и жизни, причинно- следственное рассмотрение художественных произведений и литературы определенной эпохи. Характерными особенностями читательского восприятия становятся концепционность и внимание к художественной форме произведения при некотором ослаблении способности читателя к образной конкретизации литературного образа.

«Невозможно осознать своеобразие национальной культуры вне сопоставления русской и мировой литературы. И поэтому необходимо представить основные вехи развития литературы в ее лучших образцах»(17, 127)1

Завершающее звено литературного образования в школе, т. е. 11 класс, призвано сформировать у учеников способность самостоятельной оценки нынешних явлений художественной литературы. Курс литературы постмодернизма сопровождается проблемным повторением литературы модернизма начала века, создающим ретроспективу развития искусства. Основываясь на сдвигах в литературном развитии школьников, мы вправе развернуть перед учениками картину литературного процесса в его историческом движении, смене литературных направлений, эволюции художественных методов. Доступными становятся для учеников систематизация всех фактов, усвоенных в предшествующих классах, целостное представление об историко-литературном процессе и творческом пути отдельных художников.

Курс 11 класса необходимо подчинить задаче исторической систематизации представлений о развитии искусства слова, показать школьникам основные периоды истории литературы в постоянном соотношении с современным литературным процессом.

Сравнение литературы прошлых эпох с литературой последних десятилетий откроет школьнику живое значение исторических традиций в искусстве и новаторство, своеобразие современной литературы. А можно ли представить современную литературу без постмодернизма?

Раньше эту роль «краеугольного терминологического камня» играл «соцреализм». От него и с его помощью взвешивалось и измерялось все в литературе. И именно искусством рефлексии на руинах соцреализма и является постмодернизм, рожденный предельно глубоким осознанием культурного кризиса, а у нас в полной мере безысходным переживанием тупика советской цивилизации.

Особый интерес проявляют учащиеся 11 классов к литературе русского зарубежья и возвращенной литературе постмодернистской поэзии. В 11 классе завершается формирование всей системы умений, необходимых для после школьного литературного самообразования и развития культуры чтения. При этом продолжают развиваться умения, связанные с художественной интерпретацией, критико-публицистической оценкой, литературоведческим и лингво-стилистическим анализом отдельных произведений, а также умения, нужные для монографического осмысления творчества писателя и обзоров.

Каждый учитель - творец своей программы. В предложенном курсе может меняться состав произведений, выбор которых подсказан вкусом автора, но инвариантными остаются задачи литературного образования на каждом этапе развития ученика. Особенное внимание мы обращаем на чтение и анализ лирических произведений современных поэтов. «Чтение и анализ художественных произведений оказываются основным средством развития читателя-школьника при изучении литературы в школе» (17, 142).

Проблема развития ученика, уже десятилетия разрабатываемая психологией и педагогикой, в наше время наконец становится основной идеей многих методик. Эта проблема не может быть сколько-нибудь удовлетворительно разрешена без определения критериев и этапов развития. Однако ядром проблемы, с нашей точки зрения, становится вопрос о литературных способностях. От решения этого вопроса зависит смысл, цель, направление развития. Трудность состоит в том, что ни психология, ни методика пока не определили состав литературных способностей.

Говоря о литературных способностях, следует выделить читательские (перцептивные) и творческие (писательские), которые при всей родственности чтения и литературного творчества могут совпадать.

К собственно литературным способностям мы можем отнести качества, в разной степени развитые у читателя и писателя:

1. Потребность выразить в слове чувство, представление, мысль;

2. Потребность образной конкретизации слова, прорастание слова в зрительные, слуховые и иные ассоциации.

3. Эмоциональная чуткость к слову, интонации и стилю речи, которая проявляется в игре словом, цепкости памяти на слово и фразу, в способности по отдельному выражению «угадать» собеседника.

4. Целостное отношение к литературному произведению, общий взгляд на архитектонику, улавливание связей между частями текста.

В старших классах ученики владеют рядом умений литературно-творческого характера:

- умением оправдать чувства, возникшие при чтении, и найти в собственном жизненном опыте аналог ситуации произведения;

- умением видеть обстановку действия и мысленно рисовать портрет персонажа;

умением передавать динамику чувств героя и автора в выразительном чтении;

- умением оценивать игру актеру в отдельной сцене, сравнивать эпизод эпического произведения с его экранизацией к нему2.

«Я и мир» - центральная проблема старшего школьного возраста. Это эпоха связей, осознания причин и следствий. У школьников расширятся горизонт видения жизни: не только нравственные, но и социальные, эстетические проблемы занимают их, возникает потребность осознать целостную картину мира, его историческое развитие, за фактом увидеть закон.

Происходит углубление внимания к художественной форме, нахождение внутренних связей текста. Вместе с тем именно благодаря тяге к всеобщему у читателя в этот период появляется склонность встать над текстом, увидеть его с высоты общих проблем, слабо воспринимаем к художественной детали, растворение в художественном образе сменяется эстетическим рационализмом.

Если говорить об общепсихологических периодах развития и связанных с ними изменениях в отношении к искусству, то наиболее точно они определены в работах: «Психологическое развитие ребенка» Андре Баллона, «Личность и ее формирование в детском возрасте» Л.И.Божович, «Ребенок и книги» Л.И.Беленькой, «Проблемы периодизации психического развития» В.В.Давыдова, «Психология ранней юности» И.С. Кона.

Оценка на уроке главным образом фиксирует добросовестность и исполнительность ученика, но не учитывает его читательского таланта, читательских умений. А именно эти качества должны быть в центре внимания педагога в первую очередь. Ведь чтобы не работать вслепую, он обязан иметь представление об уровне читательской подготовки своих учеников. Это необходимое условие ее дальнейшего повышения.

Вопрос о критериях литературного развития в методической науке был поставлен давно, но до сих пор является дискуссионным.

О.И. Никифорова, в частности, основными критериями такого развития считает умение учащихся отличать художественный текст от нехудожественного, детально оценивать форму произведения, понимать его идею. Но такая система не получила широкого распространения в практике3.

Л.Г. Жабицкая выделяет психологические и эстетические аспекты деятельности читателя, а среди основных показателей литературного развития учащихся - активность использования художественной детали в воссоздании литературного образа, уровни понимания эстетического значения воссозданного образа и восприятия художественной детали, тропа, богатство ассоциативных связей, объединяющих данную художественную деталь с другими элементами текста, подчинение процесса ассоциирования ведущему идейно-эстетическому значению образа, уровень восприятия «эмоций формы» и «эмоций материала». Такой подход к оценке читательской деятельности учащихся интересен, но слишком сложен, требует длительного лабораторного эксперимента и все равно не отражает всех ее сторон4.

Наиболее широкое распространение получили критерии, предложенные Н.Д. Молдавской, - образная конкретизация и образное обобщение, - которые вошли в основу многих методик по определению уровней читательского восприятия5. Вместе с тем эти показатели слишком общие и связаны прежде всего с интеллектуальными постижением художественного произведения.

Из новейших исследований заслуживает внимание работа Н.Б. Берхина «Обучение и развитие на уроках литературы»6. Исследователь справедливо замечает, что традиционная точка зрения на читательскую деятельность школьника как интеллектуальное осмысление содержания и формы литературного произведения не отражает сущность эмоционально-личностного отношения читателя к произведению искусства. Правда, Н.Б. Берихин сводит проблему в основном к эмоциональному переживанию, катарсису. Хотя очевидно, что это не единственный показатель читательского восприятия.

Наш интерес к данной проблеме связан с концепцией В.Г. Маранцмана, который рассматривает структуру читательского восприятия как взаимодействие эмоций, внимания, воображения, памяти, осмысления содержания и формы7.

Рассматривая показатели уровней восприятия школьниками художественных произведений, мы учитывали активность их читательских чувств, работу воссоздающего и творческого воображения, конкретность представлений и степень проникновения в художественное обобщение, а также доминирующие мотивы чтения, читательские установки и индивидуальные особенности. В результате были выделены такие уровни читательского восприятия:

низкий - сюжетно-событийный;

средний - образно-аналитический; высокий - идейно-эстетический.

Каждый из них характеризовался определенными типами восприятия - логико-понятийным и эмоционально-образным. Наиболее отчетливо они обнаруживаются на образно-аналитическом уровне.

Сюжетно-событийный уровень восприятия наблюдается в том случае, когда учащиеся воспринимают сюжет произведения как развертывающуюся цепь событий без соотношения ее с другими элементами произведения, установления причинно-следственных связей и обобщений. Их впечатления от прочитанного произведения отличаются нецелостностью, бессистемностью мышления. Они воспринимают сюжет как отражение конкретных жизненных фактов, пытаются извлекать из них поучительные примеры. Идея произведения этими учащимися понимается упрощенно. Особенностей формы, приемов выражения авторской поэзии они не замечают, хотя эмоциональные реакции на развитие событий у них довольно активны. Критериями оценки произведения эти ребята считают жизненность, достоверность, увлекательность, напряженность сюжета, простоту и понятность языка. Их речь изобилует "готовыми" фразами, стандартными выражениями. Мотивы их чтения - познавательные, развлекательные, эмоциональные. Они почти совсем не интересуются поэзией. Среди читательских интересов ведущее место занимают детективы, фантастика, исторические и приключенческие романы с острым динамическим сюжетом.

Образно-аналитический уровень восприятия распадается на логико-понятийный и эмоционально-образный типы.

Работа учащихся логико-понятийного типа отличается рассудочностью, равнодушием к эмоционально-образным компонентам произведения, преобладанием образных обобщений над образной конкретизацией. Старшеклассники при этом чрезмерно увлекаются абстрагированием, рассуждением на нравственно-этические темы, часто отрываясь от конкретных фактов. Все это тоже приводит к упрощенному пониманию идеи произведения. Эмоциональные реакции таких читателей очень сдержаны, работа творческого воображения практически отсутствует.

Основными критериями оценки художественных произведений для них являются познавательная ценность и новизна художественного материала, эрудированность писателя, композиционная четкость структуры повествования. Мотивы предпочтений можно свести главным образом к познавательным и нравственно-мировоззренческим. Читательские интересы довольно разнообразны: политика, история, война и героизм, биографии выдающихся людей, мемуары, путешествия и приключения.

Эмоционально-образный тип восприятия характеризуется ярко выраженным эмоциональным отношением учащихся к прочитанному. часто основанным на субъективных ассоциациях. Старшеклассники активно сопереживают героям, во время чтения как бы живут с ними одной жизнью. В их восприятии образная конкретизация заметно преобладает над образным обобщением. Работа воссоздающего и творческого воображения активна, хотя образы героев нередко понимаются произвольно, в соответствии с личностными переживаниями читателей. При всей яркости впечатлений восприятие учащихся фрагментарно, часто бессистемно, недостаточно полно и целостно. Герои произведений расцениваются изолированно, вне системы образов. Школьники исходят из своего жизненного опыта, своих личных установок, связывая идейно-эстетические идеалы писателя прежде всего с образами персонажами. Критериями оценки произведения для них служит сила его эмоционального воздействия, увлекательность, жизненность темы, правдивость) соответствие личностному опыту.

Они мало уделяют внимания особенностям художественной формы, воспринимают лишь наиболее ее выразительные элементы. Композиция, лексика, синтаксис, авторские ремарки, художественные детали для них почти не существуют: язык оценивается главным образом с точки зрения простоты и ясности.

Читательское восприятие учащихся, находящихся на высшем -идейно-эстетическом уровне, - характеризуется целостным, полным. эстетически адекватным пониманием художественного текста, высокой эмоциональностью, непосредственностью переживаний и интеллектуальным осмыслением прочитанного. Старшеклассники воспринимают элементы произведения в их единстве, понимая их идейно-художественное значение, проявляет внимание к особенностям стиля, художественным деталям. Воссоздающее и творческое воображение позволяет ему "дорисовать" образы и ситуации.

В раскрытии идейного содержания учащиеся высшего уровня восприятия пользуются анализом-пересказом, умеют наблюдать, сравнивать, выделять главное, обобщать. Им удается сравнительно верно определить позицию автора, он "заражается" пафосом произведения, умеет высказать свое личностное отношение к прочитанному8.

Общение с искусством для с искусством для них является важнейшим мотивом познания людей и жизни, самопознания, духовного обогащения, служит действенным средством дальнейшего развития личности. Подлинно творческий характер восприятия искусства сказывается в их читательских установках на чтение высокохудожественных произведений, в критериях оценки художественных явлений. Главными из них являются: психологическая достоверность, пластичность образов, идейно-художественная глубина произведения, особенности мировоззрения писателя, гуманизм и художественная убедительность проблематики, созвучие художественных идей духовным запросам нашего времени.

Используя описанные в нашей работе критерии оценки читательского восприятия старшеклассниками художественных произведений, учитель-словесник может определить "методом срезов" уровень читательского развития своих воспитанников и проследить его "движение" в процессе обучения.

Таким образом, различные уровни читательского восприятия старшеклассников, их способности к осмыслению художественного текста могут служить показателем развития интерпретационных умений учащихся, необходимых для более глубокого "вхождения" в мир художественного произведения.

Первая встреча читателя с художественным произведением требует от него известных усилий. Вхождение в новый художественный мир, привыкание к стилю автора, познание того круга жизни, о котором идет речь в книге, совершается стихийно, под влиянием тех магнитов увлечения, которыми художник побуждает нас к дальнейшему чтению. Однако, медлительность освоения первых страниц свидетельствует о том, что каждый писатель требует от читателя особых качеств, необходимых для своеобразного видения мира, свойственного именно этому художнику.

Художественная специфика произведения настолько значима, что вызывает порой коренную перестройку деятельности читателя и соответственно характера школьного анализа. Стереотипы читательских умений, сложившиеся при изучении произведений одних художников, отчасти помогают восприятию книг других писателей, но не могут быть достаточными ддя постижения новой художественной системы. Общая культура читателя, характерные приемы анализа, привычный ход рассуждений оказывается только условиями приближения к художественному тексту.

В школьниках часто еще не сформированы те механизмы эстетического восприятия, которые способствуют ''самообучаемости" его как читателя. Чтобы помочь ученикам "настроится на волну" новой художественной системы, учитель по возможности должен отчетливо осознавать ее особые свойства.

Свобода истолкования художественного произведения не должна превращаться в произвол, когда, побеждая сопротивление материала, читатель лишь отталкивается от частного мотива, не видя художественной системы в целом, навязывает автору в сущности чуждые ему мысли и заслоняет истинный смысл собственной интерпретацией.

Нетрудно увидеть конфликт художественного произведения в столкновении героев, мыслей, характеров. Но при этом мы часто забываем, как важно в искусстве открыть внутренний конфликт, побуждающий читателя, зрителя, слушателя к объемному, сложному и естественно-противоречивому его восприятию.

Выбор направления и приемов работы над текстом художественного произведения, обеспечивающий целостность восприятия текста, его глубокую интерпретацию, понимание поэтики автора, - характерен для теории и практики преподавания литературы в современном образовании. В практике работы учителей- словесников используются элементы поэтики с учетом личностного отношения ученика к литературному произведению, что связано с интерпретацией текста.

Следует помнить, что многие методические идеи прошлого и настоящего развивались под влиянием исследований А.Н. Веселовского, М.М, Бахтина, Б.В. Томашевского, В.В. Виноградова, Л.И. Тимофеева, А.Н. Соколова, Ю.М. Лотмана и других. Школьный анализ и интерпретация текста всегда являются своеобразным показателем состояния литературоведения и эстетики.

Современные методисты и учителя-словесники отнюдь не озабочены заменой терминов "художественные особенности", "художественное мастерство", "стиль" на термин "поэтика". Каждый из них имеет право на существование.

Об отсутствии "общепризнанного определения терминов, относящихся к изучению словесного искусства", еще в 60-ые годы писал В.В. Виноградов, говоря о поэтике и ее отношении к лингвистике, стилистике и теории литературы. Он считал поэтику наукой не только теоретической, но и исторической, кроме того, она обогащается понятиями искусствоведения, литературоведения, она связана с историей литературы, в ней идет взаимообогащение лингвистических и литературоведческих методов исследования.

"Специфичность и ценность лингвистического анализа, утверждает ученый, - состоит в том, что он исходит из тщательного и всестороннего толкования текста и его освещения в контексте современной ему культуры, общественного быта, литературного искусства, социальных задач своей эпохи. Литературный анализ шире и свободнее пользуется фактами и показаниями социально-политической истории, психологии национальных и социальных характеров, истории общественно-идеологической борьбы, а также параллелями из других видов искусства, особенно из искусств изобразительных " 9.

Достаточно сложная и противоречивая картина складывается в подходе к проблемам и перспективам изучения поэтики художественного произведения на уроках литературы в школе. В одних случая - это движение от слова к тексту и художественному миру автора (Л.Е. Стрельцова и Н.Д. Тамарченко), в других - системное изучение в школе теории литературы по литературным образцам (Т.Г. Авлова-Шперлиг и Н.В. Краснова), в третьих - содержательная работа по развитию у школьников навыков семантико-лексического анализа текста и умения видеть значимость каждого художественного элемента в целостном понимании текста (А.Д. Вартаньян и М.Д. Якубовская). Заметим, что в каждом конкретном случае налицо стремление к целостности изучения литературы в школе и интерес к проблеме чтения, восприятия и интерпретации художественного текста. Читательская культура школьников является существенным показателем духовного потенциала общества. Представление о концепции школьного литературоведения на основе целостного изучения поэтики художественного текста, знания художественного восприятия, школьника и мотивации его деятельности начинает утверждаться в теории и практике преподавания литературы.

В большинстве словарей по литературоведению и эстетике поэтика рассматривается как раздел теории литературы, как жанр теоретического тракта, как "комплекс идейно-эстетических принципов и соответствующих изобразительно-выразительных средств, характерных для той или иной целостной художественной системы"10.

Сам же термин "интерпретация", толкование, который мы связываем с обращением к поэтике художественного текста, связан с функционированием литературы. В.Е.Хализев не случайно отмечает что "литературоведение рассматривает словесно-художественные произведения в их отношении не только к автору, но и воспринимающему сознанию, то есть к читателю и читающей публике. В этой своей грани наука о литературе опирается на герменевтику"11. Речь идет об искусстве и теории толкования текстов от древнегреческого глагола "разъяснять".

Интерпретация лирического произведения - одна из сложных задач. К сожалению, анализ лирического текста в школе часто бывает поверхностным.

"Поэзия темна, в словах невыразима", - эти слова И. Бунина подтверждают вечную мысль о том, как трудно найти слова для выражения чувств. Сложен процесс творчества, результат которого таит в себе радость. Не менее сложен и процесс толкования какого-либо текста, а лирического, в силу его лаконичности и условности, в особенности.

Современное литературоведение утверждает, что нет универсального "ключа" к любому произведению. Поэтому задача учителя и ученика - в каждом отдельном случае найти такой "ключ". Сегодня это становится актуальным в опытах школьного анализа литературного произведения. Но даже самые подготовленные учащиеся не могут подчас до конца исчерпать смысл поэтического текста.

Задача школьного анализа не научное исследование, а практическое, читательское освоение художественного произведения и соотнесение ее с исследованием текста, корректирование субъективных представлений читателя объективным смыслом произведения.

Итак, старших классах заметен сдвиг интересов школьников в мир общий. Я и мир - центральная проблема возраста. Это эпоха познания связей, осознания причин и следствий. У школьников расширяется горизонт видения жизни: не только направленные, но и социальные, эстетические проблемы занимают те­перь их, возникает потребность понять целостную картину мира, его историче­ское развитие, за фактом видеть закон. Углубляется внимание к художествен­ной форме произведения, идет поиск внутренних связей текста.

Учитывать возрастные особенности развития ребенка может и должен каждый учитель, планируя работу над художественными произведениями. Это помогает выделить тематические и смысловые центры в изучении литератур­ных произведений, - те личностные «магниты», которые определяют отношение школьников к художественному тексту. Выделенные психологами и методи­стами возрастные периоды, конечно, не могут рассматриваться как заданные природой восприятия художественных произведений. В зависимости от соци­альной ситуации развития учащиеся могут проходить эти периоды ускоренно или задерживаться на том или ином из них. Однако миновать какой-либо пери­од они не могут. Напротив, на определенном этапе развития выдвигаются одни качества и тормозятся другие. Так, в период наивного реализма сопереживание, эмоциональная захваченность художественным произведением настолько сильны, что почти не оставляют места для осознания условности литературы, эстетической реакции на художественную форму. У восьмиклассников вместе с бурным прогрессом в развитии читательского воображения происходит частое отклонение от авторского смысла произведения.

Сильным элементом читательского восприятия ока­зывается логическое понимание текста. Однако учащиеся 9-11 классов больше заняты общей идеей, чем последовательным переживанием текста. Поэтому учителю необходимо учитывать внутреннюю преемственность между различ­ными этапами возрастных особенностей учащихся, разрабатывать сквозные ли­нии в развитии читательских умений школьников, необходимых для общения с художественным произведением.

Учебно-методическим объединением РГПУ им. А.И.Герцена разработана система проверки восприятия художественного произведения учащимися, ко­торая во многом должна определять формы и направления работы по изучению литературных произведений. Мы предлагаем учащимся стихотворение Бродского для проверки характера и уровня их восприятия:


Сумев отгородиться от людей, - 1 - - - 1 - - -1

Я от себя хочу отгородиться. - 1 - - - 1 - - - 1 -

Не изгородь из тесаных жердей, - 1 - - - 1 - - -1

А зеркало тут больше пригодится. –1 - - - 1 - - - 1 -

Я созерцаю хмурые черты,

Щетину, бугорки на подбородке


Трельяж для разводящейся четы,

Пожалуй, лучший вид перегородки.

В него влезают сумерки в окне,

Край пахоты с огромными скворцами

И озеро – как брешь в стене,

Увенчанной еловыми зубцами.


Того гляди, что из озерных дыр,

Да и вообще через любую лужу

Сюда пролезет посторонний мир.

Иль этот упадет наружу.

Вопросы направлены на активизацию работы воображения и осознания психологического состояния лирического героя:

- Понятно ли Вам это стихотворение?

- Какие картины встают в вашем воображении, когда вы его читаете?

- Какие из них вы представляете конкретнее?

- Какую роль играют картины природы в стихотворении?

- Какая из этих картин более привлекательна для вас?

- Какие чувства вызвали в вас поэтические строки;

Того гляди, что из озерных дыр,

Да и вообще через любую лужу

Сюда пролезет посторонний мир.

Иль этот упадет наружу.

- Какие образы контрастны в этих строках?

- Почему стихотворение не имеет названия?

- Какой заголовок могли бы предложить Вы?

- Представьте себе, как звучит голос поэта, когда он про­износит строки:

Сумев отгородиться от людей,

Я от себя хочу отгородиться.

- Чем средняя строфа отличается от других?

- Как соот­носится она с началом и концом стихотворения?

- Как связаны в стихотворении образы перегородки, и трельяжа, и изгороди?

Ученик выпускного класса должен уметь:

определять творческий метод писателя и его принад­лежность к тому или иному литературному направлению;

выявлять приметы стиля и творчества писателя (лите­ратурного направления, литературной группировки, школы, литературной эпохи);

, • определять конкретно-историческое, общечеловеческое ^содержание произведения, творчества писателя, периода в развитии национальной литературы;

соотносить эмоционально-образные впечатления от текста с концепцией произведения и творчества писателя в целом;

давать оценку произведению, творчеству писателя в контексте нашей современности;

отличать преходящие и вечные художественные цен­ности;

соотносить авторский замысел и его воплощение12.


2.2. Обзор методической литературы по изучению

лирических произведений в школе


В современной методической литературе по изучению лирики намечены приемы аналитической работы над лирическим произведением в школе. Про­блема изучения лирики в школе поднимается в работах известных методистов В.Г.Марацмана «Труд читателя», В.П.Медведева «Изучение лирики в школе», З.Я.Рез «Изучение лирики в школе». Все они едины во мнении, что читателя нужно воспитывать! А для этого необходимо совершенствовать форму и прие­мы анализа поэтических произведений не только старших, но и 5-8 классах.

В книге З.Я.Рез «Изучение лирики в Школе» содержится следующий ма­териал: специфика анализа стихотворного текста, формирование понятия о ху­дожественном образе, самостоятельная работа учащихся. Главное в этой рабо­те, по моему мнению, то, что З.Я. Рез считает, что при изучении лирических произведений у учащихся закладывалось представление о многообразии чело­веческих переживаний и развивалась способность испытывать сложные чувства или хотя бы понимать их возможность и ценность.

Учитель призван совершенствовать восприимчивость к поэзии и разви­вать художественный вкус. Пробуждению и воспитанию чувств подростков способствует сопоставление различных состояний природы и отношение к ней различных поэтов (Есенина и Фета, Тютчева и Бунина). При анализе необходи­мо обращать внимание на эмоциональное звучание стихотворения и на те сто­роны авторского отношения к жизни, которые расширяют мировосприятие са­мого школьника и учат его тоньше чувствовать и правильнее понимать внут­ренний мир личности.

Кроме воспитания способности чувствовать и откликаться на эмоции других, важно развивать в детях умение видеть и представлять написанное. Важно чтобы ученики не только сами представляли картины, но умели и дру­гим передать свое видение, могли рассказать о нем. Это развивает внимание учащихся, дает работу их воображению и постепенно приучит «видеть» без специального побуждения к этому.

Большое внимание при работе над лирическим произведением З.Я.Рез уделяет особенностям мировоззрения поэтов, своеобразию их поэтической ин­дивидуальности, раскрывающейся в конкретных проявлениях поэтического стиля13.

Поэзия открывает красоту мира и дарит ее читателю; останавливает те­кущее мгновение - и возвращает его людям; заставляет радоваться, грустить и волноваться не только о своем, а о чем-то большем. Поэзия объединяет людей сопоставляет описания у двух разных поэтов или сравнивает с живописным полотном, выясняя сходство и различие, выявляет основные чувства, отраженные поэтом в стихотворении.

В средних классах учитель уже переходит от конкретно-чувственно; о восприятия картины к постижению внутреннего состояния человека. Раскрывающееся в отношении к природе, а затем предлагает обратить внимание на художествен­ные особенности стихотворения. В это время ставится задача увидеть в стихотворении какие-то стороны мировосприятия поэта, своеобразия его взгляда на природу.

В главе «Работа над художественным словом и образом и формирование теоретико-литературных понятий» автор говорит, что связав поэзию с теорией, можно добиться и творческого усвоения учащимися элементов теории литера­туры, и настоящего понимания ими поэзии, потому что все эти понятия позво­ляют проникнуть в природу словесного образа, а образ - один из «ключей», от­крывающий двери в тайны поэзии.

В книге В.П.Медведева по изучению лирики в школе 14 делается попытка применить в школьной практике тот богатый опыт анализа, который накоплен литературоведами и методистами. Одной из основных задач при изучении ли­рической поэзии в школе В.П.Медведев видит в том, чтобы познакомить уча­щихся со спецификой лирики как особого рода литературы, помочь воспри­ятию таких особенностей лирики, как ассоциативность, метафоричность, выработать объективные критерии оценки лирического произведения, вооружить учеников определенными навыками его анализа. Автор книги стремится к це­лостному анализу лирического стихотворения, анализу в системе изучения творчества поэта, литературного процесса, художественной жизни эпохи. Он рассматривает изучение лирического стихотворения в динамике от средних классов к старшим. Акцент сделан на изучение лирики в старших классах.

В главе «Художественный образ в лирике» В.П.Медведев отмечает, что­бы наметить конкретные пути изучения лирики, необходимо прежде всего вы­яснить особенности художественного образа, наиболее характерного для лири­ки - лирического образа. Лирический образ - это образ-переживание, непо­средственное отражение мыслей и чувств.

Подробно представлена в книге В.П.Медведева работа над языком лири­ческого стихотворения, над стихом (рифма, ритм, строфа, размер).

В книге В.Г.Марацмана «Труд читателя: от восприятия литературного произведения к анализу»15 подробно описывается труд читателя, потому что без этого глубины литературного произведения остаются тайной, о существовании которой он и не подозревает. Труд читателя приводит к свободе общения с пи­сателем, к тому, что художественный текст становится понятен, как родной язык. Труд читателя родственен труду поэта и связан с душевным потрясени­ем. Всякое настоящее произведение искусства вызывает у нас разноречивые чувства, борьбу мнений и оценок. Писатель вовлекает читателя в сложный ла­биринт противоречивых чувств, побуждает видеть в одном и том же герое доб­рое и дурное, в одном и том же событии высокое и ничтожное. И только тогда читатель откликается чувствам на литературный текст, когда эта внутренняя борьба побуждает его сопереживать, радоваться, негодовать, тревожиться.

Произведение искусства ведет читателя к итоговой оценке героев и собы­тий и не объявляет ее. Для того чтобы размышление над произведением при­водило к определенному итогу, к законченным выводам, к концепции произве­дения, размышления над художественным текстом должно обрести направлен­ность, последовательность подлинной работы. И тогда оно зовется анализом, то есть работой, проверяющей наши чувства, мысли, картины.

Анализ - это путь от своих читательских впечатлений к автору произве­дения, это попытка приблизиться к позиции писателя. Для этого нужно наличие у читателя следующих качеств:

- широта и точность разума,

- пристальность взгляда,

- художественное внимание, позволяющее заметить тайные пласты по­этического слова,

- внимание к форме произведения;

- способность в художественной детали увидеть мысль писателя.

Для того чтобы стать настоящим читателям, нужно пройти школу - шко­лу анализа художественного произведения. Нужно развить в читателе вообра­жение и способность чувством отозваться на тексты - это ключи, которые от­крывают ему мир художественного произведения. Это первый ключ читателя в школе анализа.

Чтение литературного текста - «труд и творчество». Обращаясь к новому художнику, нам приходится во многом перечеркивать свой прошлый опыт и учиться заново. Ведь каждый подлинный писатель - это новый сложный мир. Поэтому искусство - вечная школа, ему, как и жизни, нет конца.

Таким образом, можно сказать, что все методисты - исследователи по­следних десятилетий, планируя работу над лирическими произведениями, счи­тают необходимым ориентироваться прежде всего на то, как учащиеся данного конкретного класса, конкретного возраста воспринимают художественный текст. Отсюда большое внимание, во-первых, уделяется подготовка восприятия лирического стихотворения. И, во-вторых, выбору наиболее приемлемых прие­мов анализа стихотворений.

Современный учитель имеет в своем арсенале следующие приемы анали­за лирического стихотворения:

1. комментированное чтение;

2. выразительное чтение;

3. словесное рисование;

4. композиционный анализ;

5. анализ средств художественной выразительности;

6. сопоставительный анализ во всевозможных вариантах.

Кроме того, выделяется создание разнородных интерпретаций поэтиче­ского текста (живописной, музыкальной, словесной) и разнообразных творческих работ от написания эссе и фрагмента литературоведческой статьи до соз­дания собственных стихотворений.

Главная задача анализа лирического произведения - прочитать его как единое целое, где все средства художественной выразительности взаимосвязаны и подчинены выявлению авторского мироощущения. В практике школы, порой в учебных пособиях, вся работа над языком стихотворения сводится к рассмотрению переносного употребления слов и выражений, отысканию тропов. А между тем образность речи нельзя сводить к тропам. Значимы и порядок слов, и структура фразы.

В подлинном произведении искусства нет ничего лишнего. И постижение смысла отдельного тропа, детали, реплики героя углубит наше понимание художественного текста, принесет радость эстетического открытия.

Анализ лирического произведения представляет собой последовательные ступени восприятия словесного искусства, осознает результаты чтения. Современное литературоведение подчеркивает тесную связь, зависимость поэта или писателя от действительности и читателя от произведения. Однако в известное время вульгарный социологизм снимал проблему специфики индивидуального сознания. Это выражалось в том, что не учитывалось своеобразие преломления действительности в мировоззрении художника, и в том, что не рассматривалась неадекватность авторской идеи и читательского восприятия. Характер читательского восприятия делает анализ лирического произведения, тем более постмодернистского, довольно трудным занятием.

Мы по опыту работы в старших классах знаем преемлемость данных приемов анализа лирического произведения в школьном курсе литературы. Однако отбор важнейших проблем и доступных для учеников ракурсов рассмотрения произведения не должен приводить к искажению его смысла. Сила общего впечатления, охват произведения в целом, хотя бы на уровне эмоционального освоения, остаются непременными условиями школьного анализа. Главное назначение приемов анализа - понятийное освоение текста, приближение читателя к авторской мысли в единстве образного и логического ее начал.


§ 1. ЛИРИКА АНДРЕЯ ВОЗНЕСЕНСКОГО

Андрей Андреевич Вознесенский родился в 1933 году в Москве в семье среднего достатка. Отец его был гидроинже­нером.

Андрей успешно учился в школе, рано увлекся искус­ством, любил рисовать, после окончания школы поступил в архитектурный институт, стал дипломированным архитекто­ром, но вскоре оставил архитектуру и целиком посвятил себя поэзии.

Еще в школе, в седьмом классе, Вознесенский увлекся стихами Бориса Пастернака и, «никому не сказавшись», по­слал ему письмо. «Это был первый решительный поступок, определивший мою жизнь», — вспоминает он впоследствии в очерке «Мне четырнадцать лет». Пастернак ответил на письмо телефонным звонком и пригласил мальчика к себе домой. За­вязались дружеские отношения.

«Почему он откликнулся мне? Может быть, эти странные отношения с подростком, школьником, эта почти дружба что-то объясняет в нем? Это даже не дружба с собачкой, точнее — льва со щенком. Может быть, он любил во мне себя, прибе­гавшего школьником к Скрябину? Его тянуло к детству. Зов детства не прекращайся в нем». Можно посоветовать учащим­ся в процессе подготовки к уроку прочитать этот очерк, напе­чатанный впервые в сборнике произведений Вознесенского 'Прорабы духа» (М., 1984).

Пастернак оказал на начинающего поэта благотворное влияние прежде всего своим отношением к жизни, к природе как к чуду, как к источнику радости. Уже в ранних стихах Вознесенского мы ощущаем влияние этого пастернаковского «во­сторга бытия» и усложненного метафорического языка его по­эзии. Но при этом молодой поэт сразу создал свой стиль, не­подражаемый, особенный. Его ровесник и приятель Евгений Евтушенко так характеризует раннего Вознесенского: «Попав в море русской поэзии, он сразу поплыл баттерфляем, и его ученические барахтанья остались читателю неизвестными». Евту­шенко объясняет сложность поэтики Вознесенского тем, что в его творчестве органически сочетаются синкопы американско­го джаза, русский перепляс, цветаевские ритмы и логически-конструктивное мышление архитектора-профессионала.

В 1960-х годах один за другим в печати появляются сбор­ники: «Парабола», «Мозаика», «Треугольная груша», «Антимиры», «Ахиллесово сердце». По стихам Вознесенского были по­ставлены спектакли: «Антимиры» в Театре на Таганке и «Юно­на и Авось» в московском театре Ленинского комсомола. В 1976 году он стал лауреатом Государственной премии Но не все в его биографии складывалось легко и гладко. В 1973 году он был приглашен на встречу руководителей партии и правительства с творческой интеллигенцией. Во вре| мя его выступления Генеральный секретарь ЦК КПСС Ники­та Сергеевич Хрущев разбушевался. «Агент! — кричал он. -Вы на что руку подымаете?» Это была реакция на стихи Воз­несенского:

Какая пепельная стужа Сковала б Родину мою ? Моя замученная муза Что пела 6 в лагерном краю ?

В очерке «Голубой зал Кремля» поэт вспоминает: «В те дни, теряя контроль над процессом, Глава давал в полиции! задний ход, похваливал Сталина». Вознесенскому грозило бы! высланным из страны: «Забирайте ваш паспорт и убирайтесь вон!» — кричал Хрущев. Его гнев испытали на себе даже it кто аплодировал Вознесенскому. После этого поэта ругали газетах, некоторое время не печатали, кое-кто сторонился его В 1964 году Хрущев лишился власти, был удален на пеней*

«Через год, будучи на пенсии, Н.С. Хрущев передал мне, что сожалеет о случившемся и о травле, которая потом после­довала, что его дезинформировали. Я ответил, что не держу на него зла. Ведь главное, что после 56-го года были освобожде­ны люди».

Такая позиция характерна для писателей-«шестидесятников». Они верили в то, что после разоблачения «культа лично­сти» Сталина будет восстановлена «ленинская правда» и начи­нается построение «коммунизма с человеческим лицом».

В 1960—70-х годах Андрей Вознесенский был одним из самых популярных русских поэтов не только у себя на Родине. Он много путешествовал, побывал в разных странах и на раз­ных континентах, встречался там с известными писателями, актерами, художниками и музыкальными деятелями. Об этом повествует книга его очерков и эссе «На виртуальном ветру», изданная в 1998 году в Москве.

Кого только в ней нет! От Василия Крученых и Николая Асеева до Гюнтера Грасса, от Валентина Катаева и Юрия Лю­бимова до Хайдеггера и Сальвадора Дали. С одними из них он встречался, с кем-то был дружен, кого-то из них считал своим оппонентом, кого-то переводил, о ком-то писал. Очерки на­писаны легко, живо, рекомендуем их учащимся для самостоя­тельного чтения.

В 80—90-х годах слава Вознесенского как поэта не раз подвергалась критике в печати. Наивной стала казаться его уверенность в возможности построения счастливого общества на обломках Советского Союза; вера в торжество гуманизма, характерная для «шестидесятников», — сегодня предмет для интеллектуальных споров. Вознесенский остался верен себе — такому, каким был в молодости.

В 90-х годах его поэзия утратила свою политическую остро-ТУ- Он много занимается искусственными построениями: стре­мится соединить поэзию и архитектуру (точнее, архитектур-НУЮ живопись). Себя с середины 80-х годов он называет «по-этархом» (поэтом-архитектором).

Учащиеся, познакомившись дома со сборником «Ахилле­сово сердце», составляют в классе список произведений Воз­несенского, посвященных теме назначения искусства. О важ­ности этой темы для поэта говорит то, как часто он обращался к ней в своих стихах:

«Плач по двум нерожденным поэмам» ,«В дни неслыханно болевые...», «Записка бывшей машинистке Маяковского», «Нас много. Нас может быть четверо», «Больная баллада», «Вечер на стройке», «Баллада 41-го года», «Баллада работы», «Последняя электричка», «Маяковский в Париже», «Я — семья», поэма «Мастера», «Монолог актера».

Спрашиваем учащихся, какой синоним находит Вознесен ский к слову «поэт». Получаем единодушный ответ: «Мастер. Поэт должен быть прежде всего мастером». Однако для мас­терства нет заранее заготовленных формул и рецептов:

Меня пугают формализмом. Как вы от жизни далеки, Пропахнувшие формалином И фимиамом знатоки!

Вознесенского критики действительно не раз обвиняли f формализме и авангардизме. Но для него главное — вовсе н< изощренность метафоры, не причудливость и новизна риф мы, хотя и этим должен владеть мастер. Главное, что отличай истинного поэта, — это дар сочувствия, способность раздели^ боль ближнего и помочь ему:

Мое призвание — не тайна. Я верен участи своей. Я высшей музыкою стану, Теплом и хлебом для людей.

Не случайно свой сборник стихов поэт назвал «Ахиллесово сердце». Учащимся из программы 6 класса знаком мифологи­ческий образ Ахилла, сына царя Фессалии Пелея и нимфы Фетиды, дочери морского бога Нерея...

Желая сделать бессмертным своего сына, она окунула его в воды подземной реки Стикс, держа за. пятку, которая так и осталась уязвимой. Отсюда выражение «ахиллесова пята». Ахилл был участником похода греков на Трою, прославился мошью и храбростью в боях и, стремясь отомстить за гибель своего друга Патрокла, убил вождя троянцев Гектора, сына царя Приама, но сам погиб от двух стрел Париса, первая из которых попала в уязвимую пятку, лишив его возможности двигаться, а вторая — прямо в грудь.

Название сборника «Ахиллесово сердце» говорит о уязви­мости сердца его автора. Оно исполнено боли за судьбы лю­дей, стремления помочь им.

Но дается это стремление помочь, спасти — непросто. Оно требует решимости, способности бороться, бунтовать против деспотизма и варварства.

Читаем и анализируем в классе главы из поэмы «Мастера».

Художник первородный — Всегда трибун. В нем дух переворота И вечно — бунт..

Искусство воскресало Из казней и из пыток И било, как кресало, О камни Моабита.

Сюжет поэмы повторяет старинную народную легенду о расправе одного из древнерусских князей со строителями храма Покрова на Нерли. Церковь Покрова на Нерли была построена в 1165 году во Владимиро-Суздаль ском княжестве (близ Боголюбова, при впадении реки Нерли в Клязьму неизвестными русскими мастерами. Этот одноглавый четырехстопный храм крестово-купольного типа отличается исключитель­ной гармонией пропорций, изяществом каменной резьбы, красотой облицовки стен. С ним связано древнее предание: по повелению князл строители по окончании работы были схва­чены и ослеплены, чтобы они не могли построить такого же (а может быть, и лучшего!) храма другому князю (XII век - время феодальной раздробленности русской земли, бесконеч­ных междоусобных войн, ожесточенной борьбы за власть).

Еще за 20 лет до поэмы Вознесенского это предание t 1938 году стало сюжетом поэмы Дмитрия Кедрина «Зодчие Кедрин подчеркнуто не заботится об исторической точности деталей. По воле автора действие перенесено в эпоху Иваш Грозного, сведены вместе создатели храма Покрова и «живо­писная артель монаха Андрея Рублева» (на самом деле они жили и творили в разные времена).

И тогда государь

Повелел ослепить этих зодчих...

...Соколиные очи

Кололи им шилом железным...

...Их клеймили клеймом...

Поэма Кедрина не случайно появилась в 1938 году (га особенно жестоких сталинских репрессий). В ту пору зачастую лучших сыновей советского народа клеймили позором и ли­шали жизни или «убирали» в тюрьмы и лагеря.

У думающих и честных людей, читавших поэму, рождала тайная гордость: не переводятся на русской земле смелые и талантливые борцы за справедливость, такие как Кедрин. Таким, и только таким, должен быть поэт, по мнению Возне­сенского, если он действительно Мастер. Зло — страшнейшее варварство.

Вам, Варвары Всех времен! —

бросает поэт вызов.

Он тоже (как и Кедрин) не стремится исторически точно передать предание. У него мастеров семь. (Поэт очень любил это число: «Я — семья, во мне как в спектре живут семь я...») Строят они не храм Покрова на Нерли, а семиглавый храм, в котором оживают и семь задуманных ими городов (у каж­дого — свой).

В последней главке поэмы автор объявляет себя прямым продолжателем дела замученных мастеров:

Врете, сволочи.

Будут города!

Над ширью вселенской

В лесах золотых

Я,

Вознесенский,

Воздвигну их!

1960-е годы — годы надежд: все задуманное может осу­ществить поэт. Но вчерашние боли и беды свежи в памяти, они еще не ушли в прошлое. «В дни неслыханно болевые, — говорит Вознесенский, — ...да здравствует бой... Больно!»

В своих стихах он обращается как к предшественнику к поэту-борцу Владимиру Маяковскому.

Вам Маяковский что-то должен, Я отдаю, —

говорит он. Как и Маяковский, он верит в могущество по­эта, в победу над силами зла, над человеческими печалями и страданиями, верит в то, что стихи — это грозное оружие.

Вспоминаем недавно прочитанную в классе поэму Мая­ковского «Во весь голос»:

Я ухо

словом

не привык ласкать...

Парадом развернув

Я прохожу

моих страниц войска,

по строчечному фронту.

Труд поэта Маяковский сопоставлял не только с трудо|ц бойца, но и с трудом рабочего:

Труд мой

любому

труду

родствен («Разговор с фининспектором о поэзии»)

Вознесенский посвятил этой теме «Балладу работы»:

Бьет пот,

превращающий на века Художника — в бога, царя — в мужика.

Как и Маяковский, Вознесенский чувствует себя «в долл перед всем, про что не успел написать». Он как-то сказал, что по его мнению, «нет горизонтальных поколений, а есть верти кальные».

«Пушкин, Пастернак и Ахмадулина — это одно поколение». Перефразируя Вознесенского, можно сказать, что он иМаяковский — одно («вертикальное») поколение.

И все же различие весьма ощутимо. Нет и не могло быть; Вознесенского ни в 60—70-е годы, ни в 80—90-е гг. стремления прикрепиться социально к рабочему классу, к борющемуся пролетариату. Нет и не могло быть у Вознесенского стремления заявить о своей «партийности». В стихотворении «Молитва», написанном в 1993 году, Вознесенский говорит:

Спаси нас, Господи, от новых арестов. Наш Рим не варвары разносят грозные. Спаси нас, Господи, от самоварварства. От самоварварства спаси нас, Господи.

Как заяц, мчимся мы перед фарами, Но не чужие за нами гонятся.' Мы погибаем от самоварварства. От самоварварства спаси нас, Господи.

Нетрудно представить себе, как бы отнесся к этим стихам воинствующий атеист Маяковский, занимавшийся богоборче­ством.

У позднего Вознесенского есть стихотворение, которое называется «Моя сторона». «Страной страдания» называет он в этом стихотворении Россию. И в нем звучит прямой вызов Маяковскому:

Духовной жаждою томим, несмотря на паспортные данные — не читайте! не завидуйте! • я гражданин страны страдания.

(Всем известна, у всех на слуху концовка стихотворения Маяковского «Стихи о советском паспорте»:

Читайте,

завидуйте,

я — гражданин

Советского Союза.)

Вознесенский говорит:

Я гражданин

метафизической империи,

Страны страданья.

Поздно выбирать свободу в Либерии

или Иордании.

Да, Вознесенский не выбирает. Он любит свою Родину и чувствует не только сострадание к ней, но и гордость за нее. Он гордится ее культурой, ее талантами.

...Когда Господь захочет миру спеть, мы — ямбы.

К себе поэт относится критически, отнюдь не ощущает себя великим. В стихотворении «Плач по двум нерожденным поэмам» он горько упрекает себя за то, что не решился или смог сказать самое важное, нужное людям:

Погибли поэмы. Друзья мои в радостной панике — «Вечная память!»

Сегодня не скажешь, а завтра уже не поправить, Вечная память.

Провала прошу, аварии, —

Будьте ко мне добры.

И пусть со мною провалятся все беды в тартарары.

(«Монолог актера»)

Андрей Вознесенский — поэт эпохи НТР. В его стихе оживают научные проблемы времени, которые стали важней­шим фактором жизни человечества. Научные термины прочие вошли в речь поэта.

Антимиры

Живет у нас сосед Букашкин В кальсонах цвета промокашки. Но, как прозрачные шары. Над ним горят

Антимиры!

...Я сплю с окошками открытыми, А где-то свищет звездопад, И небоскребы

сталактитами На брюхе глобуса висят.

И подо мной

вниз головой,

Вонзившись вилкой в шар земной, Беспечный, милый моты>\ек, Живешь ты,

мой антимирок!

Научный термин «антимиры» употреблен не столько в прямом, сколько в переносном смысле. «Антимиры» — это люди с разным уровнем интеллекта, с непримиримо разными интересами.

Зачем среди ночной поры Встречаются антимиры?

Зачем они вдвоем сидят И в телевизоры глядят ?

Им не понять и пары фраз.

Их первый раз — последний раз!

Научная гипотеза в стихах поэта становится многоликой метафорой:

Знакомый лектор мне вчера Сказал: «Антимиры ? Мура!»

Я сплю, ворочаюсь спросонок. Наверно, прав научный хмырь...

Мой кот, как радиоприемник, Зеленым глазом ловит мир.

Мы видим, что в образную систему речи поэта прочно вошли научно-технические категории.

Замечательна поэма Вознесенского «Оза». Она написана после поездки поэта в Дубну, где проводились эксперименты по расщеплению атомного ядра. Поэма выполнена в жанре дневника, найденного «в тумбочке дубненской гостиницы», это произведение о духовной жизни человека XX века.

Женщина стоит у циклотрона — стройно,

слушает замагниненно, свет сквозь нее струится...

Я знаю, что люди состоят из атомов,

частиц, как радуги из светящихся пылинок или фразы из букв.

Говорили ей, — не ходи в зону!

а она

вздрагивает ноздрями, празднично хорошея

«Зоя, — кричу я, — Зоя!..» Но она не слышит. Она ничего не понимает. Может, ее называют Оза?

Стихотворные и прозаические главки поэмы (их всей XIV) внешне самостоятельны, но внутренне они связаны лич ностью автора, его страстными размышлениями о своем век о смысле жизни, о сиюминутном и вечном. Может быть, сама яркая и значительная — глава VI.

В час отлива возле чайной

я лежал в ночи печальной, говорил друзьям об Озе и величье бытия, но внезапно черный ворон

примешался к разговорам, вспыхнув синими очами,

он сказал: «А на фига?!»

Как только на сцену является черный ворон, в нашей памяти возникает удивительное стихотворение великого американского поэта первой половины XIX в. Эдгара По «Bopoff»

Но едва окно открыл я, вдруг, расправив гордо крылья, Перья черные взъероша и выпячивая грудь, Шагом вышел из-за шторок с видом лорда

древний ворон,

И, наверно, счел за вздор он в знак приветствия

кивнуть, Сел — и хоть бы что-нибудь.

В перья черные разряжен, так он мрачен был и важен! Я невольно улыбнулся; хоть тоска сжимала грудь: «Право, ты невзрачен с виду, но не дашь себя в обиду, Древний ворон из Аида, совершивший мрачный путь, Ты скажи мне, как ты звался там, откуда

держишь путь?»

Каркнул ворон: «Не вернуть!»

Автор одинок и несчастен, он лишился друзей и любимой, он терзается, хочет покоя, но на все его просьбы, обращенные к судьбе, на все его мечты ворон отвечает криком: «Не вер­нуть!» Не может быть счастья и покоя ни в жизни, ни после смерти, «на том свете». «Не вернуть!» ни друзей, ни нежной возлюбленной Линор, ни ушедших мгновений жизни. «Ne­vermore!» — звучит в конце каждой строфы, не оставляя ника­кой надежды. «Не вернуть!» — переводит В. Бетаки. «Больше никогда!» — дает точный перевод "Валерий Брюсов.

«Вещий, — я вскричал, — зачем он прибыл,

птица или демон?

Искусителем ли послан, бурей пригнан ли сюда ? Я не пал, хоть полон уныний. В этой заклятой пустыне, Здесь, где правит ужас ныне, отвечай, молю, когда В Галааде мир найду я? Обрету бальзам когда?» Ворон: «Больше никогда!»

И последняя (18-я по счету) строфа окончательно лишает нас надежды:

И не вздрогнет, не взлетит он, все сидит он,

все сидит он, Словно демон в дреме мрачной, взгляд навек вонзив

мне в грудь, Свет от лампы вниз струится, тень от ворона

ложится,

И в тени зловещей птицы суждено душе тонуть... Никогда из мрака душу, осужденную тонуть, Не вернуть, о, не вернуть!

Эдгар По был близок Вознесенскому (еще один пример «вертикальной» связи поколений). Американского поэта при-влекали и научные проблемы времени: проблема различия и связи органической и неорганической жизни на земле, про­блемы единства духовного мира и психической деятельности человека. Но, в отличие от Вознесенского, он был пессимис том. Его герои задыхались в удушливой атмосфере многолюд­ного города, испытывали чувства заброшенности и одиноче­ства и в толпе, и наедине с собой, не видели просвета.

Историки литературы, называя Э. По декадентом, искали объяснений в исключительно тяжелых обстоятельствах личной жизни (он был круглым сиротой и всю жизнь крайне нуждал­ся, был стеснен в средствах существования); в некоторых чер­тах его характера (он был всегда недоволен собой и не мог по­долгу продолжать начатую деятельность); в пережитой им се­мейной трагедии: горячо любимая Виргиния, которая в 14 лет стала его женой, болела туберкулезом и умерла от скоротечной чахотки. Видят исследователи причины пессимизма Эдгара По и в общем состоянии американского общества в первой поло­вине XIX века накануне гражданской войны.

В прочитанной на уроке главе из поэмы Вознесенского «Оза» ворон ведет себя так же, как в стихотворении Эдгар По: он решительно отвергает все попытки поэта найти смысл в человеческой деятельности. И каждая строфа заканчивает» беспощадным «А на фига?!» (Эту особенность Вознесенского умение ввести в стихи «ходовое слово» из молодежной разго­ворной речи — мы уже видели.)

Я вскричал: «Мне жаль вас, птица, человеком вам родиться б,

счастье высшее трудиться, полпланеты раскроя...»

Он сказа/i: «А на фига?!» «Будешь ты, — великий ментор, бог машин, экспериментов,

будешь бронзой монументов

знаменит во все края...» Он сказал: «А на фига?!»

«Уничтожив олигархов,

ты настроишь агрегатов, демократией заменишь короля и холуя...»

Он сказал. «А на фига?!»

Я сказал: «А хочешь — будешь

спать в заброшенной избушке, утром пальчики девичьи будут класть на губы вишни, глушь такая, что не слышна ни хвала и ни хула...»

Он ответил: «Все — мура,

Раб стандарта, царь природы

ты свободен без свободы, ты летишь в автомашине, но машина — без руля...

Оза, Роза ли, стервоза —

как скучны метаморфозы,

в ящик рано или поздно... Жизнь была — а на фига?!»

Ворон Вознесенского так же, как ворон Эдгара По, отвер­гает всякую возможность обрести счастье, но он более точно определяет варианты напрасного поиска: 1) поиск смысла жиз­ни в созидательном труде; 2) поиск смысла жизни в творчестве, з служении науке; 3) поиск смысла жизни в политической борьбе за благо общества; 4) поиск смысла жизни в любви, в типичном счастье.

Все бессмысленно, утверждает ворон, уже потому, что человек— смертное существо, он обречен:

...в ящик рано или поздно... Жизнь была, а на фига?!

Автор поэмы «Оза» вступает в спор с этим вестником из потустороннего мира:

Как сказать ему, подонку, что живем не чтоб подохнуть, — чтоб губами тронуть чудо поцелуя и ручья!

Чудо жить — необъяснимо.

Кто не жил — что спорить с ними?!

Можно бы — да на фига?

Мы уже говорили о том, что пафос поэзии Вознесенского (так же, как и пафос творчества его учителей — раннего Пас­тернака и ранней Цветаевой) — восторг бытия, влюбленность в жизнь.

Многие главы поэмы «Оза» посвящены любви как вели­чайшему дару судьбы, источнику радости. Любовь остается вечной, главной темой поэзии.

У учащихся было задание приготовить выразительное чте­ние понравившейся им главы поэмы. Нет необходимости ана­лизировать каждую из них. Лучше этого не делать, чтобы не «отнимать аромат у живого цветка».

Радость бытия заразительна. Тема волнует семнадцатилет­них, и на уроке завязывается свободная беседа.

Вознесенский все упрощает. Любовь далеко не всегда источник радости и наслаждения. Любовь может стать источ­ником страдания.

Любовь — это сердечная болезнь. Хочется быть всегда с любимым человеком, а это невозможно.

Любовь порождает тревогу, сомнения, подозрения, рев­ность.

Влюбленные всегда в опасности. Им грозит разлука. Разгорается спор.

Вознесенский вовсе не безмятежный простак. Он ви­дит, какой опасности подвергаются на земле влюбленные.

Не только влюбленные, но и все доброе, прекрасное-

...В мире металла на черной планете, , сентиментальные туфельки эти,

как перед танкам присели голубки — неясные туфельки в форме скорлупки!

И как современно звучит III глава поэмы «Оза»:

Ты мне снишься под утро, как ты, милая, снишься!..

Почему-то под дулами, наведенными снизу,

ты летишь Подмосковьем, хороша до озноба, вся твоя маскировка — 30 метров озона!

Твои миги сосчитаны наведенным патроном, 30 метров озона — вся броня и защита!

В том рассвете болотном, где полет безутешен, но пахнуло полетом — и — уже не удержишь.

Дай мне, господи, крыльев не для славы красивой — чтобы только прикрыть ее от прицела трясины.

Пусть еще погуляется этой дуре рисковой, хоть секунду — раскованно. Только пусть не оглянется.

Пусть хоть ей будет счастье в доме с умным сынишкой. Наяву ли сейчас ты? И когда же ты снишься ?

От утра ли до вечера, в шумном счастье заверчена, до утра ? поутру ли ? — за секунду от пули.

Вознесенский, как и Эдгар По, трагически переживает не. прочность существования человека, особенно в наш атомный век. Его героиня — живое существо, чудесное сочетание атомов и молекул, как все в природе. Стоит атомному взрыву «изменить порядок» — и любое сочетание живых клеток легче разрушить.

Войне (сравнительно недавно отошедшей в прошлое Bеликой Отечественной) посвящены лучшие стихотворения Андрея Вознесенского: «Зов озера», «Стансы», «Неизвестный -реквием в двух шагах, с эпилогом», «Гойя».

Гойя

Я - Гойя!

Глазницы воронок мне выклевал ворог,

слетая на поле нагое. Я - Горе.

Я — голос

Войны, городов головни

на снегу сорок первого года, Я — голод,

Я горло

Повешенной бабы, чье тело, как колокол,

. над площадью голой... Я — Гойя!

О, грозди

Возмездья! Взвил залпом на Запад —

я пепел незваного гостя! И в мемориальное небо вбил крепкие

звезды — Как гвозди.

Я — Гойя.

В нашем сознании отчетливо возникают картины русской земли, оккупированной фашистами в 1941—42 годах: «тело ДО вешенной бабы», «голод», «городов головни на снегу сор« первого года», «глазницы воронок».

Причем же здесь Гойя?

Надо показать учащимся репродукции: серию листов Гойи под общим названием «Бедствия войны» и картину «Расстрел в ночь со 2-го на 3-е мая 1808 года». Учащиеся убедятся, как близок Вознесенскому язык изобразительной метафоры вели­кого испанского художника, переходящей в гротеск.

Не только страшная тень войны грозит в наше время «чуду поцелуя и ручья». В эпоху НТР возникает, по мнению поэта, угроза «всеобщей роботизации», превращения человека в не­кий механизм, действующий стандартно.

А может, милый друг, мы впрямь

сентиментальны ? И душу удалят, как вредные миндалины?

Ужели и хорей, серебряный флейтист, погибнет, как форель погибла у плотин?

Ужели и любовь не модна, как камин ? Аминь ?

Но почему ж тогда, заполнив Лужники,

мы тянемся к стихам, как к травам от цинги?

И радостно и робко в нас души расцветают...

Роботы,

роботы,

роботы речь мою прерывают.

Толпами автоматы топают к автоматам, сунут жетон оплаты, вытянут сок томатный, некогда думать, некогда, в офисы — как вагонетки, есть только брутто, нетто — быть человеком некогда!

Сердце, нам безработица. В мире — роботизация.

Ужас! Мама,

роди меня обратно!..

Так куда же идет человечество, спрашивает поэт. От моло­дости к старости или все-таки от старости к молодости? На этот трудный вопрос, вопрос о прогрессе, нет ответа.

Будь же проклята ты, громада Программированного зверья. Будь я проклят за то, что я Слыл поэтом твоих распадов!

Мир не хлам для аукциона, Я — Андрей, а не имя рек. Все прогрессы — реакционны, если рушится человек.

И все же поэт хочет верить в то, что золотой век — впере­ди, а не позади. «Техника в добрых руках добра. Бояться тех­ники? Что же, назад в пещеру?»

Особое волнение поэта вызывает судьба природы. Человек считает себя ее властелином и уничтожает, не задумываясь о завтрашнем дне.

Пока еще не поздно одуматься. Есть живые, нетронутые уголки природы. «Тишины хочу, тишины...» — говорит Возне­сенский.

Тишины...

Мы в другое погружены В ход природ неисповедимый. И по едкому запаху дыма Мы поймем, что идут чабаны.

Значит вечер. Вскипает приварок, Они курят, как тени тихи.

И из псов, как из зажигалок, Светят тихие языки.

И тут Вознесенский верен себе (чего стоит это сравни] ние — «как из зажигалок»!).

В 1979 году произошла трагедия: во время турпохода погибла студентка 2-го курса МГУ Светлана Попова. Разыгралась вьюга. Товарищи, бывшие с нею, спасали себя, а ее оставили. Она замерзла. Вознесенский, глубоко потрясенный этой трагедией, посвятил ей поэму «Лед-69».

Эпилог

Утром вышла девчонкой из дому, а вернулась рощею, травой. По живому топчем, по живому — по живой!

По тебе, выходит, бьют патроны, тебя травят химией в затонах, от нее, сестра твоя и ровня, речка извивается жаровней.

Сжалась церковь под железным ломом —

по живому,

жгут для съемок рыжую корову,

как с глазами синими солому, —

по живому!

Мучат не пейзажную картинку —

мучат человека, Катеринку.

«Лес, пусти ее хоть к маме на каникулы!» —

«Ну, а вы моих детей умыкивали ?

Сами режут рощу уголовно,

как под сердце жеребенку луговому —

по живому!*

Плачет мое слово по-земному, по живому, по еще живому.

Вознесенский смотрит на мир глазами искушенного в науке человека 2-й половины XX века. Мы безжалостно истреб­уем природу. Ее гибель — предвестие гибели самого челове­чества, ибо человек — неотъемлемая часть природы. Природа кормит и одевает нас. Исчезая, человек распадается на атомы, молекулы, которые входят в состав земли, травы, деревьев. Мы живем во всем: в растениях, в животных — мы часть вселенской живой материи. Таков вечный круговорот в природе.

По живому топчем, по живому — по живой!

Первым, кто поднял голос в защиту природы, безжалостно уничтожаемой в XX веке — веке машинной индустрии и науч. но-технической революции, — был Сергей Есенин.

Милый, милый, смешной дуралей, Ну, куда он, куда он гонится? Неужель он не знает, что живых коней Победила стальная конница?

Есенин, в отличие от Вознесенского, не опирался на науч ные представления о круговороте живой материи в природе -он, как крестьянский сын, всем нутром ощущал кровное род­ство с ней. В стихах он становился то деревом, то месяцем над хатой, то травой, то кустом или снопом в поле. В системе его образов преобладало олицетворение.

По осеннему кычет сова

Над раздольем дорожной рани,

Облетает моя голова,

Куст волос золотистый вянет.

Скоро мне без листвы холодеть,

Звоном звезд насыпая уши...

У Вознесенского другая система образов. Преобладают ис торические аналогии:

Вина людей перед природой,

возмездие вины иной,

Дахау дымные заводы

и социальные невзгоды

сомкнут над головою воды —

не Ной,

не божий суд, а самосуд.

Сегодня эти стихи звучат как предостережение. На пути1 тому, чтобы «губами тронуть чудо поцелуя и ручья», стоят перед человеком грозные препятствия.

И все же закончить знакомство с поэзией Вознесенского нам хочется на оптимистической ноте. Он был верным учени­ком Бориса Леонидовича Пастернака, который много бед вы­терпел и пережил, но остался мужественно влюбленным в жизнь человеком до самого конца. Вот одно из его последних стихотворений:

Единственные дни

На протяжении многих зим Я помню дни солнцеворота, И каждый был неповторим И повторялся вновь без счета.

И целая их череда Составилась мало-помалу — Тех дней единственных, когда Нам кажется, что время стало.

Я помню их наперечет: Зима подходит к середине, Дороги мокнут, с крыш течет, И солнце греется на льдине.

И любящие, как во сне, Друг к другу тянутся поспешней, И на деревьях в вышине Потеют от тепла скворешни.

И полусонным стрелкам лень Ворочаться на циферблате. И дольше века длится день, И не кончается объятье.

Андрей Андреевич Вознесенский так же жизнелюбив и за­ражает нас верой в завтрашний день.

Заповедь

Вечером, ночью, днем и с утра Благодарю, что не умер вчера.

Пулей соперника сбита свеча. Благодарю за священность обряда.

Враг по плечу — долгожданнее брата, благодарю, что не умер вчера.

Благодарю, что не умер вчера сад мой и домик со старой терраской, был бы вчерашний, позавчерашний, а поутру зацвела мушмула!

И никогда б в мою жизнь не вошла ты,что зовешься греховною силой — чисто, как будто грехи отпустила, дом застелила — да это ж волжба.

Я б не узнал, как ты утром свежа! Стал бы будить тебя некий мужчина, это же умонепостижимо! Благодарю, что не умер вчера.

Проигрыш черен. Побита черта. Нужно прочесть приговор не ворча. Нужно, как Брумель, начать

с «ни черта». Благодарю, что не умер вчера.

Существование — будто сестра, не совершай мы волшебных ошибок. Жизнь — это точно любимая, ибо благодарю, что не умер вчера.

Ибо права не вражда, а волжба. Может быть, завтра скажут: «Пора!» Так нацарапай с улыбкой пера: «Благодарю, что не умер вчера».

§ 2. БУЛАТ ШАЛВОВИЧ ОКУДЖАВА

Велико его обаяние. Как ни привередливы современные старшеклассники (многие на них откровенно выражают не­почтительность по отношению к бесспорно великим писате­лям), но при имени Окуджавы их лица светлеют, становятся добрее, смягчаются. Благотворное влияние его произведений на души читателей очевидно. У него был природный дар «чув­ства добрые лирой пробуждать».

Мне не хочется писать ни стихов, ни прозы, хочется людей спасать, выращивать розы.

Плещется июльский жар, воском оплывает, первой розы красный шар в небо уплывает.

Раскрываются цветы сквозь душные травы из пчелиной суеты для чести и славы.

За окном трещит мороз дикий, оголтелый — расцветает сад из роз на бумаге белой.

Пышет жаром злая печь, лопаются плитки, соскальзывают с гордых плеч лишние накидки.

И впадают невпопад то в смех, а то в слезы то березы аромат, то дыханье розы.

Многие произведения Окуджавы носят исповедальный ха­рактер. Благодаря этому уроки можно построить не в традиционной форме (лекции учителя с элементами беседы), а в фор­ме диалога. Чтобы диалог состоялся, учащиеся должны выпол­нить предварительное задание: самостоятельно прочитать ре­комендованные им за две недели до урока книги:

1. Окуджава Б. Чаепитие на Арбате. Стихи разных лет. -М., 1996.

2. Окуджава Б. Заезжий музыкант. Проза. — М., 1993 (сборник автобиографических рассказов и повестей).

3. Авторская песня. Книга для ученика и учителя. — М., 1997 (глава о творчестве Булата Окуджавы, стр. 15—57).

Булат Шалвович Окуджава родился в Москве в 1924 год) Он рос на Арбате, учился в одной из московских школ. Отец его, Шалва Окуджава, инженер, член КПСС, был арестован и расстрелян в печально знамени­том 1937 году.

Убили моего отца ни за понюшку табака. Всего лишь капелька свинца — зато как рана глубока!

Он не успел, не закричал, лишь выстрел треснул в тишине. Давно тот выстрел отзвучали, но рана все еще во мне.

Как эстафету прежних дней сквозь эти дни ее несу. Наверно, и подохну с ней, как с трехлинейкой на весу.

Тогда же была арестована (как «член семьи изменника родины») и мать поэта. Она была в заключении дважды безо вся­кой вины. Вначале ее арестовали в 1937 году, и она вернулась уже не в Москву, а в Тифлис из карагандинских лагерей после окончания Великой Отечественной, в 1947 году.

Позже маму арестовали вторично в 1949 году, и на волю она вышла только после XX съезда КПСС в 1956 году.

Ты сидишь на нарах посреди Москвы.

Голова кружится от слепой тоски.

На окне — намордник,

воля — за стеной,

ниточка порвалась меж тобой и мной.

Булат по сути дела рос сиротой, но ему удалось избежать отправки в детский дом (как поступали обычно с детьми «вра­гов народа», оставшимися без родителей), благодаря заботам грузинских родственников, и особенно тети Оли Окуджавы, жены известного грузинского поэта Тициана Табидзе.

Я еду Тифлисом в пролетке и вижу, как осень кружит, и локоть родной моей тетки на белой подушке дрожит.

В Тифлисе он закончил русскую школу. Грянула Вели­кая Отечественная, и Булат Окуджава, едва ему исполнилось 18 лет, в 1942 году ушел в Советскую армию защищать Родину. Был ранен, но вернулся в строй и довоевал до конца войны. В 1945 году оказался в госпитале в Тифлисе.

25 апреля 1994 года журналистка Ирина Ришина взяла у поэта Окуджавы интервью. «Кем ты все-таки себя счита­ешь?» — спросила она. И он ответил: «Я воспитывался в ар­атском дворе, в детстве у меня была русская няня, из деревни, — все это я впитывал, жадно воспринимал и рос истинным арбатцем. Потом меня стали возить в Грузию, на родину отца и матери. Так параллельно с арбатской появилась грузинская линия, возник какой-то второй поток во мне. После вой­ны я учился в Тбилисском университете, но чувствовал себя арбатцем, грустил, страдал в отрыве от Москвы. Когда закан­чивал учебу, попросил направить меня на работу в Россию, а уехав из Грузии, стал калужским учителем и вдруг почувство­вал в себе грузинскую кровь. Так эти два потока во мне сосу­ществуют».

Владимир Даль утверждал, что национальность человека определяется по тому, на каком языке он мыслит. Окуджава мыслил и писал по-русски.

Сколько-нибудь подробной биографии Булата Шалвовича нет ни в школьных учебниках, ни в справочниках, ни в книге «Авторская песня», которую мы рекомендуем учащимся как учебное пособие.

Но сборник рассказов «Заезжий музыкант» носит испо­ведальный характер, и произведения в нем (за исключением одного небольшого рассказа «Утро красит нежным светом») расположены в хронологическом порядке. Рассказчик, от лица которого ведется повествование, — сам автор, и, каким бы именем он ни прикрывался (Иван Иванович или Отар Отарович), это все тот же Булат Шалвович. При чтении возникает образ человека поразительно честного и скромного, живого и наблюдательного, расположенного к людям, с которыми стал­кивает его судьба, умеющего понять, сочувствовать, прощать, радоваться за других и печалиться. Человека, наделенного чув­ством юмора и способностью иронически относится к само­му себе.

Если повести прочитаны, организуем в классе диалог. Урок-диалог возможен в различных вариантах. Предпочтитель­ная форма не «учитель-ученик», а «ученик-ученик». Несколько учащихся задают классу заранее приготовленные вопросы; остальные отвечают.

Готовя учащихся к роли ведущих, просим их сосредоточить внимание на личности автора, которая наиболее полно рас­крывается в рассказе «Девушка моей мечты» (в отношениях с мамой), в повести «Новенький, как с иголочки» (в отношениях с учениками и коллегами в калужской школе) и в рассказе «Подозрительный инструмент» (в отношениях начинающего поэта с чиновниками — «сильными мира сего»). Мы не предлагаем готовых вопросов учащимся; ведущие должны найти и подго­товить их сами, исходя из содержания прочитанных рассказов. В результате диалога-исследования (этого очень хотелось бы!) должно родиться понимание, о чем, как и зачем они написаны.

Горькому возвращению матери посвящен рассказ «Девуш­ка моей мечты». Рассказ хватает за душу. Бросается в глаза главная особенность прозы Окуджавы: ее мелодичность и по­этическая образность.

Содержание рассказа невозможно «пересказать», «изло­жить», как невозможно пересказывать стихи прозой (они пе­рестают быть стихами). Рассказчик в этом произведении — ли­рический герой, и в то же время он сам Булат, но не тот Булат, который уже все понимает (рассказ написан в 1985 году), а молодой — только недавно вернувшийся из госпиталя участ­ник Великой Отечественной, студент Тбилисского универси­тета. Многого он тогда не знал, душевное состояние матери было ему непонятно, и не только возрастной барьер мешал понять. Мама, пережившая долгие годы унижений и подавле­ния личности, замкнулась. Она молчит. Ее душа не восприни­мает тех житейских радостей, которые приготовил ей сын. Она живет в каком-то своем, трудном и непонятном ему мире. Всей глубины ее нравственных страданий (она оставалась вер­на коммунистическим идеям) он тогда понять не мог.

«И вот я заглянул в ее глаза. Они были сухими и отрешен­ными, она смотрела на меня, но меня не видела, лицо засты­ло, окаменело, губы слегка приоткрылись, сильно загорелые руки безвольно лежали на коленях. Она ничего не говорила, лишь изредка поддакивала моей утешительной болтовне, пус­тым разглагольствованиям о чем угодно, лишь бы не о том, что было написано на ее лице».

И ни одного пояснения, ни одной авторской сентенции. Читатель страдает вместе с лирическим героем; о том, что «было написано на ее лице», он может только догадываться. И о том, почему у нее «сильно загорелые руки».

В автобиографических произведениях, включенных в сбор­ник «Заезжий музыкант», рассказчик изменяется, накапливает опыт, начинает верно и мужественно оценивать настоящее » прошлое своей страны и своей семьи. В рассказе «Подозрительный инструмент» (написанном в 1988 году) мы встречаемся с 37-летним Окуджавой, уже поэтом, стихи которого начал» издавать, песни которого уже записывали на магнитофонную пленку. Он был принят инструктором райкома КПСС Савель­евой (своей ровесницей), когда его, коммуниста, собирались отправить в 1961 году «пропагандистом» на целину, и лицом к лицу столкнулся с работниками райкома, партийной элитой.

Савельевой, сделавшей карьеру партийного функционера, нужно, чтобы член КПСС и внешне отвечал установленному шаблону, и говорил и действовал по этому шаблону. Окуджа­ва, живой, своеобразный, мыслящий, честный, не годится, с ее точки зрения, для того, чтобы быть пропагандистом комму­нистической идеи.

«Тут он вспомнил о маме, которая вот так же поджимала губы, когда находила, что его внешний вид не соответствует, ну, допустим, партийным нормам, слишком вызывающ, что ли... Или, к примеру, он сомневался в правомерности классо­вой борьбы, или еще чего-то там, и тут мама сжимала губы, и холодный, неотвратимый огонек вспыхивал в ее карих глазах..;

А твои семнадцать камерных лет? — спрашивал он. -Это тоже историческая логика?

Это не имеет отношения к нашим идеалам, ~ бросала она, и губы становились белее и еще жестче».

«Правда, у мамы был пробор на прямой ряд, а не модна! прическа, как у инструктора Савельевой, а уж о перстне и го­ворить нечего».

Читая рассказы Булата Окуджавы, учащиеся непременно почувствуют и оценят силу и емкость деталей в системе его художественных образов, скупых, но о многом говорящих ух! и сердцу читателя. Чего стоят этот перстень и эта модная при­ческа инструктора Савельевой, противопоставленные прямо­му пробору мамы. За этим не только разница в годах (действий происходит в 1961 г., а не в 1946 г.), но и глубокое различи* между рядовыми коммунистами и причастными к власти.

Несколько рассказов в сборнике «Заезжий музыкант» зна­комят нас с Булатом Шалвовичем — учителем русского языка' литературы в Калужской области. Возникает бесконечно привлекательный образ молодого, неопытного, не лишенного не­достатков, но (и это главное!) честного и доброго человека, который волей-неволей должен вести опасную борьбу с директором школы за право выставлять оценки не ради рейтинга щколы и ее администрации, а ради торжества истины.

«Разве мог я понимать, как прекрасны люди, пока не по­пал сюда?

Мои восьмиклассники сидят передо мной неподвижно. Они еще многого не знают, но они прекрасны и они мои. Им еще сладка неграмотность, но это не их вина...

Лица моих учеников неподвижны, но в их глазах давно го­рят огоньки здравого смысла, иронии, доброты, непримири­мости и надежды» («Новенький, как с иголочки»).

Руководству школы нужно, чтобы учитель был удобной шахматной фигурой в привычной, продуманной игре с район­ным руководством: необходимо во что бы то ни стало выдать стопроцентную успеваемость. И учитель, если он хочет зара­ботать на еду, если хочет, чтобы ему привезли хороших дров хотя отопления комнаты, где его поселили, должен подчинять­ся. Но любовь к истине и живым детям сильнее. Им нужны глубокие знания — и спрашивать с них следует строго. Нужно тормошить их мысль, чтобы у них рождались вопросы, сомне­ния, возражения.

«Они объявляют мне войну. Не кровавую, не смертель­ную, не ожесточенную... Но такую, что держи ухо востро пе­ред их ранней земной мудростью и насмешливостью. Это вой­на добрая. Это означает, что тебя признали... Наверное, это «есть для меня, что они снизошли до единоборства со мной. легкое, изящное "кто-кого", оно ведь нам не в тягость.

Шулейкин — директор школы. Борьба с ним уносит много сил и здоровья и едва не кончается поражением учи-«ля. Но неожиданно директора снимают с должности. Увы, этo не следствие победы истинного над ложным, а результат интриг других учителей, непорядочных, исподтишка мстив­ших директору за не выделенный им огородный участок.

А рассказчик-учитель (он же автор) заставляет нас увиден человека и в Шулейкине, который на войне потерял руку, которому не хватает образования, чтобы быть талантливым преподавателем и организатором процесса образования, которьц умеет и любит работать физически, умеет самоотверженно хо­дить за больным, даже если этот больной досаждает ему своими упреками (когда рассказчик заболевает и теряет сознание. Шулейкин проводит у его постели всю ночь, лечит его и ставит на ноги)...

И мы расстаемся с ним, дочитав повесть, не с ожесточением, а с жалостью и сочувствием. Так же сердечно относит рассказчик и к суровому председателю колхоза Абношкину, которому так трудно приходится, что хоть в петлю лезь.

Поражает мастерство Окуджавы. Героев его повести, каждого (и детей и взрослых) мы запомним надолго, может быть навсегда.

Проза Окуджавы привлекает емкостью и глубиной психо­логической характеристики каждого героя; точностью и силы реалистических деталей при создании образа; мастерством ре­чевой характеристики действующих лиц при обилии диалог» чистотой и богатством языка автора-рассказчика.

Это продолжение и развитие богатейших традиций русской реалистической литературы XIXXX веков. В то же время проза Окуджавы своеобразна. Он прежде всего поэт. Ел рассказы и повести проникнуты лиризмом, обращены к чувствам читателя, держат его в постоянном эмоциональном напряжении.

Рассказчик в «Заезжем музыканте» — не вымышленное лицо, и даже не лирический герой, а сам автор. Заезжий музыкант — это сам Булат Окуджава. Рассказы и повести неслучайно расположены в хронологическом порядке. И предисловие к сборнику озаглавлено: «Несколько слов от автора, и предисловие литературного эгоиста». Этого «литературного эгоиста» мы видим в сложном взаимодействии с условиями, которые он поставлен жестокой действительностью. Но отношение к ней смягчается доброй улыбкой, вызванной иронией по отношению к самому себе, неловкому и нескладному, «тонкими ножками», но умевшему противостоять злу и оказаться самим собой, не изменять своим убеждениям. И, за­крыв последнюю страницу, делаешь неизбежный вывод: нужно оставаться человеком, несмотря ни на что. Самое дорогое, что у тебя есть, — независимость твоей личности и стремление к истине. В них твое человеческое достоинство.

Булат Окуджава — один из основоположников авторской песни в России. Как назвать его? «Бард» — звучит излишне торжественно, патетично. «Поэт-песенник» — слишком приземленно.

Вл. Новиков в статье «Авторская песня как литературный факт» говорит: «...общепринятым стало выражение "авторская песня", впервые употребленное, по-видимому, журналисткой Аллой Гербер на страницах журнала "Юность"». Окуджава со­гласился применить его по отношению к своему творчеству.

Возникла авторская песня в период «оттепели» (конец 1950-х — начало 60-х годов) в противовес официозному жанру массовой советской песни, строго подчиненному заданной идеологии. Патриархи авторской песни — Александр Галич, Владимир Высоцкий и Булат Окуджава. Они замечательны тем, что, соединяя в одном лице поэта, композитора и испол­нителя, строго относятся к своим поэтическим произведени­ям, к качеству текстов песен. Есть у них и стихи, не положен­ные на музыку.

Итак, перед нами поэт Булат Окуджава. Первая песня 5ыла написана им в 1946 году в Тбилиси, а в 1956 году (через 'О лет) в Калуге выпел первый его поэтический сборник лирика». В том же году он возвращается в Москву (после реабилитации туда вернулась мать) и вскоре начинает исполнять ;вои песни в дружеском кругу. В 1988 году им будет написан Рассказ «Подозрительный инструмент» о начале творческого пути. О том, как он «запел», вспоминает некий Иван Иванович, которого «на самом деле звали Отар Отарович» (так соединились в нем русский поэт и сын грузина Шалвы Окуд­жавы).

«Да, и вот он пел, но его песни вызывали заметную неприязнь именно у партийных, даже не столько у рядовых, сколько у партийных начальников. Им казалось, что Иван Иванович как-то слишком грустен и как-то упадочен в пору всеобщего жизнерадостного возбуждения, что он не тому служит, чем> следует служить... Их раздражат некоторый подтекст, сквозив­ший в его стихах, а некоторые слова просто пугали...» Первые же песни принесли Окуджаве известность, и тут же начались неприятности: появились статьи в газетах, в которых его обви­няли в политической близорукости и эстетической пошлости (он обратился к «низким» жанрам: городскому романсу и про­стонародной городской песне, не чуждой жаргонного языка)

В классе, с нашей точки зрения, надо начинать не с чте­ния стихотворений, а с прослушивания одной-двух песен, ко­торые могут исполнить сами учащиеся.

Первую славу Окуджаве принесла песня «Полночный троллейбус»:

Когда мне невмочь пересилить беду,

Когда подступает отчаянье,

я в синий троллейбус сажусь на ходу,

в последний, в случайный.

Полночный троллейбус, по улице мчи,

верши по бульварам круженье,

чтоб всех подобрать, потерпевших в ночи

крушенье, крушенье.

Полночный троллейбус, мне дверь отвори!

Я знаю, как в зябкую полночь

твои пассажиры — матросы твои —

приходят на помощь.

Я с ними не раз уходил от беды.

я к ним прикасайся плечами...

Как много, представьте себе, доброты

в молчанье, в молчанье.

Полночный троллейбус плывет по Москве,

Москва, как река, затихает,

и боль, что скворчонком стучала в виске,

стихает, стихает.

Прекрасно сочетание задушевной музыки с глубокой че­ловечностью текста. Слушатели мгновенно улавливают глав­ные слова, создающие образную символику: «невмочь переси­лить беду», «подступает отчаянье», автор* — один из «потерпев­ших в ночи крушенье, крушенье».

И вот уже синий троллейбус превращается в корабль: и синий он не случайно, и улица, по которой он плывет, — река, а пассажиры — матросы. Учащимся уже знаком этот прием развернутой метафоры (они не раз встречали его в стихах Вл. Маяковского и Бориса Пастернака). И поразительно гар­монично сочетается мелодия песни с балладным амфибрахием и усеченной строкой в конце каждой строфы.

Священник Георгий Чистяков, отпевавший Окуджаву в церкви святых Космы и Дамиана в 1997 году, сказал: «Совет­ский человек впервые услышал песнь Окуджавы в те годы, когда ему все продолжали внушать, что у него "вместо сердца пламенный мотор", что из него можно сделать гвозди, крепче которых в мире нет и быть не может, и что вообще ему надле­жит быть "колесиком и винтиком". И вдруг "надежды малень­кий оркестрик под управлением любви"».

Когда внезапно возникает

еще неясный голос труб, слова, как ястребы ночные,

срываются с горячих губ, мелодия, как дождь случайный,

гремит; и бродит меж людьми надежды маленький оркестрик

под управлением любви.

Вера, Надежда и Любовь — символический оркестр жизни, радости, счастья.

Булат Окуджава нигде не говорит прямо о том, что досто­инство и ценность человека — в доброте, в умении любить и быть верным другом. Нет в его стихах громких слов. Но есть убежденность в том, что величайшая ценность на Земле -доброта и порядочность.

В года разлук, в года сражений,

когда свинцовые дожди лупили так по нашим спинам,

что снисхождения не жди, и командиры все охрипли...

он брал команду над людьми, надежды маленький оркестрик

под управлением любви.

О чем бы ни писал Окуджава, этот «оркестрик под управ­лением любви» звучит в его стихах и мелодиях. Не «оркестр», а «оркестрик» потому, что поэт сознательно избегает патетики и излюбленная метафора его — не гипербола, а, скорее, литота.

Мне нужно на кого-нибудь молиться. Подумайте, простому муравью вдруг захотелось в ноженьки валиться, поверить в очарованность свою!

И муравья тогда покой покинул, все показалось будничным ему, и муравей создал себе богиню по образу и духу своему.

И в день седьмой, в какое-то мгновенье, она возникла из ночных огней без всякого небесного знаменья... Пальтишко было легкое на ней.

Все позабыв — и радости, и муки, он двери распахнул в свое жилье и целовал обветренные руки и старенькие туфельки ее.

И тени их качались на пороге. Безмолвный разговор они вели, красивые и мудрые, как боги, и грустные, как жители земли.

Не правда ли, романтично? И трогательно... Вот так пишет Окуджава о любви. А вот так о войне:

Я ухожу от пули, делаю отчаянный рывок.

Я снова живой на выжженном теле Крыма.

И вырастают вместо крыльев тревог

За моей человечьей спиной надежды крылья.

Васильками над бруствером,

уцелевшими от огня, склонившимися

над выжившим отделеньем, жизнь моя довоенная

разглядывает меня с удивленьем.

До первой пули я хвастал: чего не могу посметь?

До первой пули врал я напропалую.

Но свистнула первая пуля,

кого-то накрыла смерть, а я приготовился пулю встретить вторую.

Ребята, когда нас выплеснет

из окопа четкий приказ, не растопчите

этих цветов в наступленье: пусть синими их глазами

глядит и глядит на нас идущее за нами поколенье.

В 60-х годах самыми популярными в России песнями о «давно отгремевшей беспощадной войне были песни Окуджавы: «До свидания, мальчики» и «Песенка о солдатских сапогах - все то же бегство от патетики.

Магия слов! Она порою кажется непостижимой. Конечно, можно каждое из стихотворений Окуджавы искусно препарировать, исследуя его ритмику или рифмы (такие несложные по сравнению с Маяковским и Пастернаком!). Но не приведет ли это к тому, что мы лишим живой цветок аромата?

Человек стремится в простоту через высоту. Главные его учителя — Небо и Земля, —

убежден Окуджава.

По сути все его стихи говорят о самом важном: о смысле жизни и назначении поэзии.

Давайте восклицать, друг другом восхищаться. Высокопарных слов не стоит опасаться. Давайте говорить друг другу комплименты — ведь это все любви счастливые моменты.

Давайте горевать и плакать откровенно то вместе, то поврозь, а то попеременно. Не нужно придавать значения злословью — поскольку грусть всегда соседствует с любовью.

Давайте понимать друг друга с полуслова, чтоб, ошибившись раз, не ошибиться снова. Давайте жить, во всем друг другу потакая — тем более что жизнь короткая такая.

Это стихотворение посвящено Юрию Трифонову, замеча­тельному писателю, запечатлевшему в своих повестях и рома­нах всю сложность жизни России в середине XX века.

Как и Юрий Трифонов, Окуджава был историческим ро­манистом: его перу принадлежат такие произведения, «Путешествие дилетантов» и «Свидание с Бонапартом», действие которых происходит в начале XIX века. Взгляд поэта на историю запечатлен во многих песнях: «Как я сидел в карете царя», «Песенка о комсомольской богине», «Песенка о Моцарте», «Песенка кавалергарда», «Дом на Мойке» и целая серия песен, посвященных Александру Сергеевичу Пушкину. В каком бы времени ни писал автор, его герой всегда противостоит эгоистическому злу. Это романтичный герой. Светлые мечты и добрые чувства несет он людям.

Песенка о Моцарте

Моцарт на старенькой скрипке играет, Моцарт играет, а скрипка поет. Моцарт отечества не выбирает — просто играет всю жизнь напролет. Ах, ничего, что всегда, как известно, наша судьба — то гульба, то пальба... Не оставляйте стараний, маэстро, не убирайте ладони со лба.

Где-нибудь на остановке конечной скажем спасибо и этой судьбе, но из грехов своей родины вечной не сотворить бы кумира себе. Ах, ничего, что всегда, как известно, Наша судьба — то гульба, то пальба... Не расставайтесь с надеждой, маэстро, не убирайте ладони со лба.

История человечества (какой бы эпохи мы ни коснулись) несет черты жестокости и произвола власти, стремящейся по­давить личность, подчинить ее себе. Величие искусства в том и заключается, что в нем запечатлена ценность человеческой личности. Музыка, звучащая в стихах Окуджавы, может быть, самое проникновенное из искусств. Ей, как и литературе, дано запечатлеть уникальность личности, сокровенную суть ее, красоту. И не случайно мысль поэта так часто обращается к Пушкину.

Былое нельзя воротить и печалиться не о чем,

у каждой эпохи свои подрастают леса...

А все-таки жаль, что нельзя с Александром Сергеичем

поужинать в «Яр» заскочить хоть на четверть часа.

Все безмерно сложно. Знание уроков истории не спасает от ошибок. Увы, они повторяются и множатся.

Я кланяюсь низко познания морю безбрежному, разумный свой век, многоопытный век свой любя... А все-таки жаль, что кумиры нам снятся по-прежнему .. и мы до сих пор все холопами числим себя.

Победы свои мы ковали не зря и вынашивали, мы все обрели: и надежную пристань, и свет... А все-таки жаль — иногда над победами нашими встают пьедесталы, которые выше побед.

И все же нельзя терять Веры и Надежды. Окуджава обре­тает их, обращаясь к «солнцу нашей поэзии».

Былое нельзя воротить... Выхожу я на улицу. И вдруг замечаю: у самых Арбатских ворот извозчик стоит, Александр Сергеич прогуливается... Ах, нынче, наверное, что-нибудь произойдет.

Дурное, жестокое может повториться, но Красота и Добро вечны. Они живут в душе поэта, и он щедро делится с нами.

У поэта соперников нету ни на улице и ни в судьбе.

И когда он кричит всему свету, это он не о вас — о себе.

Руки тонкие к небу возносит, жизнь и силы по капле губя.

Догорает, прощения просит: это он не за вас — за себя.

Но когда достигает предела и душа отлетает во тьму...

Поле пройдено. Сделано дело. Вам решать: для чего и кому.

То ли мед, то ли горькая чаша, то ли адский огонь, то ли храм... Все, что было его, — нынче ваше. Все для вас. Посвящается вам.

Это стихотворение не положено на музыку. Но звучит оно как высокая музыка. Мужественная музыка любви к человеку; не ко всему человечеству, а к каждому из нас (из тех, кто слу­шает его «песенки» — не случайно именно «песенки», ведь слово «песня» может звучать высоко и торжественно, патети­чески, чего всегда избегал Окуджава, — и читает его стихи). Звучанию исповеди поэта придает особую твердость хореичес­кий ритм в начале каждой строки, но уже в середине ее (после цезуры) его сменяет лирический амфибрахий.

Впрочем, как и у большинства поэтов XX века, строка Бу­лата Окуджавы не умещается в правильные размеры силлабо-тонической системы стихосложения. Его стих — тонический (это кажется нам естественным для песенной поэзии: ведь именно такой ритм характерен для народной песни, и грузин­ской, и русской).

Булат Окуджава — человек XX столетия. Его философская мысль движется сложным, мучительным путем. Каждое реше­ние рождает новое сомнение. Правда и ложь, человечность и жестокость, добро и зло — чему суждено победить? Или их противостояние вечно?

Восемнадцатый век из античности в назиданье нам, грешным, извлек культ любви, обаяние личности, наслаждения сладкий урок.

И различные высокопарности, щегольства достославный парад...

Не ослабнуть бы от благодарности перед ликом скуластых наяд.

Но куда-то лета эти минули, как под жесткой ладонью раба:

невеселую карточку вынули наше время и наша судьба

И в лицо — что-то злобное, резкое, как по мягкому горлу ребром,

проклиная, досадуя, брезгуя тем, уже бесполезным, добром.

Палаши, извлеченные наголо, и без устали свой своего...

А глаза милосердного ангела?.. А напрасные крики его?..

Эти стихи остались стихами — и только стихами. Они ро­дились сами по себе, без музыки, и звучат трагически, почти безнадежно. Но мы знаем, что любимые слова Окуджавы — это надежда и любовь, Любовь и Надежда. Они не оставляли его никогда, до самой смерти его был с ним «надежды малень­кий оркестрик под управлением любви». Вот замечательная миниатюра позднего Окуджавы:

В земные страсти вовлеченный, я знаю, что из тьмы на свет шагнет однажды ангел черный и крикнет, что спасенья нет. Но, простодушный и несмелый, прекрасный, как благая весть, идущий следом ангел белый прошепчет, что надежда есть.

Литературный критик Станислав Рассадин сказал однаж­ды, что «песенная поэзия Булата Окуджавы — упрямое объяс­нение в любви — жизни, людям, добру. Объяснение, которое никогда не прискучит». Вот почему поэт обращается к сказоч­ным образам («Бумажный солдатик», «Оловянный солдатик моего сына», «Старый король» и др.):

Он переделать мир хотел, чтоб был счастливым каждый, а сам на ниточке висел: ведь был солдат бумажный.

Поэта называют «последним романтиком» XX века.

Окуджава умер в 1997 году. В последние годы он меньше писал и редко выступал с гитарой в руках. В 1988 г. в журнал «Советская музыка» (№ 9) появилась его статья об авторской песне. Он утверждает, что авторская песня не случайно родилась в конце 50-х, когда поэты остро почувствовали боль от прикосновения с действительностью: «Поэты — люди страдающие. От соприкосновения с действительностью они, бывает, кричат». Песня росла и развивалась, пока она звучала , в компаниях мыслящих людей, которым оказалась небезраз­лична и близка боль поэтов». Но постепенно жанр «вышел на подмостки», начался процесс «притирания к эстраде». «Считаю — жанр умер, — говорит Окуджава. — Он оставил по себе добрую память, оставил имена и творчество нескольких истинных поэтов, как это всегда бывает, слабое ушло, сильное осталось, ну, и надо ценить и помнить то, что родилось и существовало в рамках данного жанра...»

Так ли это? Можно предложить учащимся, которые знают и любят современную песню, попытаться ответить на этот вопрос.

Заканчиваем уроки прослушиванием одной из песен Окуд-савы по выбору учащихся. Если они предоставят право выби­рать учителю, то мы предпочли бы «Грузинскую песню» или •Молитву». Так хочется вместе с Окуджавой сказать:

Господи мой Боже,

зеленоглазый мой! Пока земля еще вертится

и это ей странно самой, пока ей еще хватает

времени и огня, дай же ты всем понемногу...

И не забудь про меня.

§ 3. ПОЭЗИЯ РУССКОГО ПОСТМОДЕРНИЗМА (80—90-е гг.) ТИМУР КИБИРОВ

На смену «серебряному веку» в русской поэзии пришли крутые времена социалистического реализма, который предъ­явил всем поэтам одни и те же требования, и прежде всего тре­бование неуклонного соблюдения ленинского принципа пар­тийности литературы. Однако нивелирование творческой лич­ности — задача неблагодарная. Самый яркий «пролетарский поэт» Владимир Маяковский не раз высказывал пожелание, чтобы было «больше поэтов хороших и разных».

На ниве русской поэзии так всегда и было: рядом выраста­ли и творили певцы деревни и урбанисты, чистые лирики 1 гражданственные поэты, новаторы и традиционалисты. Споры о назначении искусства не мешали им отдавать должное друг другу (вспомним стихотворение Вл.Маяковского «Сергею Есе­нину»: «Вы ж такое загибать умели, что другой на свете не умел»).

Конец XX века не лучшее время для расцвета поэзии, и в« же она богата, она разнообразна, она прекрасна. Сосуществуют и находят своих почитателей «последний романтик» Булат Окуджава, «поэтарх» Андрей Вознесенский, «концептуалист» Дмитрий Пригов, «постмодернист» Тимур Кибиров и другие яркие поэты, так непохожие друг на друга.

Предлагаем учащимся познакомиться с постмодернизме» (быть может, самым заметным в современной литературе художественным направлением) и, чтобы это знакомство было действенным, впечатляющим, оставило следы, прочитать стихи Тимура Кибирова. Разговор о его поэзии следует предварить краткими сведениями об основных особенностях постмодернизма. Для эстетики постмодернизма характерны:

а) «игра стилей» (переходы от романтического языка к языку натуралистическому, от классического языка к ультра­современному и обратно);

б) так называемая «цитатность»: в тексте много строчек и образов из произведений писателей разных времен, разных народов без указания источника, без ссылок на автора;

в) сложнейшее сочетание (порой слияние) комического и серьезного; иронии и самоиронии.

Для философии постмодернизма характерно неверие в прогресс, в высокие идеалы, духовная усталость («все уже было»), некоторая «прохладца» чувств.

Глобальные темы, которые питают подлинное искусство, — это Любовь, Родина, Судьба человечества, Бог.

Знакомимся со сборником стихов Тимура Кибирова «Сан­тименты» (Белгород, 1994). Для чтения и анализа предлагаем стихотворение «Эклога» (цикл «Стихи о любви»).

Вместе с учащимися вспоминаем, что эклога (от греч. от­бор) — жанр античной буколической поэзии, посвященный безмятежной сельской жизни земледельцев с их наивными, простыми характерами. Этот древний жанр был особенно по­пулярен в эпоху Возрождения, в Италии и в эпоху классициз­ма во Франции. В русской литературе встречался у поэтов XVIII века (И. Богданович, А. Сумароков) и в начале XIX века <В. Жуковский, Н. Гнедич и др.). Но уже в XIX веке этот жанр исчез из нашей поэзии. Для него был характерен возвышен­ный (идиллический) стиль речи.

Эклога

Мой друг, мой нежный друг, зарывшись с головою, в пунцовых лепестках гудит дремучий шмель. И дождь слепой пройдет над пышною ботвою, в террасу проскользнет сквозь шиферную щель

и капнет на стихи, на желтые страницы Эжена де Кюсти, на огурцы в цвету. И жесть раскалена, и кожа золотится, анисовка уже теряет кислоту.

А раскладушки холст все сохраняет влажность ушедшего дождя и спину холодит. И пение цикад, и твой бюстгальтер пляжный, и сонных кур возня, и пенье аонид.

Сюда, мой друг, сюда! Ты знаешь край, где вишня объедена дроздом, где стрекот и покой, и киснет молоко, мой ангел, и облыжно благословляет всех зеленокудрый зной.

Зеленокудрый фавн, безмозглый, синеглазый, капустницы крыла и Хлои белизна. В сарае темном пыль, и ржавчина, и грязный твой плюшевый медведь, и мирная струна

поет себе, поет. Мой нежный друг, мой глупый, нам некуда идти. Уж огурцы в цвету. Гармошка на крыльце, твои сухие губы, веснушки на носу, улыбки на лету.

Но, ангел мой, замри, закрой глаза. Клубнику последнюю уже прими в ладонь свою, александрийский стих из стародавней книги, французскую печаль, летейскую струю

тягучую, как мед, прохладную, как щавель, хорошую, как ты, как огурцы в цвету. И говорок дриад, и Купидон картавый, соседа-фавна внук в полуденном саду.

Нам некуда идти. Мы знаем край, мы знаем, как лук-порей красив, как шмель нетороплив, как зной смежил глаза и цацкается с нами, как заросла вода под сенью старых ив.

И некуда идти. И незачем. Прекрасный

мой нежный друг, сюда! Взгляни — лягушка тут

зеленая сидит под георгином красным.

И пусть себе сидит. А мы пойдем на пруд.

Конец

Бросается в глаза «игра стилей»: возвышенная лексика эпо-хи классицизма свободно переплетается со сниженной, бытовой:

И пение цикад, и твой бюстгальтер пляжный, и сонных кур возня, и пенье аонид.

Зеленокудрый фавн, безмозглый, синеглазый, капустницы крыла и Хлои белизна.

Множество бытовых подробностей современной дачной жизни мгновенно встают перед глазами, но юный читатель невольно потянется к словарю, чтобы увидеть фавна, летей­скую струю, Хлою, дриад, Купидона.

Стихотворение написано александрийским стихом (шес­тистопный ямб со смежными рифмами в древней поэзии. В египетской Александрии был наиболее популярным метром. Особое развитие получил в эпоху классицизма во Франции, где его называли «alexandrin» (александрина). В России был введен в литературу в XVIII веке В. Тредиаковским и стал по­пулярнейшим после четырехстопного ямба. Один из любимых размеров Пушкина. Со второй половины XIX века встречается редко, а в XX веке вышел из употребления).

Зачем его воскрешает Кибиров? Уж, конечно, говорят уча­щиеся, не затем, чтобы мы отреклись от настоящего и с голо­вой ушли в древнее прошлое. «Эклога» — теплое стихотворе­ние, дышащее естественной (вечной по своему существу) лю­бовью к жизни.

Блиставший во французской поэзии XVII века &1ександ-рийский стих (не случайны здесь «желтые страницы» Эжена де Кюсти) — и вот мы на даче, на садовом участке, нас окружает привычная обстановка, вполне современная: холщовая раскла­душка, еще не высохшая от дождя, пышная ботва, терраса, цве­тущие огурцы, киснущее молоко, возня сонных кур, лягушки...

Стихи о природе и любви, о их месте в жизни человека. Все это было, есть и будет... Это вечная, прекрасная тема. Ста­ринный медлительный александрийский стих становится пре­дельно трогательным.

Другая глобальная тема мировой поэзии — тема Родины. Тимур Кибиров — по преимуществу гражданственный поэт.

Нелепо ли, братцы ? — Конечно. Еще как нелепо, мой свет. Нет слаще тебя и кромешней, тебя несуразнее нет!

Твои это песни блатные сливаются с музыкой сфер, Россия, Россия, Россия, Российская СФСР!

А мне пятый пункт не позволит и сыном назваться твоим. Нацменская вольная воля, Развейся, Отечества дым!

Целые циклы стихов посвящает Кибиров вчерашнему и сегодняшнему дню Родины, ее прошлому и будущему. Все это вместе — причудливая смесь высокого, прекрасного с ничтож­ным, а порою страшным («песни блатные сливаются с музы­кой сфер»).

И льется под сводом Осанна, и шухер в подъезде шмыгнул. Женой Александр Алексаныч назвал тебя — ну сказанул!

Но тут же свои отношения с Родиной поэт называет «Эди­пова комплекса драмой»: Россия для него одновременно I жена и мать. Он любит ее до щемящей боли в сердце:

И русский — не русский — не знаю, но я буду здесь умирать.

В классе читаем и анализируем стихотворение «Русская песня», открывающее цикл «Сантименты» и имеющее подза­головок «Пролог».

Русская песня Пролог

Я берег покидал туманный Альбиона.

Я проходил уже таможенный досмотр. Как некий Чайльд-Гарольд, в печали беззаконной

я озирал аэропорт.

Покуда рыжий клерк, сражаясь с терроризмом, Денискин «Шарп» шмонал, я бросил .взгляд назад, я бросил взгляд вперед, я встретил взгляд Отчизны, и взгляд заволокла невольная слеза.

Невольною тоской, стеснилась грудь. Прощай же!

Любовь моя, прощай, Британия, прощай! И помнить обещай.

И вам поклон нижайший,

анслейские холмы!.. Душа моя мрачна — My soul is dark. Скорей, певец, скорее!

Опять ты с Ковалем напился допьяна. Я должен жить, дыша и большевея. Мне не нужна

страна газонов стриженых и банков,

каминов и сантехники нудной. Британия моя, зеленая загранка, мой гиннес золотой!

Прощай, моя любовь! Прощание славянки.

Прощай, труба зовет, зовет Аэрофлот. Кремлевская звезда горит, как сердце Данко,

«Архипелаг Гулаг» под курткою ревет.

Платаны Хэмпстэда, не поминайте лихом! Прощай, мой Дингли Делл. Прощай, король Артур. Я буду вспоминать в Отечестве великом тебя, сэр Саграмур.

Прощай, мой Дингли Делл. Я не забуду вас.

Айвенго, Вашу руку! Судьба суровая на вечную разлуку,

быть может, породнила нас.

Прощай, мой Дингли Двлл, мой светлый Холли Буш, ,

газонов пасмурных сиянье. Пью вересковый мед, пью горечь расставанья.

Я больше не вернусь.

Прощай, Британия... My native land, welcome! Welcome, welcome, завмаги и завгары! , Привет вам, волочильщики, и вам, сержанты, коменданты, кочегары, вахтерши, лимита, медперсонал, кассирши, гитаристы, ИТРы, оркестров симфонических кагал, пенсионеры, воры, пионеры, привет горячий, пламенный привет вам, хлопкоробы, вам, прорабы, народный университет, Степашка с Хрюшей, Тяпа с Ляпой, ансамбль Мещерина, балет, афганцы злые, будки, бабы, мальчишки, лавки, фонари, дворцы — гляди! — монастыри, бухарцы, сани, огороды, купцы, лачужки, мужики, бульвары, башни, казаки, аптеки, магазины моды, балконы, львы на воротах и стаи галок на крестах.

Привет, земля моя. Привет, жена моя.

Пельмени с водочкой —..спасибо!.. Снег грязненький поет и плачет в три ручья,

и голый лес — такой красивый!

Вновь пред твоей судьбой, пред встречей роковой

я трепещу и обмираю. Но мне порукой Пушкин твой,

и смело я себя вверяю!..

В романтически возвышенном, страстном тексте, как и» «Эклоге», рядом с подражанием Байрону («анслейские холмы' Душа моя мрачна! Скорей, певец, скорее!») — явно сниженна

Бытовая лексика («Опять мы с Ковалем напились допьяна», «Покуда рыжий клерк, сражаясь с терроризмом и т.п.) Прием этот, характерный для пост­модернизма, совершенно обнажен. Так же обнажена и «цитатность» («Я берег покидал туманный Альбиона», «My soul is jark»). При этом сталкиваются, сосуществуют, соседствуют образы, строчки из совершенно несопоставимых по стилю и содержанию произведений разных эпох: «прощай, труба зовет», «прощание славянки», «сердце Данко», «Я должен жить, дыша и большевея»...

Но, как представляется, стихи Кибирова по своему фило­софскому наполнению не умещаются в границы постмодер­низма. Как и в цикле «О любви», возникает не чувство пресы­щения, усталости, равнодушия, а подлинное волнение, щемя­щая боль за Родину, любовь к России, стремление разделить ее судьбу, быть всегда с ней.

Вся мешанина длинной строфы (волочильщики, сержан­ты, коменданты, кочегары, «оркестров симфонических кагал», «пенсионеры, воры, пионеры», «Степашка с Хрюшей» и т.д.), высокое и низкое — все это бесконечно родное.

Нельзя отринуть, нельзя не верить, нельзя не надеяться.

Вновь пред твоей судьбой, пред встречей роковой

я трепещу и обмираю.

Но мне порукой Пушкин твой,

и смело я себя вверяю!..

Не случайно «Эклога».начинаюсь словами из стихотворе­ния Пушкина, а «Русская песня» заканчивается обращением к тексту «Онегина».

По своему философскому наполнению особенно примеча­тельна поэма Кибирова «К вопросу о романтизме». «Цитатность» в ней доведена до предела: одна цитата из романтичес­кого произведения сменяет другую, это произведения разных эпох, разных народов, но все они ведут к бунту. Романтик отвергает всякую возможность примирения с действительно­стью. Жизнь как она есть — пошлость, ничтожна будничная действительность. Для романтика смысл имеет только борьба с Ней, жестокая и беспощадная.

Напишем на знамени «Нет Срываем погоны, гауптвахту к чертям разломаем! Уйдем в самоволку до смерти! Сарынь на кичку! Allons же enfants на отцов! Откажемся впредь сублимировать похоть! Визжи под ножом толстомясая мразь!

Ненависть, разрастаясь, рождает злобу, неуёмное желание разрушать, жечь, убивать, насиловать.

Весь мир мы разрушим, разрушим, разрушим! И строить не будем мы новый, не будем! И что было всем, снова станет ничем!

Стремление разрушать, заполняя грудь, обращается про­тив самого разрушителя. Ведь он тоже часть этого ничтожно­го, жалкого мира. Нельзя не вспомнить о Федоре Михайло­виче Достоевском, который первым сказал русскому читателю, что стремление к самоистреблению — логичное завершение революционной идеи. Учащиеся, возможно, не прочли роман «Бесы», но в тексте поэмы Кибирова есть упоминание о ге­роях «Преступления и наказания»: о процентщице, Соне, Дуне — и самом «Федоре Михайловиче».

И вот я окно распахнул и стою, отбросив ногою горшочек с геранью. И вот подоконник качнулся уже...

Но мы уже знаем, что Кибиров в глубине души любит жизнь, что его связывают с окружающими людьми трогательные человеческие чувства.

И вдруг от соседей пахнуло картошкой, картошкой и луком пахнуло до слез. И слюнки текут... И какая же пошлость, и глупость какая! И жалко горшок разбитый. И стыдно. Ах, Господи Боже! Прости дурака! Накажи сопляка за рабскую злобу и неблагодарность!

Да здравствуют музы! Да здравствует разум! Да здравствует мужество> свет и тепло! Да здравствует Диккенс, да здравствует кухня! Да здравствует Ленкин сверчок да герань!

Гостей позовем и -картошки нажарим, бокалы наполним и песню споем!

К концу поэмы мы обретаем представление об истинных ценностях жизни. Это любовь ко всему живому, это привязан­ность к Дому, Семье, это верность друзьям и радость общения с ними. Не случайно в последних строчках прозвучало обра­щение Пушкина к музам и разуму, ведь зрелый Пушкин, как никто другой, от романтических стремлений юности перешел к осознанию этих ценностей («Да щей горшок, да сам боль­шой»). При всей симпатии к Пугачеву он на стороне Петруши Гринева, когда тот говорит мятежнику, что жить убийством и разбоем — это значит питаться мертвечиной.

Знакомство с поэзией Кибирова можно было бы завер­шить анализом стихов, посвященных теме назначения поэзии (например, «Литературная секция»). Но нам это представляет­ся сложным, так как стихотворение пространное, ему не хва­тает лаконичности (оно занимает 8 страниц в сборнике). Это бросающаяся в глаза особенность творчества поэта (многосло­вие). Он сам осознает его как свой недостаток. «Сестра талан­та, где же ты, сестрица?» — восклицает он в другом стихотво­рении, посвященном жене (Елене Борисовой) и состоящем из восьмистиший.

Но вот в журнале «Знамя» (№ 4 за 1999 год) появилась под­борка стихов Кибирова, озаглавленная «Новые стихи». Одно из них — на интересующую нас тему: о чем писать поэту? чем жить? во что верить? Это замечательное стихотворение без названия начинается словами «Куда же нам плыть?» Учащиеся помнят концовку бессмертного стихотворения Пушкина «Осень». Поэта посещает вдохновение:

И мысли в голове волнуются в отваге, И рифмы легкие навстречу им бегут, И пальцы просятся к перу, перо к бумаге. Минута — и стихи свободно потекут.

Так дремлет недвижим корабль в подвижной влаге, Но чу — матросы вдруг кидаются, ползут Вверх, вниз — и паруса надулись, ветра полны, Громада двинулась и рассекает волны — плывет. Куда ж нам плыть?..

О, Пушкин хорошо знал, куда ему плыть. Ум и сердце были у него в ладу.

Но Кибиров, который начинает свое стихотворение слова­ми «Куда ж нам плыть?», мучительно ищет ответа на этот про­клятый вопрос.

Куда ж нам мыть? Бодлер с неистовой Мариной

нам указали путь. Но, други, умирать

я что-то не хочу. Вот кошка Катерина

с овчаркою седой пытается играть.

Забавно, правда ведь ? Вот книжка про Шекспира

доказывает мне, что вовсе не Шекспир

(тем паче не певец дурацкий Биссер Киров)

«to be or not to be?» когда-то вопросил,

а некий Рэтленд граф. Ведь интересно, правда?

А вот, гляди — Чубайс// А вот — вот это да!

С Пресветлым Рождеством нас поздравляет «Правда»!

Нет, лучше подожду — чтоб мыслить и страдать. ^

Ведь так, мой юный друг? Вот пухленький ведущий

программы «Смак» дает мне правильный совет

не прогибаться впредь пред миром этим злющим.

Ну, улыбнись, дружок! Потешно, правда ведь?

И странно, правда ведь ? И правда ведь, опасно ?

Не скучно ни фига! Таинственно скорей.

Не то что хорошо, не то чтобы прекрасно —

Невероятно все и с каждым днем странней.

«Dahin! Dahin!» Уймись! Ей-богу, надоело.

Сюда, сюда, мой друг! Вот полюбуйся сам,

как сложен, преломлен, цветаст свет этот белый!

А тот каков, и так узнать придется нам!

Лень-матушка спасет. Хмель-батюшка утешит.

Сестра-хозяйка нам расстелить простыню.

Картина та еще! Все то же и все те же.

Сюжет — ни то, ни се. Пегас — ни тпру, ни ну.

Но глаз не оторвать! Но сколько же нюансов

Досель не знали мы, еще не знаем мы!

Конечно же, to be! Сколь велико пространство!

Как мало времени! Пожалуйста, уймись!

И коль уж наша жизнь, как ресторан вокзальный,

дана на время нам — что ж торопить расчет?

Упьюсь и обольюсь с улыбкою прощальной,

и бабки подобью, и закажу еще.

И пламень кто-нибудь разделит поневоле.

А нет — и так сойдет. О чем тут говорить?

На свете счастье есть. А вот покоя с волей

Я что-то не видал. Куда ж нам к черту плыть?

Итак, «Бодлер с неистовой Мариной нам указали путь». (Суда же? Нельзя не вспомнить стихотворения Шарля Бодлера в переводе Марины Цветаевой из сборника «Цветы зла» (это заключительное стихотворение в сборнике).

Смерть! Старый капитан! В дорогу! Ставь ветрило! Нам скучен этот край! О Смерть, скорее в путь! Пусть небо и вода — куда черней чернила, Знай — тысячами солнц сияет наша грудь!

Обманутым пловцам раскрой свои глубины! Мы жаждем, обозрев под солнцем все, что есть, На дно твое нырнуть — Ад или Рай — едино! В неведомую глубь — чтоб новое обресть!

Пришел час, когда Марина на главный вопрос, мучающий Кибирова, гамлетовский вопрос, «to be or not to be», ответила •not to be». Кто знает, как бы кончил жизнь Бодлер, если бы к паралич, который сразил его, 46-летнего, в расцвете славы?

Жизнь — ниспосланные человеку испытания. Порой это испытание становится мучительным, для Бодлера оно непереносимо, ежечасно он славит Небытие:

У нас в мозгу кишит рой демонов безумный,

Как бесконечный клуб змеящихся червей:

Вдохнет ли воздух грудь — уж Смерть клокочет в ней,

Вливаясь в легкие струей незримо-шумной.

Характерное для поэта состояние души в стихах Бодлера — это нежелание жить, Скука. В ней, в скуке, «странно слиты» «все исступления, безумства, искушенья; она весь мир отдаст на разрушенье, она поглотит мир одним своим зевком».

Не «туда, туда!» — говорит Кибиров а — «сюда, сюда, мой друг!» Прекрасен этот «свет белый», «сложен, преломлен». Жизнь многоцветна. И это многоцветие заманчиво, велико­лепно, какие бы тяготы ни выпали тебе на долю, куда бы тебя ни бросала судьба: в коммуналку, в общежитие, в больницу...

Уже в самом начале стихотворения Кибиров ищет под­держки у спасительного Пушкина: «Но, други, умирать, я что-то не хочу» («Но не хочу, о други, умирать, я жить хочу, чтоб мыслить и страдать»). В конце стихотворения он снова обра­щается к нему:

На свете счастье есть. А вот покоя с волей Я что-то не видал. Куда ж нам к черту плыть?

Да, жить нелегко. Да, покоя и свободы не было, нет и не будет. Но надо жить и творить. И вечный смысл, вечное ве­ликое начало в жизни — Любовь. Она с тобой, она — в тебе, пока ты жив. И пока она с тобой — ты жив. В том же номере журнала «Знамя» вслед за только что прочитанным нами сти­хотворением, вслед за вопросом «Куда ж нам к черту плыть?» напечатано еще одно стихотворение без названия.

Объективности ради мы запишем в тетради: Люди — гады, и смерть неизбежна. Зря нас манит безбрежность или девы промежность. Безнадежность вокруг, безнадежность.

Впрочем, в той же тетради я пишу Христа ради:

Ну не надо, дружок мой сердешный.

Вихрь кружит центробежный,

мрак клубится кромешный...

Ангел нежный мой, ангел мой нежный!

Слава Богу, побеждает Любовь, побеждает душевное здоро­вье. Проблема, с которой мы столкнулись, читая «Новые сти­хи» Тимура Кибирова, с начала XX века стала центральной в истории нашей философской и художественной мысли. Можно предложить учащимся прочитать (или перечитать) третью главу из книги русского философа Юрия Николаевича Давыдова «Этика любви и метафизика своеволия». Глава эта («Страх смерти и смысл жизни») посвящена главным образом «Испове­ди» Льва Николаевича Толстого. Толстой утверждал, что «не­выносимый страх смерти» — это результат осознания бессмыс­ленности жизни и преодоление этого страха — в «прорыве» к другим людям, а «прорыв» этот дается только любовью. С ее помощью человек обретает «истинный смысл жизни».

Закончить занятие можно беседой о личности поэта, с ко­торым мы познакомились. Предоставляем учащимся слово для рассказа о том, что они узнали о нем из его стихотворений.

ИОСИФ БРОДСКИЙ

Творчество Бродского вызывает споры, по-разному вос­принимают его и юные, и зрелые любители поэзии. Одним его произведения кажутся чересчур сложными (еще более слож­ными, чем творения Пастернака), другие эти произведении читают, перечитывают, заучивают наизусть, твердят их про себя и вслух. Безусловно, перед нами значительнейшее явле­ние в литературе XX веха, явление истинного, оригинального Поэта. Посвящаем ему в выпускном классе 3—4 урока.

На первом уроке должно состояться знакомство с биогра­фией и личностью Бродского. Может быть, кто-то из учащих­ся пожелает самостоятельно подготовить сообщение. Возмож­но и групповое задание. Если так не случится, учитель берет эту миссию на себя.

Иосиф Александрович Бродский родился в Ленинграде 24 мая 1940 года в скромной семье среднего достатка. Отец его, Александр Иванович, был фотожурналистом, мать, Мари! Моисеевна, — бухгалтером. Когда началась Великая Отече­ственная война, отец был мобилизован и служил на флот* корреспондентом. Мать и годовалый Иосиф голодали во вре­мя блокады в осажденном городе, в конце войны ненадолго (на один год) они были эвакуированы в Череповец, затем вер­нулись в Ленинград, где и встретили День Победы, стоя на берегу Невы у Литейного моста и глядя на праздничный салют (это одно из детских воспоминаний поэта). Учился Иосиф разных школах, так как жил то в одном, то в другом микрорайоне. Вначале у него была вполне обычная биография со­ветского ребенка: дома научили читать (к чтению он пристрас­тился), затем отдали в школу.

62

вать множество предметов, независимо от своих наклонностей и интересов. Десятилетнее образование было обязательным, но Иосиф своевольничал, после 7-го класса он оставил школу и пытался поступить во Второе Балтийское училище, где гото­вили подводников (он бредил флотом, романтикой морской службы), однако его не взяли по состоянию зрения (астигма­тизм левого глаза). Он вернулся было в школу, но не закончил ее (школа ему опротивела) и в 15 лет пошел работать фрезеровщиком на завод «Арсенал».

Поиски своего назначения были мучительны. Решив стать в будущем врачом, он отправился работать в морг, где был по­мощником прозектора (анатомировал трупы). Затем пришлось сменить не одну профессию.

«Я работаю с пятнадцати лет. Я имею профессии фрезе­ровщика, техника, геофизика, кочегара, матроса, санитара, фотографа. Я работал в геологических партиях в Якутии, на Беломорском побережье, на Тянь-Шане, в Казахстане. Все это зафиксировано в моей трудовой книжке». Так писат Бродский в 1963 году. К этому времени он уже сложился как профессио­нальный поэт. Писать стихи он начал с 1957 года и вскоре ока­зался в кружке молодых поэтов, который сложился вокруг Анны Андреевны Ахматовой (Евгений Рейн, Анатолий Най-ман, Дмитрий Бобышев и Иосиф Бродский). «На всех нас, как некий душевный загар, что ли, лежит отсвет этого сердца, это­го ума, этой нравственной силы и этой необычайной щедрос­ти, от нее исходивших», — вспоминал он впоследствии. Лет­няя работа в геологических экспедициях давала Бродскому за­работок, позволявший всю зиму заниматься самообразованием и литературным трудом. Он изучил английский язык и перево­дил стихи английских поэтов XVII века, изучал также славянс­кие языки (польский, сербохорватский, чешский).

Известности поэта предшествовала травля. В газете «Ве­черний Ленинград» 29/Х1-1963 года появился фельетон «Око­лолитературный трутень». Бродского обвиняли в сознательном Уклонении от общественно полезного труда, что было в ту пору уголовно наказуемо. В стихах Бродского не было ничего антисоветского. Но он раздражал. Он был оригинален, непо­хож на других и уж, конечно, в стихах не славил страну, «где так вольно дышит человек».

В 1964 роду было сфабриковано обвинение. Бродского аре­стовали, содержали гюд стражей, и состоялся судебный про­цесс, беспрецедентный с точки зрения нарушения прав челове­ка на свободный выбор интеллектуальной деятельности.

Процесс был подробно записан присутствовавшей в зале судебного заседания писательницей Ф.А. Вигдоровой, эта за­пись была издана за рубежом, а в Ленинграде ходила по рукам в так называемом «самиздате» (отпечатанная на пишущей ма­шинке).

Из стенограммы, сделанной во время суда Вигдоровой.

Судья. Отвечайте, почему вы не работали?

Бродский. Я работал, я писал стихи.

Но это же не мешало вам трудиться?

А я трудился. Я писал стихи.

А кто признал, что вы поэт? Кто причислил вас к по­этам?

Никто... А кто причислил меня к роду человеческому?

Что вы сделали полезного для Родины?

Я писал стихи. Это моя работа. Я убежден... Я верю в то, что то, что я написал, сослужит людям службу и не только сейчас, но и будущим поколениям.

Гражданин Бродский, вы работали от случая к случаю. Почему?

Я уже говорил. Я работал все время. Штатно. А потом писал стихи. (С отчаянием.) Это работа — писать стихи!

Сорокин (общественный обвинитель). Можно ли жить на те суммы, что вы зарабатываете?

Бродский. Можно. Находясь в тюрьме, я каждый вечер рас­писывался в том, что на меня израсходовано 40 копеек. А я зарабатывал больше, чем 40 копеек в день.

Но надо же одеваться, обуваться.

У меня один костюм — старый, но уж какой есть. Бродский был приговорен «за тунеядство» к пяти годам

ссылки в Архангельскую область «с обязательным привлечением к физическому труду».

***

А. Буров — тракторист — и я, сельскохозяйственный рабочий Бродский, мы сеяли озимые — шесть га.

Я созерцал лесистые края

и небо с реактивною полоской,

и мой сапог касался рычага.

Топорщилось зерно под бороной, и двигатель окрестность оглашен. Пшют меж туч закручивал свой почерк. Лицом в поля, к движению спиной, я сеялку собою украшал, припудренный землицею, как Моцарт.

Это стихотворение было написано в августе 1964 г. Брод­ский пробыл в ссылке полтора года. А между тем в Амери­ке была издана книга его стихов «Стихотворения и поэмы». В России началась борьба за отмену несправедливого приго­вора. Ее вели К. Чуковский, С.Я. Маршак, Ю.П. Герман, А.Т. Твардовский, К.Г. Паустовский и, конечно, А.А. Ахмато­ва. Их усилия увенчались успехом.

В сентябре 1965 года Бродский был освобожден из ссылки и вернулся в Ленинград. Полтора года тяжелой физической работы и беспросветного существования, полтора года разлуки с родными, друзьями остались позади. Но свободным и счаст­ливым Иосиф себя не. чувствовал. Возможности печататься и выступать со своими стихами не было. В 1970 году вторая кни­га его стихов (она называлась «Остановка в пустыне») вышла опять в США. Анны Андреевны Ахматовой уже не стало (она умерла в 1966 году). И Бродский принимает решение. 4 июня 1972 года он покинул Россию, эмигрировал в Америку. В Со­единенных Штатах он прожил 24 года. Жизнь на чужбине по­началу складывалась трудно, но возможность писать и печа­тать свои произведения искупала все. В течение многих лет он преподавал курс англо-американской литературы в одном из Университетов Америки, писал стихи на русском и английском языках, сам переводил свои стихи с русского на английский, издавал одну за другой книги («Конец прекрасной эпохи», •Часть речи», «Урания» и другие). В 1986 году его английская книга «Less than one» была признана лучшей литературно-критической книгой года в Америке. В 1987 году он стал нобелев­ским лауреатом, а в 1992 году Поэтом-Лауреатом США. В Рос­сии в эти годы впервые были напечатаны сборники стихов

Бродского: «Осенний крик ястреба. Стихотворения J 962— t 1989 гг.» (Л., 1990), «Часть речи. Избранные стихи 1962-1989 гг.» (М.( 1990), «Холмы. Большие стихотворения и поэмы» (СПб., 1991), «К Урании» (1992). В начале 90-х годов по. явилось пятитомное собрание сочинений Бродского, содержа­щее не только стихи, но и переводы, эссе и драматические произведения.

В Соединенных Штатах Бродский перенес два инфаркта. В апреле 1996 г. он внезапно скончался от третьего сердечного приступа.

Похоронен Бродский был (по его личному завещанию) в Венеции, которую он любил, так как ее каналы и некоторые улицы напоминали ему родной Петербург. Трудно однозначно ответить на вопрос, почему он так и не побывал в Петербурге в начале 90-х. Должно быть, воспоминания причиняли боль (родителей уже не было в живых).

В 1993 г. журналист, бравший у него интервью, спросил: «Скажите, почему вы назвали свею дочь Анна Александра Ма­рия?»

Бродский ответил: «Анна — это в честь Анны Андреевны Ахматовой, Александра — в честь моего отца, Мария — в честь моей матери и в честь моей жены, которую тоже зовут Мария».

В своей «Нобелевской лекции» Иосиф Бродский так опре­делил, существо творчества, его главную особенность: «Если искусство чему-то и учит, то именно частности человеческого существования». Оно «поощряет в человеке именно его ощущение индивидуальности, уникальности, отдельности, пре­вращая его из общественного животного в личность».

Уже ранние стихотворения Бродского производят впечат­ление уникальных. Они не посвящены ни любимой или другу как этого требует интимная лирика, ни теме народного счас­тья или теме борьбы за свободу, что характерно для гражданс­кой лирики, лирический герой не увлекает нас задушевными признаниями. Лирический герой Бродского поражает напряженностью философской мысли, стремлением понять и исследовать окружающий мир, отсюда и сила чувства.

С первых шагов Бродский был убежден в своем назначении, в своей поэтической уникальности. Поэтому он разгов*

рквает на равных с крупнейшими поэтами своего времени. Это отчетливо видно, когда читаешь его стихи, адресованные Анне Андреевне Ахматовой. К ней он обращается не раз, каж­дое такое стихотворение- помечено: «А.А.», или «АА.А.», или «А.А. Ахматовой», или «Анне Ахматовой». Он уверен, что она поймет все. Ей он рассказывает, как рождается его стих, из чего он складывается:

Не жаждал являться дол срока, он медленно шел по земле, он просто пришел издалека и молча лежит на столе. Потом он звучит безучастно и тает потом на лету. И вот, как тропинка с участка, выводит меня в темноту.

Так же («на равных») он говорил с каждым прочитанным им писателем, определяя свое место среди них. А читал запо­ем. И русскую, и иностранную классику.

Предлагаем учащимся прочесть самостоятельно одно из ранних стихотворений (1957—1962 гг.), уловить его интонаци­онные особенности, проследить диалог поэта со своими пред­шественниками и современниками.

Ранний Бродский

Стихи о принятии мира

Все это было, бьихо.

Все это нас палило.

Все это лило, било,

вздергивало и мотало,

и отнимало силы,

и волокло в могилу,

и вталкивало на пьедесталы,

а потом низвергало,

а потом — забываю, а потом — вызывало на поиски разных истин, чтоб начисто заблудиться в жидких кустах амбиций, в дикой грязи прострации, ассоциаций, концепций и — просто среди эмоций.

1958

Первая строка сразу заставляет вспомнить о стихотворе­нии Александра Блока:

Все это было, было, было, Свершился дней круговорот. Какая ложь, какая сила Тебя, прошедшее, вернет?

Стихи Блока тоже можно назвать «стихами о принятии мира». В начале стихотворения запечатлены трагизм человече­ского существования, безжалостность времени, неизбежность j ухода в небытие. Мир трудно принять таким, какой он есть.''

Иль в ночь на Пасху, над Невою, Под ветром, в стужу, в ледоход — Старуха нищая клюкою Мой труп спокойный шевельнет?

Иль просто в час тоски беззвездной В каких-то четырех стенах, С необходимостью железной Усну на белых простынях?

«Восторг души первоначальный» ничто не в силах вернут* поэту, но все же Блок в конце стихотворения выражает надеж­ду на то, что жизнь имеет глубокий, скрытый от человек* смысл:

Но верю — не пройдет бесследно Все, что так страстно я любил, Весь трепет этой жизни бедной. Весь этот непонятный пыл!

Бродский еще очень молод. Стихотворение написано в 1958 году. Ему 18 лет. Он принимает мир таким, каков он есть, потому что другого нет. При этом он видит всю его непригляд­ность — нет красоты, нет величия:

Но мы научились драться

и научились греться

у спрятавшегося солнца

и до земли добираться

без лоцманов, без лоций,

но — главное — не повторяться.

Нам нравится постоянство.

Нам нравятся складки жира

на шее у нашей мамы,

а также наша квартира,

которая маловата

для обитателей храма.

Убогие квартиры, «складки жира на шее мамы» (беспо­щадная старость), «шорох ситца» и «грохот протуберанца».

И в общем планета похожа «на новобранца, потеющего на марше». Будничной, жестокой метафорой заканчивается сти­хотворение. Юный Бродский в диалоге с Блоком «не повторя­ется» («главное — не повторяться»), он верен себе.

В стихах Блока — кровоточащие чувства, в стихах Брод­ского преобладает аналитическая мысль, отсюда эти длинные периоды. Вся первая строфа — длинное сложное предложе­ние, которое кажется бесконечным.

«Стихи поп эпиграфом»

Стихотворение это (также 1958 года) записано лесенкой, что удивительно нехарактерно для Бродского. По ритмике и особенностям рифмы оно с первых строк воскрешает в нашей памяти Владимира Маяковского:

Каждый пред Богом

наг.

Жалок,

наг

и убог.

В каждой музыке

Бах, в каждом из нас

Бог. Ибо вечность —

богам. Бренность — удел быков...

Ну как тут не вспомнить «Наш марш»?

Дней бык пег. Медленна лет арба. Наш бог бег. Сердце наш барабан.

Как и у Маяковского, жесткий ораторский ритм держится в стихотворении Бродского на четкой мужской рифме (хотя обычно он строит стихи преимущественно на женских риф­мах). С великим, признанным Владимиром Владимировичем Иосиф Бродский говорит на равных; оставаясь в пределах его поэтики, спорит о главном: о человеке и Боге, о месте и роли каждого в жизни, истории, вечности. Богоборчество Маяковс­кого известно учащимся выпускного класса, они помнят о фи­нале поэмы «Облако в штанах» («Я думал — ты всесильный божище, а ты недоучка, крохотный божик»), Бродский пишет слово «Бог», в отличие от Маяковского, с заглавной буквы: «в каждом из нас Бог». И «Стихи под эпиграфом» названы так не случайно. Нужно внимательно прочитать этот эпиграф:

Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку.

В стихотворении звучит вызов полувековому богоборче­ству. Вызов тому философу, который воскликнул: «Бог умер» -и подталкивал земного человека взобраться на постамент.

Бренность — удел быков... Богово станет

нам сумерками богов.

Эти строчки и предыдущие:

В каждой музыке

В каждом из нас

Бах, Бог,

- заставляют вспомнить о «Рождении трагедии из духа му-ii <и» и «Сумерках богов» Фридриха Ницше.

Иосиф Бродский отвергает претензию человека занять место Бога. Об этом и эпиграф, и концовка стихотворения:

Юродствуй,

веруй,

молись!

Будь одинок,

как перст!.. ...Словно быкам —

хлыст, вечен богам

крест.

Бог вечен и непостижим. Это христианский Бог-Отец. Бродский, начиная с 1961 года, в конце декабря писал стихи, посвященные Рождеству Христову. Первое такое стихотворение — «Рождественский романс» («Плывет в тоске необъяснимой...») — можно прочитать в классе. Оно исполнено печали по неустроенному, оставленному Богом одинокому человек.

Плывет в тоске необъяснимой пчелиный хор сомнамбул, пьяниц. В ночной столице фотоснимок печально сделал иностранец, и выезжает на Ордынку такси с больными седоками, и мертвецы стоят в обнимку с особняками.

Слабая надежда теплится в душе поэта:

Твой Новый год по темно-синей волне средь шума городского

плывет в тоске необъяснимой, как будто жизнь начнется снова, как будто будут свет и слава, удачный день и вдоволь хлеба, как будто жизнь качнется вправо, качнувшись влево.

«Пилигримы»

Одно из самых известных стихотворений раннего Бродско­го было популярно уже в 60-е гг. Оно вписывалось в модную тогда поэзию землепроходцев, геологоразведчиков, скиталь­цев, не ищущих покоя, проводящих ночи не в уютной постели, а в палатке или у костра, с гитарой в руках. Не только семнад­цатилетние, но и вполне зрелые люди увлекались поэзией та­ких «бардов», как Юлий Ким, Александр Городницкий, Юрий Кукин, Евгений Клячкин.

На этом фоне «Пилигримы» Бродского воспринимались как поэтизация странствий и вечных исканий. Совсем забыва­лось при этом, что странствуют у Бродского не геологоразвед­чики, а пилигримы (паломники, ищущие Бога).

Читаем стихотворение (в 60-е годы оно исполнялось иног­да под гитару, на разные мотивы). Обращаем внимание на особую организацию стихотворной речи: у Бродского слож­нейший синтаксис, до него характерный лишь для прозы не­которых писателей (множество придаточных и вставных кон­струкций, которые, возникая, оттесняют главные). Речь стано­вится экспрессивной, захлебывающейся, как будто поэт стремится вместить в одну фразу целый мир, встающий на его | пути: |

За ними поют пустыни,

вспыхивают зарницы,

звезды встают над ними,

и хрипло кричат им птицы:

что мир останется прежним,

да, останется прежним,

ослепительно снежным

и сомнительно нежным,

мир останется лживым,

мир останется вечным, может быть, постижимым, но все-таки бесконечным. И значит, не будет толка от веры в себя да в Бога. ....И значит, остались только иллюзия и дорога.

Зрелый Бродский пойдет путем отказа от иллюзий. Этот приведет его к философии, которую литературовед С. Лурье назовет «правдой отчаяния».

Но ранний Бродский еще не отказался от иллюзий. У него есть и надежда:

И быть на земле закатам,

и быть на земле рассветам.

Удобрить ее солдатам.

Одобрить ее поэтам.

Всего через год (в 1959) Бродский написал стихотворение «Одиночество». В нем уже не чувствуется переклички с кем-то а великих поэтов. Автор — наедине с самим собой: не в толпе пилигримов и не в диалоге с признанным мыслителем. Начинается отказ от иллюзий:

Когда теряет равновесие

твое сознание усталое,

когда ступеньки этой лестницы

уходят из-под ног,

как палуба,

когда плюет на человечество

твое ночное одиночество, —

ты можешь

размышлять о вечности

и сомневаться в непорочности

идей, гипотез, восприятия

произведения искусства

и — кстати — самого зачатия

Мадонной сына Иисуса.

Поэт цепляется за какую-либо возможность сохранить равновесие, интерес к жизни.

Но лучше поклоняться данности

с глубокими ее могилами,

которые потом,

за давностью,

покажутся такими милыми.

«Данности» оказываются неприглядными.

Да. Лучше поклоняться данности

с убогими ее мерилами,

которые потом,

до крайности,

послужат для тебя перилами

(хотя и не особо чистыми),

удерживающими в равновесии

твои хромающие истины

на этой выщербленной лестнице.

1959

Неприглядна «выщербленная лестница» жизни, грязные перила, которые помогают удержаться на ногах, неприглядны и компромиссы с «убогими мерилами» бытия. Но это дано. Другого не дано.

Некоторые учащиеся приходят к заключению, что Брод­ского «трудно любить», «слишком много горького», «так мало ярких красок», «он беспощаден».

И еще одно стихотворение хотелось бы обязательно про­читать на уроке, посвященном раннему творчеству Иосифа Бродского. Это стихотворение —

«Определение поэзии» Памяти Федерико Гарсиа Лорки

Эпиграфа нет. Взамен эпиграфа — пояснение автора: «Су­ществует своего рода легенда, что перед расстрелом он увидел, как над головами солдат поднимается солнце. И тогда он про­изнес: «А все-таки восходит солнце». Возможно, это было на-

стихотворения». Федерико — романтик, он видел на­учение поэта в способности запечатлевать прекрасное и, всего, прекрасные картины живой природы, роскошные пейзажи Испании, рождающие высокие чувства («Если б <ог по луне гадать», «Раздумья под дождем», «Солнце село», ((елтая баллада», «Луна восходит» и др.).

Стихотворения Бродского, как и многие элегии Лорки, построено на анафоре: каждая строфа начинается словом «запоминать» (или «запоминать пейзажи»), В начале стихотворения:

Запоминать пейзажи

за окнами в комнатах женщин, за окнами в квартирах

родственников, за окнами в кабинетах

сотрудников. Запоминать пейзажи

за могилами единоверцев.

и т.д., и т.п.

А в конце:

Лунной ночью

запоминать тяжелые речные волны,

блестящие, словно складки поношенных

брюк.

А на рассвете запоминать белую дорогу,

с которой сворачивают конвоиры, запоминать,

как восходит солнце

над чужими затылками конвоиров.

1959

Александр Кушнер, известный петербургский поэт, высо-^ ценивший Бродского, назвал его однажды «поэтом роман-веского сознания». Это вызвало возражения других исследо-|-елей. «Странный романтизм, — говорит Самуил Лурье. — ■з иллюзий, без героя, без "я"'». Бродский запоминает пейзажи как они есть: под его пером они теряют возвышенные чер­ты, становятся будничными и неприглядными.

Стихотворение Бродского «Элегия», написанное 10 декаб­ря 1960 года начинается так:

Издержки духа — выкрики ума и логика, — вы явно хороши, когда опять белесая зима бредет в полях безмолвнее души.

У Бродского «выкрики ума и логика» господствуют над чувствами. Зима — всегда состояние неподвижности, внутрен­ней скованности, безмерной усталости и природы и человека. Состояние покоя, близкого к смерти.

Стихотворение «Элегия» заканчивается так:

Бездумные и злобные поля! Безумна и безмерна тишина их. То не покой, то темная земля об облике ином напоминает.

Какой-то ужас в этой белизне. И вижу я, что жизнь идет как вызов бесславию, упавшему извне на эту неосознанную близость.

Анатолий Найман, отвечая на вопросы В. Полухиной 13 июля 1989 г. в г. Нотингене, где происходила конференция памяти Ахматовой, сказал: «У кого как получается. У Ман­дельштама получалась лирика первыми двумя словами. Берет сердце в горсть и начинает мять его. У Бродского другая ли­ния». А между тем Бродский не раз называл Мандельштам* (как и Ахматову) в числе своих любимых поэтов. Какая %{ «другая линия» была у него?

Можно предоставить учащимся самостоятельно сопоста­вить раннего Мандельштама и раннего Бродского. А затем от­ветить на вопрос, что характерно для пейзажей Бродского. Что значило для него веление сердца (или ума?) «запоминать пей­зажи»?

Зрелый Бродский

Уже читая ранние стихи Иосифа Бродского, мы говорили о преобладании «ума и логики» в его лирике, но это не лишает ее страстности. Не случайно Бродский сказал: «выкрики ума и логика». «Выкрики» захватывают, волнуют читателя.

Зрелый Бродский становится более холодным и жестким. Он чувствует неотвратимость изменений, которые в нем происходят.

Почти элегия

В былые дни и я пережидал

холодный дождь под колоннадой Биржи.

И полагал, что это — Божий дар.

И, может быть, не ошибался. Был же

и я когда-то счастлив. Жил в плену

у ангелов. Ходил на вурдалаков.

Сбегавшую по лестнице одну

красавицу в парадном, как Иаков,

подстерегал.

Куда-то навсегда

ушло все это. Спряталось. Однако

смотрю в окно и, написав «куда»,

не ставлю вопросительного знака.

И только ливень в дремлющий мой ум. как в кухню дальних родственников-скаред, мой слух об эту пору пропускает: не музыку еще, уже не шум.

1968

Элегия — излюбленный жанр Бродского. Во второй поло­тне 60-х годов изменяется ее ритмический строй. Нет музыкальной организации стиха (ни ассонансов, ни аллитераций), порою исчезает рифма.

Элегия

Однажды этот южный городок был местом моего свиданья с другом;

Мы оба были молоды и встречу назначили друг другу на молу,

сооруженном в древности; из книг мы знали о его существовании.

Немало волн разбилось с той поры. Мой друг на суше захлебнулся

мелкой, но горькой ложью собственной; а я пустился в странствия.

И вот я снова

стою здесь нынче вечером. Никто меня не встретил.

Да и самому мне некому сказать уже: приди туда-то и тогда-то.

Вопли чаек.

Плеск разбивающихся волн. Маяк, чья башня привлекает

взор скорей фотографа, чем морехода. На древнем камне я

стою один, печаль моя не оскверняет древность — усугубляет.

Видимо, земля воистину кругла, раз ты приходишь

туда, где нету ничего, помимо воспоминаний.

1968

Эти белые стихи — скорее ритмизованная проза. К стихам их приближает, пожалуй, только частая инверсия.

В 1972 году поэт расстался с Родиной. Вначале было мучи­тельно одиноко. И часто охватывало чувство отчаяния. Его ис­точник — ностальгия по стихии русской речи.

...и при слове «грядущее» из русского языка выбегают мыши, и всей оравой отгрызают от лакомого куска памяти, что твой сыр дырявой.

После стольких зим уже безразлично, что или кто стоит в углу у окна за шторой, и в мозгу раздается не неземное «до», но ее шуршание. Жизнь, которой, как дареной вещи, не смотрят в пасть, обнажает зубы, при каждой встрече. От всего человека вам остается часть речи. Часть речи вообще. Часть речи.

В 1977 году Бродский подводит итоги пятилетнему пребы-анию за рубежом. Стихи так и называются: «Пятая годовщи­на (4 июня 1977)». Это большое и горькое стихотворение на-шсано терцинами (правда, по рифмовке отличающимися от ^рцин «Божественной комедии» Данте).

Из своего «далека» поэт вспоминает страну, в которой вы-ж, жил и которую оставил.

Там слышен крик совы, ей отвечает филин. Овацию листвы унять там вождь бессилен. \ Простую мысль, увы, пугает вид извилин.

Там украшают флаг, обнявшись, серп и молот. ; Но в стенку гвоздь не вбит и огород не полот. Там, грубо говоря, великий план запорот.

Других примет там нет — загадок, тайн, диковин.

Пейзаж лишен примет и горизонт неровен.

Там в моде серый цвет — цвет времени и бревен.

Это одно из немногих стихотворений Бродского, в кото-Ш поэт вступает в прямой диалог с советской действительностью. И диалог этот носит гражданственный, политический зракгер. Стихи исполнены не гнева, а печали.

Я вырос в тех краях. Я говорил «закурим» их лучшему певцу. Бьы содержимым тюрем. Привык к свинцу небес и к айвазовским бурям.

Там, думал, и умру — от скуки, от испуга. Когда не от руки, так на руках у друга. Видать, не рассчита,г. Как квадратуру круга.

Здесь, в Америке, нет ни привычного неба, ни привычно­го моря, ни близкого друга. Но есть главное для Бродского-поэта — возможность писать:

Скрипи, мое перо, мой коготок, мой посох. . И заканчивается стихотворение так:

Мне нечего сказать ни греку, ни варягу. Зане не знаю я, в какую землю лягу. Скрипи, скрипи, перо! переводи бумагу.

Позже, через три года, в день своего сорокалетия (24 мая 1980 г.) Бродский подводит итог всему, что дала ему жизнь. Стихотворение, написанное в этот день, — одно из лучших в наследии Бродского. Им открывается третий том сочинений Бродского, изданный в Петербурге в 1994 году.

Я входил вместо дикого зверя в клетку,

выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,

жил у моря, играл в рулетку,

обедал черт знает с кем во фраке.

С высоты ледника я озирал полмира,

трижды тонул, дважды бывал распорот.

Бросил страну, что меня вскормила.

Из забывших меня можно составить город.

Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна;

надевал на себя, что сызнова входит в моду,

сеял рожь, покрывал черной толью гумна

и не пил только сухую воду.

Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,

жрал Xjie6 изгнанья, не оставляя корок.

Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;

перешел на шепот. Теперь мне сорок.

Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной

Только с горем я чувствую солидарность.

Но пока мне рот не забеги глиной,

из него раздаваться будет лишь благодарность.

24 мая 1980'

Стихотворение замечательно как по глубине поэтического чувства, так и по силе образной системы и мощи языка, орга­нически сочетающего сленг («выжигал свой срок и кликуху в бараке») и просторечие («обедал черт знает с кем во фраке») : высокой метафоричностью («впустил в свои сны вороне­ный зрачок конвоя»). Порой они сливаются воедино так, ;:то их трудно разделить («слонялся в степях, помнящих вопли j-унна»).

Прочитав это стихотворение, мы невольно вспоминаем притчу из Священного Писания. Притчу о праведном Иове, история страданий которого излагается в «учитель­ной» книге Ветхого Завета. Она так и называется: «Книга Нова».

Господь считает Иова одним из самых благочестивых сы­новей своих и жаловал. У Иова было семь сыновей и три доче­ри и очень большое богатство. Сатана предложил Богу испытать Иова, отнять все, что у него есть. «Благословит ли он себя?» В непродолжительное время Иов лишился всего имущества и всех детей. Однако он терпеливо перенес все испыта­ния и сказал: «Наг я вышел из чрева матери своей, наг и воз­вращусь. Господь дал, Господь и взял, и будет имя Господне благословенно». Сатана получил от Бога разрешение еще сильнее испытать Иова и поразил его тело «проказою лютою ;Я подошвы ноги его по самое темя». Но Иов остался твердым И непоколебимым в вере. Господь вознаградил его: он получил здоровье и богатство, новую семью, детей, внуков и правнуков N дожил до 140 лет.

В стихотворении «Я входил вместо дикого зверя в клетку» сорокалетний поэт рассказал об испытаниях, которые приготовила ему жизнь: о потерях (покинув родину, он потерял всех близких: родных, друзей и любимую женщину); он жил не так, как хотел, а так, как складывалась судьба. А судьба складывается независимо от нашей воли — по Божьему промыслу. Стихотворение Бродского более трагично, чем притча об Иове: нет благополучного исхода, нет надежды на то, что ему будет возвращено утраченное. И все же: «Но пока мне рот не забили глиной, из него

Сдаваться будет лишь благодарность». Мужественная по-

Можно сопоставить только что прочитанное стихотворение Бродского со стихотворением петербургского поэта Алек­сандра Кушнера «Времена не выбирают, в них живут и умирают...».

Времена не выбирают,

В них живут и умирают.

Большей пошлости на свете

Нет, нем клянчить и пенять,

Будто можно те на эти,

Как на рынке, поменять.

Что ни век, то век железный.

Но дымится сад чудесный,

Блещет тучка. Я в пять лет

Должен был от скарлатины

Умереть, живи в невинный

Век, в котором горя нет.

Ты себя в счасливцы прочишь,

А при Грозном жить не хочешь?

Не мечтаешь о чуме

Флорентийской и проказе?

Хочешь ехать в первом классе,

А не в трюме, в полутьме?

Что ни век, то век железный,

Но дымится сад чудесный,

Блещет тучка; обниму

Век мой, рок мой на прощанье.

Время — это испытанье.

Не завидуй никому.

Крепко тесное объятье.

Время — кожа, а не платье.

Глубока его печать.

Словно с пальцев отпечатки,

С нас — его черты и складки,

Приглядевшись, можно взять.

По идейному содержанию это стихотворение близко про­читанному стихотворению Бродского.. Но бросается в глаза и различие. Кушнер утешает. По его представлению, человече-;тво идет вперед путем .прогресса (и научно-технического, и интеллектуального), и каждый из нас — частица этого движе­ния. Времена не выбирают. Но, оглядываясь назад, мы видим, как прекрасно наше время, какие испытания оно преодолело, как далеко ушло по сравнению с прошлым. У Бродского время безжалостно. Оно, увы, никак не связано с прогрессом. И если у Кушнера «дымится сад чудесный, блещет тучка», то у зрело­го Бродского сама природа становится все более безжалостной и одноцветной.

Бродский о будущем человечества.

Стихотворение «Fin de siecle» («конец века» — франц.) написано в 1989 году. Оно начинается пророчеством: «Век скоро кончится, но раньше кончусь я». Просим учащихся про­читать стихотворение и выписать из него суждения, содержа­щие сжатую характеристику XX века.

«Мир больше не тот, что был...»

«Теперь всюду антенны, подростки, пни

вместо деревьев...»

«В кафе не встретишь сподвижника...»

«Всюду полно людей,

стоящих то плотной толпой,

то в виде очередей...»

« Тиран уже не злодей,

но посредственность...».

«Также автомобиль

больше не роскошь, но способ выбить пыль

из улицы...» «Пространство заселено...»

Просим учащихся определить пафос этого стихотворения, •Равную мысль автора своими словами.

Время уходит безвозвратно и поглощает, уносит, стирает с лица земли все истинно ценное, и прежде всего единствен­ность, неповторимость личности, ее своеобразие. Все гибнет во множественном числе. Ни простое пятно, ни человека вы в одном экземпляре не встретите: они размножаются «под ко­пирку», тиражируются. Все чистое и искреннее (наше «спаси», «не мучь», «прости») расценивается как устаревшее, «ретро». Земля густо заселена, ничего яркого, манящего не встречает глаз:

Только одни моря невозмутимо синеют, издали говоря то слово «заря», то — «зря».

Вот этот безутешный взгляд на свой век и назвал Самуил Лурье «правдой отчаяния». Это пафос многих стихотворений Бродского 80-х годов. Одно из них — «Сидя в тени» (из сбор­ника «Урания») — заслуживает особенного внимания.

В ветреный летний день поэт смотрит на детей, играющих в саду. Их игры свирепы. Плач безутешен и неистов. Они не­красивы. Их много, А дальше будет еще больше. Происходит бессмысленное накопление биомассы (человеческих туш). Че­ловечество утонет в собственном мясе.

Прошли эпохи единственности чувства, единственности выбора, единственности любви:

Ваши развив черты, ухватки и голоса (знак большой нищеты природы на чудеса), выпятив челюсти, лоб, дети их исказят собственной злостью — чтоб не отступать назад.

В этом и есть, видать, роль материи во времени — передать все во власть ничего.

чтоб заселить верто­град голубой мечты, разменявши ничто на собственные черты.

Учащиеся по-разному воспринимают пафос таких произ­ведений Бродского, как только что прочитанные «Сидя в тени» и «Fin de siecle». Одним они кажутся беспросветно мрач-i ными, лишающими надежды, но другие слышат в стихах | Бродского грозное предупреждение, крик о том, как трудно I сохранить на планете, население которой все растет и уже ; превышает 6 миллиардов, то, что составляет представление о величии человека. И те, и другие отстаивают свою точку зре­ния, обращаясь к текстам стихотворений. Есть своя точка зре­ния и у учителя. Счастье, если он видит своих учеников краси-i выми (такими разными, живыми и талантливыми) и может сказать об этом. И о том, как важно беречь в себе все лучшее, неповторимое, исключительное и вместе с тем беречь землю и общность людей на земле. Как страшно одиночество!

Об этом — «выкрики ума и логика» Бродского. Есть у него незаконченная поэма «Столетняя война». Она была впервые напечатана в журнале «Звезда» № 1 за 1999 год. Поэма не име­ет никакого отношения к реальной Столетней войне (войне между английскими и французскими королевскими домами в XIVXV вв.) Речь идет о трагедии многовекового самоуничто­жения людей и истребления Земли. По холмам скачет гонец, тщетно пытающийся предотвратить эту трагедию. Земля гиб­нет. Гибнет все живое и прекрасное: люди, птицы, холмы, ку­сты, звезды. Уцелевшие люди превращаются в острова и ищут «друг друга весь свой век во мгле».

Одна земля, одна земля всегда была у нас — и вот ее не стало. Мы острова — вокруг одна вода, и мы, склонясь, глядим в нее устало.

«Человек смотрит в водное зеркало, где должен отражать-:я Божий Лик, — пишет Яков Гордин, подготовивший текст поэмы к печати, — но видит только собственное одинокое отражение. Он остался один в мире». Пафос «Столетней войны» как и многих других произведений Бродского, — «крушен^ привычной спасительной иллюзии».

А что важнее для человечества — иллюзии или правда, -на этот вопрос каждый читатель отвечает сам и по-своему.

Мы познакомились с философской лирикой Бродского. Впрочем, познакомились ли? Может быть, только прикосну­лись к ней. Он начал писать в середине века и уже тогда (в 1960 году) назвал свое творчество «выкриками ума». Таким оно и осталось до конца века.

Он ощущал свою жизнь как часть истории человечества, но не чувствовал себя ее творцом, демиургом, а был своеоб­разной кинокамерой (или телекамерой), которая запечатлева­ет время и пространство. Но время безжалостно уходит, посте­пенно стираются его черты, не остается ничего. А простран­ство — бесконечно. Оно дробится под пристальным взглядом.

Отсюда большой формат многих его стихотворений, «длин­ноты», в которых его часто обвиняли критики и литературове­ды. Но нам представляется, что эти «длинноты» были необхо­димы, как необходимы доказательства в логических конструк­циях (чем больше доказательств, тем лучше).

Да, Бродского трудно любить. Это беспощадный по отно­шению к жизни (и своей, и общечеловеческой) художник. Много горького в его стихах, мало сладкого.

Его нельзя никому из читателей навязывать. Но если кого-то взволновали его стихи и заставили задуматься, поэт оста­нется с ним надолго.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Приобщение к поэзии, обретение поэтического чувства, углубление поэтического переживания - все это не дается человеку сразу, по мановению ока. Приобщение к поэзии требует серьезной и целенаправленной работы учителя, особенно тогда, когда а речь идет о современной поэзии.

Знакомство с поэзией И.Бродского – краткий эпизод в серии уроков в выпускном классе, которая должна учащимся дать представление современном литературном процессе, о путях развития русской поэзии уже в двадцать первом веке. Естественным завершением такого знакомства может быть задание прочитать стихотворение И. Бродского «НА СТОЛЕТИЕ АННЫ АХМАТОВОЙ»

Страницу и огонь, зерно и жернова,

секиры острие и усеченный волос —

Бог сохраняет все; особенно — слова

прощенья и любви, как собственный свой голос.


В них бьется рваный пульс, в них слышен костный хруст,

и заступ в них стучит; ровны и глуховаты,

затем что жизнь — одна, они из смертных уст

звучат отчетливей, чем из надмирной ваты.


Великая душа, поклон через моря

за то, что их нашла, — тебе и части тленной,

что спит в родной земле, тебе благодаря

обретшей речи дар в глухонемой Вселенной.


Вопросы на проверку восприятия стихотворения:

1, Какие чувства вызывает это стихотворение?

2. Назовите слова и словосочетания, с помощью которых поэт это настроение.

3. Как создается ощущение напряженного биения мысли человека?

4. Что противопоставлено в стихотворении?

5. Как вы понимаете строки: «В них бьется рваный пульс, в них слышен костный хруст, и заступ в них стучит; ровны и глуховаты»?

6. Почему «глухонемой Вселенной»?

7. Определите проблематику и основную мысль стихотворения.

  1. Найдите в стихотворении метафоры. Как они раскрывают многозначный смысл высказывания?

Стихотворение вызвало живой отклик, выпускники с большим интересом прослушали его. Все учащиеся положительно отнеслись к произведению, правильно определили тон стихотворения, настроение автора, сумели объяснить, на основе чего они сделали свой вывод. Ответы учеников были заинтересоваными и эмоциональными.

Второе задание: прочитать отрывки из Нобелевской лекции И. Бродского, пересказать суть каждого из них, прокомментировать, подобрать стихотворные тексты, по-своему подтверждающие мысли, выраженные в публицистическом выступлении.

БИБЛИОГРАФИЯ.

  1. Бродский И. Сочи­нения: В 4-х тт. Т. 1-4. СПб., 1992. С. 14-15.

  2. Бродский И. А. Полторы комнаты // Новый мир. 1995.№ 2 С. 121-180.

  3. Бродский И. Избранные стихотворения 1957-1992 гг. М., 1994..

  4. Бродский И. Нобелевская лекция // Бродский И. Сочи­нения: В 4-х тт. Т. 1. СПб., 1992. С. 14-15.

* * *

  1. Квятковский А. Поэтический словарь. М., 1966.

  2. Краткая литературная энциклопедия. М., 1968. Т. 5. С. 363.



* * *

  1. Айзенберг М. Власть тьмы кавычек. // Материалы научно-практического семинара 3-5 октября 1996 года. Самара.1996. С. 31-43

  2. Венцлова Т. Развитие семантической поэти­ки // Литературное обозрение. 1996. № 3. С. 30.

  3. Вигдорова Ф. Судилище // Огонек. 1988. №49. С. 26-31.

  4. Гордин Я. Дело Бродского: история одной расправы по материалам Ф.Вигдоровой, И.Меттера, ар­хива родителей И.Бродского, прессы и по личным впе­чатлениям автора //Нева. 1989. №2. С. 134 -166;

  5. Затонский Д. Постмодернизм: гипотезы возникновения // Иностранная литература. 1996.№ 2.С. 196-203.

  6. Зверев А. Черепаха Кавзи // Вопросы литературы,1997. Май-июнь. С.323. ( о постмодернизме, есть библиография в сносках)

  7. « Идет бессмертье косяком…»// Конец века. 1996. 3 февраля.С.10.

  8. Казарина Т. Отечественный облик постмодернистской литературы Бродский И. А. Полторы комнаты // Новый мир. 1995.№ 2 С. 121-180.

  9. Кублановский Ю. Две реплики о времени и стихах // Новый мир. 1995. С. 200-208.

  10. Кулаков В. Стихи и время // Новый мир. 1995. № 8. С.200-21

  11. Кузнецов С. Распадающаяся амальгама // Вопросы литературы,1997. Май-июнь. С.323. ( есть библиография в сносках)

  12. Липовецкий М. Патогенез и лечение глухонемоты. Поэты и постмодернизм// Новый мир. 1992. № 7, С. 213-223.

  13. Л о т м а н Ю., Л о т м а н М. Между вещью и пу­стотой: Из наблюдений над поэтикой сборника Иосифа Бродского «Между вещью и пустотой» // Ю.Лотман. Избр. статьи: В 3 т. Т. 3. Таллинн, 1993. С.304.

  14. Материалы научно-практического семинара 3-5 октября 1996 г. Самара. 1996. С. 44-54.

  15. Нефагина Т.Л. Русская проза второй половины 90-х годов. М. 1999.

  16. П о л у х и н а В. Поэтический автопорт­рет Бродского // Звезда. 1992. № 5-6. С. 189.

  17. Сильман Т. Заметки о лирике, Л., 1977


* * *

  1. Богданова 0., Маранцман В.Г. Методика преподавания литературы. В 2 ч. 1994. С. 263-291.

  2. Маранцман В.Г. Анализ литературного произведения и читательское восприятие школьников. Л., 1976.

  3. Изучение литературы 19-20 вв. по новым программам. Сборник научно-методических статей СамОИПКРО. Самара. 1994. С. 25-45.

  4. Карсалова Е. «Стихи живые сами говорят... ». М., 1990.

  5. Макеева М. «Я верю, что я вернусь»: От­крытие поэзии И.Бродского // Вечерняя средняя школа. 1992. № 4-6. С. 40-43.

  6. Маранцман В. Труд читателя. М., 1986.

  7. Медведев В. Изучение лирики в школе. М., 1985.

  8. Разумовская А. Страна Бродсковия // Русская словесность, 2000. № 4. С.49-53.

  9. Рез 3. Изучение лирики в школе. Л., 1968.

  10. Рыбникова М. Очерки по методике литературного чтения. 3-е изд. М., 1985.

  11. Семанова М. Анализ художественного произведения: Художественное произведение в контексте творчества писателя. М., 1987.

  12. Якобсон Р. Психология художественного восприятия, М., 1964.

1 Здесь и далее при цитировании в скобках указывается номер источника по библиографическому списку и номер страницы данного источника.

2 Программа по литературе для старшей школы / Под ред. В.Г. Маранцмана. CПб., 1998. С.191-192.

3 Никифорова О.И. Психология восприятия художественной литературы. М., 1972. С.59.

4 Жабицкая Л.Г. Восприятие литературного произведения читателями школьниками . Кишинев, 1974. С.48.

5 Молдавская Н. Д. Воспитание читателя. М., 1969 . С.59.

6 Берхин Н.Б. Обучение и развитие на уроках литературы. 1995.

7 Маранцман В.Г. Анализ литературного произведения и читательское восприятие школьника. Л., 1974.

8 Молдавская Н.Д. Литературное развитие школьников в процессе обучения. М., 1976. С. 136-148.

9 Виноградов В.В. Поэтика русской литературы. М., 1976. С.103.

10 Литературоведческий энциклопедический словарь. М., 1989. С.674.

11 Хализев В.Е. Основы теории литературы. М., 1994. Ч.1. С.31.

12 Программа по литературе для старшей школы / Под ред. В.Г. Маранцмана. CПб., 1998. С.191-192.

13 Рез 3-Я. Изучение лирических произведений в школе. Л., 1968. С. 15-30.

14 Медведев В.П. Изучение лирики в школе. М.. 1985.

15 Маранцман В. Г. Труд читателя: от восприятия литературного произведения к ана­лизу. М., 1986.



Сценарий литературной гостиной (тема "Современная поэзия") в старших классах.
  • Русский язык и литература
Описание:

Этот  материал  несколько  лет  назад  я  получила   от  своей  коллеги. Тогда  я  еще  не  работала  в  старших  классах,  и  он  долго "пылился"  в  моем  компьютере. Теперь  я  использую  эту  лекцию  для  одготовки  к  урокам   литературы  или  внеклассным  мероприятиям (например,   литературной  гостиной). Вознесенский, Окуджава, Кибиров -  если  вы  говорите  на  уроке  об этих талантливых людях, надеюсь,  вам  поможет этот  материал.

Автор Малясова Елена Дмитриевна
Дата добавления 03.01.2015
Раздел Русский язык и литература
Подраздел
Просмотров 1488
Номер материала 21480
Скачать свидетельство о публикации

Оставьте свой комментарий:

Введите символы, которые изображены на картинке:

Получить новый код
* Обязательные для заполнения.


Комментарии:

↓ Показать еще коментарии ↓